Se vere: Кровь на двоих

— Зеленое! — Синее! — Зеленое! — Синее! — Давайте устроим голосование, — перекрывая яростное пикирование мужчин, возвестила Нарцисса. Драко и Люциус (ну не поворачивается у меня язык называть его «папой»!!!) притихли. Я смущенно переминалась с ноги на ногу, будучи затянутой в корсетное платье цвета морской волны и волочащееся за мной по полу. Нарцисса, как и мама, была выше меня ростом, и одежду приходилось нещадно резать. Я хотела было надеть одно из купленных нами в недавнем забеге платьев, но крестная настояла, чтобы я отправилась в Малфой-Мэнор и выбрала что-то из более архаичного и традиционного, пошива 1970-х (соответствовали магловской моде периода Тюдоров, причудливо перемешанной с рококо), то есть из ее гардероба. Но получалось пока плохо. При росте пять с хвостиком футов (163 см — прим. Авт.) и весе 114 с таким же хвостиком фунтов (52 кг, ± 3кг т.е. в целом 44-46 разм. — прим Авт), я мало походила на вытянутую, стройную, как ивушка, Нарциссу. Да и плоские тюдоровские корсеты усугубляли ситуацию с грудью — ее под ними вообще не было! Единственным плюсом были обнаженные плечи с россыпью родинок и высокая прическа. Правда, пока и до нее было далеко — крестная распустила мне волосы, и теперь они парили рыжим облаком над головой и примагничивались ко всему, что имело несчастье оказаться в радиусе полутора футов (0,4 м — прим. Авт). А уж к шелку липли и того хуже. В общем, я вся нервничала, чесалась, и очень себе не нравилась. — Я хочу домой, — хныкнула я, забыв на минуту, что я мракоборец и крутая девочка. — В ванну и к котенку. — А я хочу сделать из тебя человека, — в тон мне ответила Нарцисса. — Сейчас мы что-нибудь придумаем. Но это что-то должно быть зеленым. — Могу обмотаться горным вьюном и сказать, что это костюм дриады, — внесла я предложение, хотя даже иллюзий не питала на счет того, что его поддержат. Драко хмыкнул. — Есть предложение сшить тогу из старого слизеринского герба. — Ага, а нижнюю тунику — из герба мракоборческого отдела. И увешаться значками всех квиддичных команд. Зачем мелочиться? — ответила я из-за ширмы, с удовольствием вылезая из многослойной юбки. Нет, я люблю длинные, правда, люблю. Люблю представлять себя леди, и люблю вот так делать плечиком. Но это все иллюзии. В жизни я та еще корова, которая забывает держать осанку и краситься. Еще через десять минут крестная выгнала мужчин из своей гардеробной и я, выйдя из-за ширмы в одном нижнем белье, хлопнулась на кровать. — Я безнадежна. — Потому что ты привыкла так думать. Насколько я знаю, даже в школе ты умудрялась выглядеть интереснее. Что случилось? Я наморщила лоб. — Наверно забегалась… а, или нет, подождите. В Хогвартсе я жила вместе с Ариадной. Мэлвин, вы знаете. Она… ну в общем она всей комнате диктовала, как одеваться. И Сесилии, и Джоржиане. И мне. Она нами командовала. И глаза мне красила она… а потом она уехала, и спрашивать стало как-то не у кого. Только Нимфадора, но… вы знаете. Сильвия сейчас ведет модную колонку в Пророке, а Жиана где-то в Каире. А я… вот. Курица. — Не любишь ты себя. — А вы бы себя любили на моем месте? — ощерилась я, и передразнила: — «Ты никто, и будет лучше, если никто никогда не узнает, какое отношение ты имеешь к нашей семье!» «Не ломай мебель, не вешай плакаты, от тебя никакого проку!» «Зачем вы меня спасли, мисс Фробишер? Мне было бы спокойней, если бы мне совсем откусили голову!» — на последней фразе я с удивлением почувствовала, как на глаза навернулись слезы. — О, Северус в своем репертуаре. Не удивлюсь, если Нагайне и так оставалось недолго жить, — наш общий друг тоже та еще ядовитая тварь, и мистер Лонгботтом, надо полагать, просто избавил бедную змейку от долгих мучений, — пробормотала Нарцисса, делая домовикам знак развесить все платья на места. Я хмыкнула, пытаясь за цинизмом спрятать ворочающийся в груди колючий ком. — Да уж, от змеиного яда его излечили, а вот свой собственный так и не вывели. Крестная фыркнула. — Если хочешь знать нашу старую шутку, яд у мужчины выводится через несколько иной орган… — Не ко мне. С этим пусть обращается к своим грязнокровым рыжеволосым шлюхам, — вырвалось у меня прежде, чем я успела откусить себе язык и закопать куда подальше. Наступила недолгая тишина. — Теперь я окончательно понимаю, почему ты поступила на Слизерин, — хмыкнула Нарцисса, показавшись из-за ширмы. — Страдать и мучиться будем, но предмет обожания, чтобы самим не так обидно было, грязью обольем. Так или не так? Я покраснела от корней волос до коленок. Наверно, это очень смешно — рыжая невысокая девчонка, да еще и в малиновую крапинку. — Так. — Делай, что хочешь. Но примерь еще вот это. И туфли. Платье цвета ванильного мороженого с черной вязью и черные туфли с загнутыми на манер восточных носками и черная сумочка в тон плюхнулись прямо на меня, больно стукнув в ключицы. Я прощупала ткань. Клеилась и чесалась она так же, как остальные, но был и плюс. Корсета не было. — Недурно, — выдала, наконец, я, через пятнадцать минут оглядев себя в зеркало. — И плечи. И длина. Вам оно было до щиколоток? — Чуть выше. Обрезать не было смысла. И шили на заказ. Твоя мама шила. — Что? — Ну… да. Это был ее мне подарок в обмен на то, что я тебя крестила. Нескромный такой подарочек. — Простите? — Я в этом выходила замуж. *** Апельсины. Обожаю апельсиновый запах. Хотя надоедает он даже быстрее, чем приторный клубничный или нудный мятный — острые цитрусовые нотки начинают раздражать. Я расправила плечи и шагнула в атриум. Воздух уже звенел от голосов и соприкосновения бокалов. Я улыбнулась краем рта и сделала несколько решительных шагов в толпу. К разного рода приемам и вечерам у меня было двоякое отношение. Еще со школы, когда я много слышала о клубе избранных у профессора — тогда уже бывшего профессора — Слизнорта, потом когда увидела все эту суету воочию, у меня возникло стойкое ощущение неприятия. Как будто это обязательный критерий — все, кто способен чего-то добиться, обязаны отметиться у старого паука. Меня, например, никогда там не было (лет пять после отставки он еще собирал любимчиков в Хогсмиде, в «Трех Метлах»). И ничего, вроде не торгую талисманами в Косом переулке. С другой стороны, мне нравилось примерять на себя маску светской леди, нравилось убеждать себя в том, что я умею играть в красоту, хотя в обычное время не чувствовала в себе грации — лишь деловитость и стремление исполнить задуманное. Я боец, а не женщина. Оружие, а не украшение. — Анжелика! Ну да, вот так все и должно было начаться. С окрика… стоп! Погодите, ЧЕЙ это голос?! — Ариадна, — выдыхаю я, помимо воли устремляясь навстречу приближающейся ко мне девушке. — О небо… Изменилась она несильно. Темные волосы слегка выгорели, и в них пробивалась медь. Все та же молочно-белая, безукоризненно гладкая кожа, подводка для глаз, карандаш для губ, и платье последней модели, идеально сидящее по фигуре. Хотя она была уже не такой тростинкой — я с удивлением отметила, что школьная подруга стала едва ли не полнее меня, хотя корсет это умело скрадывал. Но двигалась она с грацией кошки, и ногти ее блестели безупречным маникюром. Я мельком посмотрела на свои, обгрызенные до мяса, и поспешно сжала руку, жалея, что отказалась от предложенных Нарциссой перчаток. — Энжи, я… ты похудела! Ты стала такая… как дела? Я тут… Кэролайн с бабушкой… я хотела извиниться… какое красивое платье! Слышала, тебя восстановили!! Все хорошо, да? Ленуа, недоумок, хотел отсудить у меня дочь, представляешь? А тут жарко. Давай выпьем чего-нибудь? Ты по-прежнему не пьешь? Ну и правильно! О, какая сумочка! А ты, правда, спасла Снейпа! А ты, правда, охраняла Хогвартс? С каждым словом я чувствовала, как в груди что-то развязывается и расслабляется, заржавевшие шарниры смазываются если не маслом, то точно медом, а ноги сами идут быстрее. Я не отдавала себе отчета в том, как мне ее не хватало. Наконец, я просто кинулась ей на шею, прервав этот словесный поток и превратив его в одно удивленное восклицание. — Да, я… да, но… красивое платье! — Ну, ты же знаешь, я не могу позволить им думать, будто развод — это такая трагедия, ах, дайте мне вериги, а лучше яду! А твое такое интересное… я таких в журналах не видела… здорово очень. — Шили на заказ, — оповестила я, не считая нужным уточнить, что это было аж двадцать лет назад. — О! — многозначительно протянула Ариадна, и снова застрекотала без умолку. Я только улыбалась и потягивала лимонад, подаваемый тем, кто отказывался от шампанского и огневиски. Тирады и исповеди подруги лились просто музыкой в уши. Мне ее, правда, не хватало. Не хватало этой легкости, детскости, деловитости, а главное — врожденной элегантности, которой напрочь были лишены все мои знакомые девушки из мракоборческого отдела. В ее присутствии я чувствовала себя как под лучами теплого майского солнышка. Беседа текла ровно и оживленно, было проще здороваться со знакомыми — на нас обеих подглядывали косо, но каждая из нас списывала это на заслугу другой. За нашими спинами поднималась волна шепотков: «Ленуа… Снейп… Франция… Мунго… Снейп… Ленуа… дочь… Малфои… состояние…», но они были все равно, что звук музыкальной шкатулки в зале, где играет симфонический оркестр. Чуть сорвавшись с губ, звуки тут же поглощались более громкими смелыми и открытыми. И исчезали в небытие. Кингсли нашел нас только примерно через час. Пожелал счастливого Рождества и снова отбыл — на очереди у него была половина Визенгамота. Я искала в толпе еще знакомые лица, но не находила — никого из Уизли, нет Стоддард, нет Вачевски, нет никого из нашей команды, только Робардс и несколько человек из отряда депортирования. Ближе к девяти часам я поняла, что мне больше нечего здесь делать. Ариадна отбыла домой. Пробравшись аккуратно, вдоль стеночки, к лифтам, а потом — к единственному адекватному выходу, чтобы не помять платье, я вышла на улицу. Не люблю ностальгическое праздничное настроение. Весь город оделся в гирлянды, на улицах пели рождественские гимны, куда-то спешили старики и дети, прижимая к груди цветные коробки. Хочется одновременно смеяться и плакать, и не знаешь, с чего начать. Не люблю праздники. Фу. Лучше уж трудовые будни. Там, по крайней мере, знаешь, что делать, что чувствовать, с кем бороться, и за кого бороться. Ноги сами привели меня к Больнице Святого Мунго. Не пойду. Я топталась на улице, у витрины с манекенами, и, как маленькая упрямая девочка, трясла головой, пытаясь уговорить себя не заходить. В этой части улицы стояла гробовая тишина, нарушаемая только поскрипыванием снега под моими туфлями. Не хочу, не пойду. Холодно, черт. Ночной рыцарь? Трангрессия? Метла? Не хочу заходить. — Стрем, с Рождеством, можно войти? Слабая, сентиментальная, чувствительная тряпка.