Ведьма

От автора: на самом деле пытки длились неделями, но я не смогла бы описать весь этот ужас. Дарк — не совсем моё амплуа, я добрый автор х) Поэтому тех, кто жаждал крови и длительных сцен насилия, попрошу меня извинить -Грехе? О чем… Вы? – с упором на слово «Вы» спросила Эржбетта. -Не делай вид, что не понимаешь! – крикнул Гилберт и толкнул девушку. Та вскрикнула и едва не упала, но сумела удержаться на ногах, — Словно тебе неизвестно, что ты можешь колдовать! Хедервари хотела было возразить, но вдруг почувствовала, что чьи-то сильные руки схватили её сзади и потащили в дальний конец помещения. Байльшмидт усмехался, радуясь не только тому, что она обезоружена, но и не успела возразить. Эржбетте было не до пререканий. Она пыталась понять, что с ней хотят сделать, и заранее боялась чего-то очень страшного. Она успела окинуть камеру взглядом: та мало чем отличалась от её, разве что была просторнее, и крюков в стенах было больше. Человек, схвативший её, не проронил ни звука. Он подтащил Хедервари почти к самому углу, но остановился и протянул руку. В углу, куда не проникал свет факелов, стоял большой металлический крест, на котором были ещё и четыре широких ремня, расположенные внизу, вверху и по краям. Крест был прочно закреплен на полу и потолке цепями. Эржбетта попыталась выдернуться из рук мужчины, но тот держал слишком крепко. Когда она попыталась закричать, он просто прошептал на ухо: «Будешь вопить – отрежу язык». Это прозвучало не как угроза, а как предупреждение, поэтому девушка замолчала и зажмурилась. Верхний ремень креста оказался закрепленным на её шее, двое крайних – на запястьях, а нижний – на щиколотках. Поза была слишком неудобной, все тело начало побаливать. Когда Хедервари снова дернулась, цепи глухо зазвенели, а крест чуть накренился, но не упал. Лицо человека, схватившего её, разглядеть было невозможно. Стоило лишь попытаться девушке сделать это, как Гилберт кивнул ему, и тот вышел из камеры. -Вот и остались мы вдвоем, — прошипел Байльшмидт, — Обычно это происходит в присутствии свидетелей, но сейчас я решил, что справлюсь сам. Здесь, знаешь ли, даже стены имеют уши… Эржбетта тихонько зарычала от боли и ненависти к этому альбиносу, но он ничего не услышал. Байльшмидт двинулся в другой угол камеры, шурша подолом рясы. Было неясно, что он делает, но все же страх закрадывался в душу чем-то холодным и липким. Хедервари попыталась повернуть голову хоть немного, но у неё ничего не получилось. Гилберт развернулся и направился обратно, к Эржбетте. В его руках была плеть-многохвостка и огромные ржавые ножницы. -Ну, деточка, признаешься ли ты в своем богохульстве, или мне вынудить тебя сделать это? – ехидно поинтересовался парень, вращая в руке плетку. От ужаса у девушки пропал дар речи, и она просто попыталась отрицательно покачать головой, но не вышло. Байльшмидт хрипло засмеялся. -Увы, тебе придется отвечать вслух, — альбинос подошел к ней ближе и, надрезав подол белого одеяния ножницами, отбросил их и разорвал рубашку руками, обнажив тело Хедервари. Эржбетта инстинктивно дернулась в попытке прикрыться, но это не принесло рукам свободы, лишь цепи зазвенели громче и назойливее. Губы Гилберта растянулись в усмешке, глаза сузились до небольших щелочек. -Признаешься ли ты, Эржбетта Хедервари, в совершенном тобой греховном деянии? – спросил он, беря её за подбородок и больно сжимая щеки. -Нет! Я ничего… — резкий удар плетью по бедру заставил её закричать. В глазах потемнело от дикой боли, а к горлу подкатила тошнота. Это состояние не проходило довольно долго, заставляя девушку мучиться. -Я спрашиваю ещё раз, — снисходительно сказал Байльшмидт, — Ты сознаешься в том, что ты – ведьма? -Нет, это клевета! – просипела Эржбетта. На этот раз удар пришелся по спине. В приступе боли Хедервари прогнулась, насколько позволял крест. Из глаз потекли слезы, сильнее затошнило. -Неужели тебе не хочется добровольно признаться в грехе? – с наигранным удивлением спросил парень. -За что?.. Почему… так думаете?.. – едва шевеля языком, спросила девушка. Теплая кровь, стекающая с неё вниз, капала и ударялась о каменный пол со звуком, от которого мурашки бежали по телу. -Ах, ты не знаешь? – Гилберт обошел её кругом, — Всему городу известно, что ты можешь делать отвары и зелья, от которых людям становится легче. -Я лечу их, что тут пло… — удар плеткой заставил её замолчать и закусить губу. -Каждому человеку отведен свой срок, — прорычал альбинос, — Его жизнь – в руках Всевышнего, а ты, кажется, возомнила себя сильнее! Эржбетта уже не возражала, а лишь тихо всхлипывала. -Кроме того, — продолжил Байльшмидт, — Неужели не сам Сатана наделил тебя такой красотой, дабы склонять мужчин к смертному греху? Девушка подняла на своего мучителя красные от слез глаза. Он все так же усмехался, принося её душе боль не меньшую, чем телу. -Я ничего не делала… — прошептала она, судорожно вздыхая. Парень сжал губы в тонкую ниточку и ударил Хедервари ещё больнее, чем в предыдущие разы. Эржбетта вновь закричала. -Я вижу, болью тебе язык не развяжешь, — процедил Гилберт. Он вплотную приблизился к ней, обдавая горячим дыханием шею. Девушка дернулась. Байльшмидт опустился чуть ниже, прикасаясь губами к её ключицам. У Хедервари от холодного прикосновения задрожало все тело. Девушка неосознанно попыталась вырваться, но Гилберт придержал её руками за талию. Он заставил её охнуть, резко слизав струйки крови с её бедер. Альбинос обводил языком её соски, расстегивая ремни, сковывающие её. Ослабев от боли, Эржбетта упала ему на руки, и Байльшмидт уложил её на холодный пол, заставив содрогнуться всем телом. Он оставлял языком мокрые дорожки на каждом участке её тела, крал рваные, колючие поцелуи, пользуясь её бессилием и почти бессознательным состоянием. Эржбетта прогибалась и стонала, едва осознавая, что с ней делают. Она понимала, что ей приятно, хоть и холодно, и даже не пыталась сопротивляться ненавистному ей человеку. Гилберт, чувствуя невероятное напряжение внизу живота, снял с себя рясу, обнажая поджарый голый торс. В спешке стянув в себя брюки, он посмотрел на Хедервари, словно оценивая происходящее. Он резко вошел в девушку, не подумав даже о том, насколько ей будет больно. Тишину подземелья прорезал громкий пошлый крик. Эржбетта, почувствовав страшную боль, на секунду вернулась в сознание, но снова потеряла его, обессилев от всего произошедшего с ней. Она почувствовала, как внутри неё что-то лопнуло, и ещё одно резкое движение Байльшмидта и его презрительно-брезгливый голос: «Девственница…» От того, что он оказался первым мужчиной в жизни любимой некогда девушки, парень испытал пьянящий восторг. Он оправдывал свою грубость тем, что это – пытка, и поблажек быть не должно. Гилберт наращивал темп, причиняя Хедервари невероятную боль. Он врывался в её тело толчками, нагло и эгоистично, заботясь лишь о собственном наслаждении. Эржбетта стонала от боли на каждом движении Байльшмидта. Ей уже не было приятно, как в самом начале, она хотела лишь ускользнуть куда-нибудь от этого унижения. По её щекам текли слезы, губа оказалась прокушенной до крови. Хедервари уже едва понимала действительность, когда парень кончил. Он натянул на себя черное одеяние и дал девушке грубую пощечину, пытаясь привести в себя. -Суд, — сухо сказал он, когда она приоткрыла глаза, — Иначе с тобой нельзя. Он вышел из камеры и прикрыл дверь. Хедервари не прекращала плакать; так плохо ей не было ещё никогда в жизни. Она свернулась калачиком на полу, понимая, что не может сдвинуться с места от боли. В камеру неслышно вошел надзиратель, держа в руках покрывало из грубой ткани. Он окинул помещение взглядом, ища свою подопечную, а когда увидел её, сердце заныло от жалости к ней и ярости к священнику. Родерих подошел к Эржбетте и осторожно завернул её в ткань. Её глаза были приоткрыты, но взгляд затуманился. Вздохнув и закусив губу, Эдельштайн подхватил несчастную пленницу на руки и понес её обратно.