ИНТЕРМЕДИЯ
10 января 2015 г., 05:24
Шофера в Доме презирали. Даже его кличка говорила о том, что он не заслуживает чего-то большего. Каждый божий день эта кличка напоминала ему, что он колясочник, что он никогда не встанет на ноги. То есть, можно сказать, кличка говорила о том, о чем в стенах Дома говорить не принято. И в этом заключалось практически все то общее презрение. Шофер заикался, не мог никому ни на что ответить, из-за чего становился предметом насмешек. Только Наследник ни разу не повышал на него голоса. Ни разу, кроме одного.
— Ты вообще головой понимаешь, что я говорю? — Наследник стоял, опираясь на трость, возле стойки Кофейника, где и нашел Шофера прямо перед открытием.
— Как бы тебе сказать, — Шофер заламывал руки вот уже добрую четверть часа, лишь бы только окончательно не выломал. — Вроде бы и понимаю, но... я не могу ответить.
— Да что это за, черт тебя дери, "но"? — Колени Наследника дрогнули, но он остался стоять, кажется, еще не растеряв остатки самообладания. — Ты либо уводишь ее, либо нет. И вопрос закрывается.
— Я хочу увести ее, — Шофер умоляюще посмотрел на вожака. — Но я не знаю, хочу ли уйти.
— Если бы ты хотел, давно бы ответил мне "да", и я бы ушел, — Наследник потер глаза свободной рукой и взъерошил свои и без того непослушные волосы.
— Мне нужно время...
— А раньше у тебя этого времени не было?! — Впервые спокойный, взрослый, рассудительный вожак Дома на кого-то кричал. — Ты просто говоришь мне: да или нет. И мы расходимся.
— Почему ты тогда сам ее не уведешь? — Вопрос был резонным, но, кажется, Наследника это кольнуло достаточно больно.
— Она со мной не пойдет, — Он изучал взглядом стопку чашек и кружек, в которых на металлическом подносе здесь разносили кофе и чай. — Это пустая трата времени. К тому же, я забираю с собой Чумного.
Оба замолчали: один принимал решение, другой просто думал. Решать что-то — значит, брать на себя ответственность. Если Наследник привык к этому, беря на себя очень многое за эти долгие годы пребывания здесь, то для Шофера это было в новинку.
— Я отведу ее, — Вдруг сказал он, прервав паузу. — Только сам не пойду. Я давно решил, что останусь.
— Дело твое, — Наследник успокоился, но ноги держали его очень плохо. — Запомни, ты мне обещал. Обещания нужно выполнять.
Шофер запомнил. Проводив Наследника взглядом до двери, он в приступе отчаяния спрятал лицо в ладонях, а плечи его, и без того костлявые, сотряслись в беззвучных рыданиях. Шофер понимал — Фортуна пойдет за ним, потому что он слаб. Она никогда бы не пошла за кем-то сильным, ведь это означало бы признание этой его силы. А он, упустивший все свои шансы, сойдет за сильного с огромным, просто невозможным натягом.
В день сборов в дверь к Дроздам постучали. Занятые собиранием пожитков и перестановкой вещей в сумках, они отвлеклись, чтобы узнать, кому понадобилось отвлекать их в столь ответственный момент. Провидица, остановившаяся в дверном проеме, скептично осмотрела теперь полупустую комнату.
— Я прошу прощения, что помешала столь важному занятию, — она сделала акцент на слове "важному", тем самым подчеркивая, что никакой важности она здесь не видит. — Но у меня есть послание, которое мне необходимо передать в срочном порядке. Безликая очень просила Синоптика заглянуть в комнату пятой группы во время обеденного перерыва.
Больше она ничего не сказала. До обеда Синоптик с Стрелок так ни с кем и не заговорили. Один рылся в своей дорожной сумке, то вытаскивая что-то, то снова убирая обратно, а другой уткнулся носом в книгу и не собирался из нее вылезать. В конце концов, когда все ушли, они остались вдвоем, наедине друг с другом.
— Ты не пойдешь? — Синоптик уже взялся за ручку двери. — Кто знает, успеете ли попрощаться.
— Не пойду, — Стрелок закрыл учебник по термодинамике. — И с каких пор ты, позволь спросить, интересуешься нашими с ней отношениями?
— Дело твое, — На вопрос Синоптик не ответил, только закрыл за собой дверь поплотнее.
Безликая никогда не выходила из комнаты. Ни живая, ни мертвая — она была бледной и холодной, но продолжала дышать, разговаривать, принимать у себя гостей. Раньше Синоптик приходил к ней сам, без предупреждения — мог часами сидеть рядом просто так, говорить о чем-то или слушать. Но после того, как Ангел буквально за шкирку притащил его с Изнанки, он вовсе перестал появляться в той комнате.
— Я не помешал? — Синоптик заглянул внутрь, затворяя за собой дверь.
— Все в порядке, я сама тебя звала, — Она жестом подозвала его к себе.
Безликая была даже бледнее чем обычно; казалось, словно сквозь нее можно увидеть противоположную стену. Волосы спутались и частично закрывали лицо, на котором были видны одни лишь почти черные, темно-карие глаза, под которыми красовались болезненного вида синяки. Синоптик сел рядом, стараясь не помять одеяло. Ему словно было неприятно находиться в этой комнате, настолько, что по его спине побежали мурашки.
— Я хотела с тобой попрощаться, — Она теребила краешек одеяла в тонких коротких пальцах. — Я понимаю, почему ты не приходишь, но...
— Уверена, что понимаешь? — Огрызнулся Синоптик, но тут же остыл. — Извини.
— Послушай, — Безликая посмотрела на друга, но тут же снова опустила глаза. — Какое-то время тот случай со мной не был проблемой? Я не знаю, что с тобой произошло там. Я только хотела спросить, сможешь ли ты уйти со всеми?
— Там я прожил всю свою жизнь, — Синоптик покачал головой. — Не знаю, сто лет, тысячу, просто я жил бесконечно долго. Когда я чувствовал смерть, уже физически чувствовал, за мной пришли и меня вытащили. Взяли за руку. Я благодарен и все такое, да, но лучше бы я там умер совсем и не вернулся бы сюда больше.
— Но смерть — это не то, чего стоит так уж хотеть.
— Расскажи об этом кому-нибудь еще, но не мне, договорились? — В его уцелевшем глазу было столько боли, что она переливалась через край. — Когда ты слышишь каждого, знаешь, когда оборвется его нитка, ты чувствуешь, что живешь. Терпишь всю жизнь, знаешь, что это дал тебе Дом, для него ты жив. И ты жива для Дома, иначе тебя бы здесь не было. А меня уже здесь нет, понимаешь? Я уже здесь умер, окончательно. То, что я сейчас с тобой говорю, ничего не значит.
— Я почему-то так и думала, что ты останешься. По своей воле или нет, просто останешься, и мы никогда не увидимся. Я правда позвала тебя попрощаться.
— Почему не со Стрелком? — С ядом в голосе спросил Синоптик.
— Он уходит сегодня ночью, — Безликая, кажется, пропустила интонацию мимо ушей. — Прости, я даже улыбнуться тебе не могу.
Она наклонилась к нему и обняла, обхватив руками шею и положив голову ему на плечо. Это был последний перекресток, а дальше их дороги навсегда расходились в разные стороны.
— Я буду скучать, — Тихо сказала Безликая, отпуская сидящего рядом с ней Синоптика.
В комнате не было никого, кроме полуслепого мальчишки из третьей группы. Девушка из пятой по кличке Безликая умерла два года назад во сне. Синоптик молча сидел на кровати и смотрел на смятые простыни, чувствуя, как из под повязки по щеке скатываются одна за другой горячие соленые капли.
Ангелу было немного страшно. Он попытался отвлечься на то, чтобы собрать вещи, аккуратно завернул в газетные листы всю свою маленькую коллекцию, уложив ее на дно сумки. На этом его энтузиазм закончился. Он слонялся по коридорам, заглядывая то в одну дверь, то в другую, и везде находил одно и то же — суету, толкотню и бессмысленный шум. К чему так спешить, если дела лучше всего заканчивать медленно, смакуя каждый момент? В конце концов, до заката еще далеко.
— Ты куда? — Голос Стрелка раздался откуда-то сверху.
Перегибаясь через перила лестничного пролета он смотрел вниз на Ангела, кутающегося в старый свитер, из которого не вылезал всю последнюю неделю — лето в этом году выдалось неожиданно холодным.
— Проветрюсь немного.
— Я с тобой, — Стрелок спустился вниз и, подняв ворот куртки, вышел следом за Ангелом во двор.
На улице было абсолютно тихо, в противовес Дому. Стрелок достал из кармана початую пачку сигарет и, зубами вытащив одну, прикурил, пуская клубы едкого дыма. Ангел молчал, сильнее затягивая на шее шарф наподобие удавки. В самый разгар июля во дворе было не больше двенадцати градусов тепла.
— Многие уходят сегодня, — Стрелок встал возле перил, опираясь на них, и помог Ангелу сесть: того почему-то сильно штормило.
— Круто, — Ответил Ангел, кажется, совершенно не заинтересованный в таких деталях.
— Останешься?
— Не могу, — Шарф грел, но озноб все равно не проходил.
Ангелу хотелось рассказать обо всем, но он понимал, что Стрелок вряд ли его поймет. Как можно понять фразу: "Знаешь, бро, я продал душу за то, чтобы спасти одного ненавистного мне парня, и теперь у меня нет выбора, кроме как раствориться в этой безликой массе сияющего как, мать его, звездный свет ангельского дерьма"? Хотя, быть может, так и можно понять. Буквально, сколь бы глупо оно ни звучало.
— Знаешь, бро... — Ангел осекся в самом начале запланированных ранее слов.
— Что? — Стрелок внимательно посмотрел на состайника, ожидая объяснений.
— Нет, ничего, — Он спрятал пальцы в растянутых рукавах свитера.
В окнах Дома, выходящих во двор, сновали туда-сюда цветные пятна. Кто-то уже собрал вещи и теперь также, как эти двое, слонялся без дела, кто-то в панике перебирал пожитки, кто-то вовсе оставил это глупое занятие. Ангел поправил сползающие на кончик носа очки и подышал на замерзающие пальцы.
Ключницу в Доме уважали. Она могла открыть любую дверь — во всех смыслах этого слова. Будь то дверь, ведущая в запертую комнату или же в чье-то закрытое сердце. К тому же, она не была жадной: Ключница делилась всем, даже родной матерью. Для всех — младших и старших, для мальчиков и девочек Мать была их общей доброй мамой, у которой, несмотря на это, была родная взрослая дочь. Ключнице, как и Наследнику, было уже девятнадцать. Она хромала на одну ногу и опиралась на деревянную трость. Она любила шить для других и греться на солнце.
Солнце уже начинало садиться, шум в Доме стих и все медленно стекались в одну большую комнату. Кто-то с кем-то прощался, зная, что потом времени уже не останется. Мать сидела в своем кабинете, разбирая какие-то бумаги, которые нужно было подготовить перед выпуском. В дверь постучали трижды, ожидая ответа.
— Проходи, дорогая, — Мать подняла голову, зная, что есть лишь один человек, который может так стучать.
— Ты сильно занята? — Ключница вошла, сразу же опустившись на стул по другую сторону рабочего стола. — Прости, у меня очень срочное дело, не могла бы ты меня выслушать?
— Конечно, милая, — Мать отложила документы и внимательно посмотрела дочери в глаза. — Что-то случилось?
— Я хотела спросить у тебя разрешения на то, чтобы пойти вместе со всеми.
Мать молчала, пытаясь осознать, что произошло. Она не была глупой женщиной, и головой могла понять, чего от нее хочет Ключница, но в то же время она без памяти любила свою дочь, а потому сердце все это понимать наотрез отказывалось.
— Ты не вернешься? — Только и спросила она, сцепляя пальцы в замок.
— Увы, оттуда, куда мы уходим, не возвращаются, — Ключница хотела было опустить взгляд, но передумала.
— И ты очень хочешь уйти?
Мать ждала ответа, Ключница молчала. Она решала, что для нее важнее, хотя то, что она вообще пришла сюда, уже говорило все о ее выборе.
— Да, очень.
— В таком случае, я не могу тебе запретить.
Чумной сидел возле комнаты Журавлей и нервно курил уже минут тридцать. Из двери так никто и не вышел, даже звуков оттуда никаких не доносилось. "Передохли они там все, что ли?" — думалось ему. В конце концов, он тоже хочет что-нибудь сказать. Тихо-тихо из щелки выглянула Хвостик, сразу же спрятавшись внутри. Не прошло и минуты, как Чумному пришлось спешно тушить бычок об стену.
— И давно ты здесь сидишь? — Судья со своей неизменной тростью вышла в коридор.
Она двигалась легко и быстро, зная каждый поворот и каждую неровность пола. Казалось, что она может споткнуться здесь даже с меньшей вероятностью, чем зрячие.
— Со времен последней войны во Вьетнаме, — съязвил Чумной.
— И не надоело?
Чумной не знал, как это расценивать: то ли как поддержание глупой шутки, то ли как то, что его только что галантно отшили. Но ему было интересно только одно, ради чего он, собственно, и пришел.
— Это правда, что ты остаешься?
— Я хочу быть адвокатом. Как считаешь, там есть адвокаты?
— И ты бросаешь нас всех здесь, чтобы, черт возьми, защищать каких-то ублюдков в Наружности?! — вспылил Чумной, активно жестикулируя, как обычно не помня, что Судья этого все равно не оценит.
— Я просто хочу защищать, — Она смотрела прямо перед собой, но казалось, будто она смотрит Чумному в глаза. — Знаешь, я вела себя, как хреновый лидер. Из-за меня Хвостик чуть не погибла в Самую Длинную. Ты был прав, когда говорил, что ты сгодился бы на эту роль лучше меня, но ты не был на моем месте.
— Я очень хочу, чтобы ты пошла с нами.
Такой откровенности не ожидал никто, даже сам Чумной. Он редко когда говорил что-то напрямую, без сарказма и кучи витиеватых отклонений от основной мысли. Это было для него чертовски важным решительным шагом.
— Но я остаюсь. У тебя есть вожак, за которым ты можешь пойти, а мне идти не за кем. Прости меня, пожалуйста.
Она обняла Чумного и стояла так до тех пор, пока не устали руки. Он понимал, что пришел не отговорить, а попрощаться. В конце концов, они и так не успели многого сказать друг другу.
— И одевайся теплее, не стоит пренебрегать шапкой, я думаю, — Наследник давал наставления Пуаро, сидя у ее кровати в комнате младшей группы.
Девочки, может, и привыкли к присутствию взрослого парня в их спальне по вечерам, но все равно тихо хихикали и переговаривались. Наследник оказался куда как более популярным, чем ему казалось. Сегодня ноги слушались его лучше, чем обычно, он лишь слегка опирался на свою трость и совсем не нуждался в коляске.
— Ты придешь завтра? — Пуаро прятала холодный нос под теплое ватное одеяло.
Наследник осекся, не зная, что ей сказать. Сказать правду означало бы сделать малышке очень больно; соврать — равно что предать ее. Он лишь хлопал глазами и лихорадочно думал, что ответить. Оставлять ее здесь до боли не хотелось, но вера в то, что когда-нибудь она поймет была сильнее.
— Завтра зайдет Провидица, — Наследник поцеловал Пуаро в лоб и поправил одеяло. — Спокойной ночи, милая. У меня еще полно дел, так что...
Он развел руками, улыбнулся и помахал девочкам, стоя возле открытой двери, чем вызвал лавину смешков и прощаний. Пуаро, с каким-то надоедливым червячком сомнений в груди, пожелала спокойной ночи брату в ответ.
Сначала сказки текли тонкими ручейками, после — все ярче, живее, пока не превратились в сплошную реку чужих жизней и историй. Из комнат слышался запах сигаретного дыма и сладких ароматных трав, разлитого кем-то вина и горячего мятного чая. Каждый говорил, каждый творил самое смелое в своей жизни волшебство — доверял. Доверял себя, свою сказку, свою душу тем, кто слушал и внимал, чтобы пропустить через себя и вновь выпустить вместе с воздухом из слабых прокуренных насквозь легких. Хвостик слушала внимательно, она любила такие ночи, и очень жалела, что эта — последняя. Ей хотелось бы, чтобы каждая ночь была такой, что кто-то рассказывал, а она — Хвостик — слушала. Но даже у нее был предел — на седьмой прослушанной сказке ее начало клонить в сон, и она свернулась под боком Стрелка, убаюканная чьим-то напевным голосом.
Проснулась она оттого, что ее кто-то звал. Громко, четко, и именно ее, и по имени. Поднявшись, она потерла заспанные глаза, и взглядом стала искать в толпе того, кому она вдруг понадобилась.
За углом, в проеме полузакрытой двери маячил старый игрушечный зайчик.
Заинтересованная собеседником Хвостик медленно, крадучись двинулась туда, где маячили плюшевые уши. Но ровно в тот момент, когда она готова была броситься на добычу, зайка исчез, спрятавшись за дверным косяком. "Не уйдешь!" — подумала про себя Хвостик и скользнула в коридор.
— Мы всех собрали, как считаешь? — Наследник с игрушкой в руках пытался пересчитать собравшихся вокруг неразумных.
— Ну и плевать, если кого забудем, — Чумной зевнул, показывая тем самым, как его вся эта возня доконала. — Главное, что этого взяли.
Клоун стоял неподалеку, раскуривая уже третью сигарету из пачки, которую украл из кармана Чумного. Вот уж кому было совершенно плевать на происходящее — ему было хорошо, он мог, наконец, уйти насовсем и больше не возвращаться сюда. Мог уйти туда, где нет темноты ночи, где краски всегда яркие настолько, что болит голова. После того, как он впервые попал на Изнанку, он мечтал исчезнуть из этого мира, чтобы появиться в том.
— Тогда вперед, — Наследник улыбнулся и махнул своей процессии, показывая, что зайка зовет их следовать дальше до ближайшей кроличьей норы.
— Как это ты не остаешься? — Фортуна была в бешенстве от такого заявления.
— Не остаюсь и все тут, — Шофер поежился от ее тона, но оборотов не сбавил. — Не хочу.
— В таком случае, я тоже не стану тут оставаться.
— Ты не сможешь уйти, — Шофер покачал головой. — Я еще могу, а ты нет, потому что обратно я тебя с собой не заберу. Я обещал.
— С каких это пор ты у нас такой решительный? — Фортуна была той еще язвой.
— С сегодняшнего дня.
Фортуне казалось, что ее силой приволокли куда-то и бросили, даже если для ее же блага. Она-то считала себя сильной, способной справиться с трудностями, а тут получается, что даже этот колясочник, ни на что не способный, как бы она ни старалась — оказывается, сильнее нее.
— Я все равно найду способ туда вернуться, — сказала она, когда Шофера рядом уже не было.
Ночь Сказок пугала младших. Возможно, они чувствовали, что старшие куда-то уходят без права на возвращение, или их просто слегка пугала столь непривычная им атмосфера. Но каждый раз кто-то в спальне начинал поскуливать, как раненый щенок, и, в конце концов, эту песню подхватывали все. Ровно как и в этот раз, пока весь второй этаж был занят своими историями, младшим было не до сна.
— Мама, мне страшно, — малышка, с кожей до белизны бледной, жалась к Матери, боясь отойти от нее даже на шаг.
Девочки облепили ее со всех сторон, считая Мать лучшим средством защиты от всего не свете. Кто-то молчал, кто-то плакал, кто-то что-то говорил. Мать обнимала каждую из них по очереди, гладила по маленьким головкам, успокаивая и убаюкивая их страхи. Мало кто заметил, что вместе с ними плачет и она сама, понимая, что наутро она проснётся и больше никогда не вспомнит о своей дочери.
