Тёмная звезда

23.       Не знаю точно сколько прошло дней с тех пор, как я оказался здесь. И где это «здесь», я не знаю. За все время не видел ни одного отличительного знака или номера, который помог бы сориентироваться в пространстве и времени. Не знаю даже, как я попал сюда. Воспоминания обрывочные и как будто затертые: глухое эхо взрывов на «Сперосе», отсчет до старта, заставший меня в медблоке, на несколько секунд промелькнувшее оповещение об опасности разгерметизации, потом разом включились все аварийки и корабль тряхнуло так, что меня вместе с креслом крутануло и приложило головой об стену. Дальше наступило уже «здесь».       Когда очнулся в диагностической капсуле, вокруг были люди в защитных костюмах. Никто не отвечал на мои вопросы, не говорил со мной, они вообще не разговаривали даже между собой. Сквозь защитные стекла масок я видел только глаза, смотревшие на меня с брезгливым интересом, как будто я не человек, а уникальный и опасный биоматериал.       Манипуляторы капсулы сканировали, кололи, скоблили и резали, не особо заботясь о моих ощущениях. Облепленный датчиками и оплетенный проводами, практически обездвиженный, я закрыл глаза и перестал реагировать на происходящее. Потом прозвучал сигнал, капсула прекратила обследование и стала заполняться каким-то едким раствором, от которого перехватило дыхание, накрыло волной тошнотворной головной боли, пошла носом кровь. Едва успев закрыть лицо руками, я снова потерял сознание.       Реальность возвращалась долго и мучительно. Я как будто барахтался в мутном бреду, на краю сознания мелькали размытые силуэты, были слышны голоса, но я не мог разобрать слов, понять смысла фраз, все сливалось в навязчивый фоновый шум, окутывало холодной белой мутью. И вдруг из этой белой пелены возник один отчетливый образ отвратительного чудовища, оно повернулось ко мне, зашипело, разинуло зубастую пасть… Пришел в себя так резко, что, открыв глаза, несколько секунд ничего не видел и не мог вдохнуть. Тело стало тяжелым и непослушным как у марионетки, которой резко обрезали нитки, а сердце просто разрывало грудную клетку. Каждое движение причиняло дискомфорт, все тело горело, по ощущениям, дезраствор оставил меня не только без волос, но и без верхнего слоя кожи. Немного отдышавшись и уняв сердцебиение, я заставил себя сесть и осмотреться.       На мне был белый бесформенный комбинезон, на запястьях и щиколотках — браслеты-анализаторы. Мое жизненное пространство представляло собой крохотную камеру с белыми матовыми стенами без единого зазора или шва, даже дверь при закрытии просто утопала в обшивке. Койка, как будто вытекшая из стены, и санузел. Стены и пол из плотного упругого материала, ни одного выступа или острого угла. Наверное, на тот случай, если бы заключенный захотел нанести себе увечья или размозжить голову. Ровный белый свет откуда-то прямо из потолка и абсолютная давящая на уши тишина. Меня оставили в покое, но этот самый покой и угнетал больше всего. Неизвестность пугала и выматывала, не давала заснуть по ночам. О чем бы я не думал, мои мысли все равно возвращались к событиям на темной звезде. Слишком много вопросов накопилось у меня в голове. Что произошло после нашего с Праксисом ухода? Как я оказался здесь? Где остальные? Что с ними? И самый страшный вопрос, ответ на который я хотел и одновременно боялся получить: жив ли Праксис, увижу ли его снова? Неопределенность и мучительное ожидание своей участи — самая изощренная пытка. Те, кто держал меня здесь прекрасно знали об этом.       Я был один, но постоянно чувствовал чужое присутствие, за мной наблюдали, анализировали, держали под прицелом, чтобы при малейшем подозрении на неадекватное поведение принять меры. Мне дали это понять, когда я попытался однажды сдвинуть браслет на щиколотке. И тут же получил удар током, болью простреливший половину тела. Я рухнул на пол, как подкошенный, рука повисла плетью, а пальцы надолго потеряли чувствительность. Свет в камере никогда не выключали, только приглушали с наступлением ночи. По этим выключениям я считал свои карантинные сутки. А еще по пайку — воде и брикетику сублимированной, безвкусной, но питательной дряни — который давали тоже раз в условные сутки, вероятно, моя смерть от истощения в их планы все-таки не входила. Примерно через десять суток, видимо убедившись, что я не превращусь в инопланетную тварь, с меня сняли карантин и перевели в темную одиночку. Под арест.       Хоть какое-то разнообразие, по крайней мере, я мог видеть и говорить с людьми. Я надеялся, получить ответы на свои вопросы, узнать хоть что-то о судьбе «Спероса» и моих сослуживцев. Боже, как же я ошибался! Вместо этого начались допросы, на которые меня водили как военного преступника под конвоем и в наручниках. Допросы. Бесконечные допросы. Люди в форме с нашивками службы внутренних расследований Альянса изо дня в день задавали одни и те же вопросы. Что я видел на базе колонистов? Как погибла исследовательская группа? Что произошло на корабле? Как мы смогли эвакуироваться? Я рассказывал обо всем, что видел и слышал, пытаясь объяснить, что на самом деле знаю очень мало. Рассказывал о пропавших в начале экспедиции ученых, о разрушениях на базе, о том, что там нашли труп одного биолога, а второго в состоянии шока изолировали. Об аварии в исследовательском центре, о самоубийистве Шнайдера, о нападении на экипаж, о ранении Праксиса. Меня выслушивали, записывали мои слова, а на следующий день все повторялось вновь. Очень скоро я понял, что они давно сформулировали свою версию произошедшего и теперь просто ищут в моих показаниях факты, которыми можно скомпрометировать погибших, повесить вину на них и закрыть дело, спрятав под грифом секретности очередной провальный эксперимент. Следователи менялись, я перестал запоминать лица и звания, вопросы оставались неизменными. Приходя на очередной допрос, я просто повторял свои показания как мантру. Это все больше напоминало какой-то нелепый фарс. Сколько еще это будет продолжаться, сколько раз я должен вернуться туда, сколько еще раз мне нужно умереть от ужаса, чтобы меня наконец услышали и поверили? Поверили и поняли, что все попытки подчинить Чужих заранее обречены на провал, потому что приручить саму Смерть нельзя и сколько бы еще жертв не принесли люди этому Молоху, он останется ненасытен и беспощаден.       После допросов приходили сны. Измученное сознание подбрасывало мне отвратительно реальные, красочные почти осязаемые образы. Снова и снова я просыпался в холодном поту от страха и кровавых картин перед глазами, от запаха смерти. Метался по камере и кричал не своим голосом, пока не получал очередную дозу «успокоительного» и забывался в полуночном бреду…в котором спокойный голос настойчиво твердил: «Забудь, забудь обо всем, ты выжил — радуйся… Не было никаких монстров… Это все бред, галлюцинации, вызванные болезнью…»       И все оставалось в прошлом, в бреду, на темной, несуществующей планете… Длинные изогнутые когти, словно специально созданные как орудие пыток; острые зубы, безжалостно вспарывающие плоть, разрывающие человеческие тела, как тряпичных кукол. Только в такие моменты понимаешь насколько хрупок, слаб и беззащитен человек перед лицом ужасающей силы. Когда в темных коридорах не слышно ничего, кроме криков боли и отчаяния. Когда запах крови заполняет легкие, а сердце — страх — сковывает и лишает возможности двигаться. Когда перед тобой — идеальный охотник, идеальный убийца не отягощенный моралью, не знающий слабостей — идеальный организм, сумевший приспособится к невообразимым условиям обитания. Им движут самые простые и самые важные инстинкты — выживание и размножение, в этом они достигли совершенства — убивая, дают жизнь своему потомству. Выживание — это всегда борьба и почти всегда уничтожение одной расы другой. Вопрос лишь в том, кто окажется сильнее. Чужой ужасен, беспощаден, угроза всему живому. Враг. Так ли это?       А человек?       Если подумать разве мы, люди, делаем не то же самое? Осваивая новые территории, мы грубо вторгаемся в чужое пространство, ломаем или уничтожаем все, что для нас неприемлемо, безжалостно перекраивая реальность под себя, нарушаем равновесие, царившее веками, невзирая на последствия и многочисленные жертвы. Делая новые открытия, создавая все более совершенное и опасное оружие, мы сметаем все на своем пути, считая свою расу главенствующей и непревзойденной. Основа нашего поведения — животные инстинкты, лишь прикрытые моралью и разумом. Мы, люди, думаем, что стоим на вершине биологической цепи, что нет существ более разумных или приспособленных, и, столкнувшись с чем-то представляющим опасность, мы, следуя первобытным инстинктам, пытаемся подчинить или уничтожить, забыв о главном: инстинкты даны человеку для того, чтобы выживать, а разум для того, чтобы научиться жить.       Так кто же человек: химера, невидаль, чудовище, хаос, поле противоречий или чудо? Судья всех вещей или бессмысленный земляной червь? Хранитель истины или сточная яма сомнений и ошибок? Слава или сор Вселенной?       Желание убивать заложено природой, не для этого ли животные вооружены сильным ядом, мощными клыками или когтями? Но, как ни странно, животные практически никогда не убивают друг друга намеренно и в борьбе за самку, еду или территорию не наносят непоправимого вреда и всегда дают сопернику шанс отступить, признав силу другого. Потому что на силу всегда найдется другая, более сокрушительная и любой может оказаться в роли слабого. Поэтому самое сильное и смертоносное оружие никогда не используется в спорах между особями одного вида, только для защиты потомства и территории от внешнего врага. Но у людей все не так. Человек от рождения слаб и не приспособлен, он не вооружен стальными мышцами, острыми зубами, когтями или смертоносным ядом. Природа дала ему все для того, чтобы жить в мире и гармонии — разум и мораль. Так почему же этого человеку показалось мало? Первобытное желание сражаться и подчинять более слабых или себе подобных взяло верх. Придумав и создав себе оружие, превосходящее все имеющееся у животных, человек стал убивать легко и быстро. Почему? Из-за своей слабости и бессилия перед природой. Создавший великие цивилизации, право, производство человек является тем, кто уничтожает жизнь — самую высшую из ценностей.       Смешно, учитывая, что ИХ — пусть ужасающую, мерзкую, но все же жизнь — мы тоже хотели использовать как орудие убийства. Оружие создают, чтобы убивать, иного назначения у него нет…       И сам собой встает вопрос: так ли мы отличаемся от НИХ или люди еще страшнее?       Через месяц я ознакомился с выводами комиссии по расследованию происшествия на планетоиде LV 426, а попросту говоря, с официальной версией Альянса: исследовательское судно «Сперос» подверглось заражению неизвестным вирусом, вследствие чего погибли все члены исследовательской группы, члены экипажа «Сперос» и члены экипажей кораблей сопровождения старфайтеров «Эквинокс», «Релиант». Выживший экипаж старфайтера «Тибериус» после экстренной эвакуации прошел процедуру медицинского карантина: угрозы биологического заражения не обнаружено. После реабилитации и проведенных психологических тестов члены экипажа старфайтера «Тибериус» признаны дееспособными и допущены к прохождению службы на военных судах и базах космофлота Федерального Альянса.       Я дал подписку о неразглашении секретной информации, становясь сообщником Альянса. Отныне мы навсегда связаны с ним этой безобразной тайной и чудовищной ложью. Хочу ли я продолжать служить такому правительству? Теперь у меня нет другого выбора, я нежелательный свидетель и во всей Вселенной не найдется места, где бы меня не нашли.       Правильно ли я поступил? Наверное, потому что, выжив в той кровавой бойне, глупо было бы сгнить теперь в психушке или тюрьме. Я снова хочу увидеть Праксиса, я снова хочу летать.       Еще через пару дней мне, наконец, позволили увидеться с Праксисом. Он был в порядке и тоже поставил свою подпись под официальной версией. Нам вернули жетоны, выдали новое обмундирование и шаттлом доставили на «Слейпнир». Там встретили как очередной экипаж, прибывший к месту службы: приветствие, доклад, проверка документов, постановка на довольствие и наш отсек — один на двоих. Все как всегда, буднично и размеренно, даже наш «Тибериус» стоял на своем месте в ангаре. Правда, к полетам не допустили, определили в резерв. Мы работали с утра до ночи, Праксис на тренажерах и симуляторе полетов, я в ангаре с техниками на «Тибериусе», не сговариваясь, выматывали себя так, что сил хватало только дойти до постели и забыться тяжелым сном. Произошедшее не обсуждали, старались заполнить каждую секунду, чтобы не оставаться наедине со своими мыслями, не вспоминать, не переживать все заново. Днем это почти удавалось, а ночью…       …Сердце замирает, а я не верю своим глазам. В зеленых бликах, скользящих по идеально гладкой черной поверхности, пространство искажается, и появляется он, словно вылезая из другого измерения. На четвереньках, опираясь на колени и ладони, уродливое тело отделяется от стены, становясь полностью видимым. Четко выделяющиеся суставы, проступающие кости, обтянутые черной матовой кожей, выгнутая как у дикой кошки спина, покрытая острыми наростами, огромный хвост выгибается вперед вдоль всего туловища, зависает над головой. Крепко удерживаясь на вертикальной поверхности, спускается чуть ниже, как огромное насекомое с легкостью ползет по стене. Мощные когтистые лапы цепко держат тело, оставляя неглубокие, но четкие царапины на металле. Он поднимает голову, за-за широкого панциря появляются массивные челюсти. Я не вижу глаз или носа, только огромные острые зубы, густо покрытые слюной, они размыкаются, выпуская из глубины рта еще одни, более мелкие, но не менее опасные. До слуха доходит глухое рычание, переходящее в высокий, раздирающий перепонки вопль… Он бросается со стены, одним мощным точным прыжком достигает цели. Стены и пол вокруг моментально окрашиваются в алый, и кажется я не вижу ничего кроме этого омерзительного ненавистного цвета. Собственный крик заглушает нечеловеческие вопли монстра, и я отчаянно зажмуриваю глаза, чтобы не видеть растерзанное на куски тело… — Тише, все, успокойся, это всего лишь сон, — Праксис обнимает меня и укладывает назад на подушку, ласково гладит ежик отросших волос. У него такой же. Он никогда не рассказывает, что было с ним на той таинственной базе, но я понимаю — ему тоже пришлось пройти через боль, унижение и сделать нелегкий выбор. Но он крепче меня, сильнее духом, он борется со своей болью и берет на себя часть моей, оберегая и поддерживая. Когда же я перестану видеть эти омерзительные сны, когда снова смогу жить спокойно? Без страха. Слезы сами текут из глаз, когда воспоминания яркими живыми картинками всплывают в воспаленном мозгу и разрывают душу, когда думаю о невернувшихся с проклятой планеты: Фобос, Деймос, Кронос, Логос, Каин, Авель… Мы живы, а они — нет. Их лица никогда не исчезнут из моей памяти, мы живы благодаря им… — Их больше нет, — шепчу в темноту и цепляюсь за Праксиса, ища утешения. — Я знаю, все кончено, тише, — он успокаивает меня, сцеловывает мои слезы, берет в плен губы, крепче прижимая к себе, окутывая своей силой. — Спасибо…       Я расслабляюсь и согреваюсь в его теплых ласковых объятиях — единственной отдушине в неправильном, несправедливом мире. Я бесконечно благодарен ему за то, что он здесь со мной — живой. Только он может избавить меня от кошмаров, помочь забыть кровавые картины и раствориться в чувстве нежности, любви и трепета, что он дарит мне.       Ничего уже не будет как прежде. Никогда. Все, что нам остается это держаться за руки и плыть дальше по течению. Может это прозвучит странно, но несмотря на ужас и боль, что мы испытали на той планете, я благодарен темной звезде за то, что там, мы с Праксисом обрели друг друга, осознали свои чувства и прошли через испытания, которые связали нас навсегда — болью, страхом, слезами, доверием и бесконечной памятью о тех, кто не вернулся…

* * *

Bonus, вам, дорогие читатели)       … В животе сразу разливается приятное тепло, как только он подходит ближе. Мурашки ползут вверх по позвоночнику, а от него к затылку, бросаясь врассыпную. В голове туманно, и ведет уже не по-детски, значит, еще чуть-чуть, и начнется полный бред. Праксис улыбается, кладет руки на мою спину, гладит сверху вниз и обратно. Опускает ладони на ягодицы, сжимает. Обнимаю в ответ, под пальцами на шее бьется пульс — сильный, ровный. Сейчас его сердце бьется только для меня — это будоражит и возбуждает. Я ощущаю тепло его кожи и чуть учащенное дыхание. Он притягивает меня ближе и слегка запрокидывает голову, чтобы я мне удобнее было касаться губами его шее. Он всегда знает, чего я хочу. Губы двигаются дальше, к уху, слегка прихватывая мочку. Мне приходится встать на носки, Праксис чуть слышно усмехается и придерживает. Руки сами тянутся и заползают под форменную футболку. Кожа горячая, гладкая, упругая. По кончикам пальцев словно проходят легкие электрические разряды. Горло сжимается взволнованно. Облизываю сухие губы. Веду ладони по груди ниже, касаюсь напряженного живота, обвожу бока. Мне нравится изучать его тело несмело и осторожно. Ладони горят, покалывает изнутри, словно лава тлеет, разгорается в глубине. Опасно… Можно провалиться и уже не выбраться никогда. Пальцы чуть подрагивают от робости и желания, хочется прикасаться больше, но мне до сих пор страшно и стыдно, кроме него я ни к кому не прикасался так. Праксис понимает это, мне даже кажется, что мои несмелые движения доставляют ему особое удовольствие. — Смелее, — его голос спокоен, но я чувствую, что лежащие на моих плечах руки стали тяжелее, напряженнее. Терпение не безгранично. — Делай то, что хочется… — Я… — уже не могу говорить ровно, голос срывается, переходит на шепот. Медленно тяну вверх его футболку в безмолвном ответе. Он помогает мне, снимает и откидывает ее в сторону. Провожу руками по сильным плечам вниз до запястий, чувствуя выступающие мускулы и вены. Близость, запах его кожи сводят с ума. Внутри разгорается пожар. Это искушение непреодолимо, когда он смотрит на меня, я думаю только о том, чтобы он ласкал меня руками, так же как взглядом. — Маленький мой, — он вздрагивает и удовлетворенно выдыхает раскаленный воздух, когда я наклоняюсь и целую его грудь, просто касаясь губами. Он уже сам не в силах держаться спокойно, поэтому легко ведет кончиками пальцев по моим бокам вниз, а потом вверх стаскивая футболку и с меня. Притягивает ближе. Прикосновение кожи к коже обжигает. Облизывает мою нижнюю губу, пытается раскрыть рот, чтобы проникнуть внутрь. Поддаюсь, и он накрывает мой рот, скользит языком, посасывает, ласкает, волнует. Медленно углубляет поцелуй. Кладет руки на мою спину, сжимает ребра, гладит вдоль позвоночника, разминая, подгоняя. — Праксис, — шепчу, прижимаясь щекой к щеке, крепче обнимая. Замираю, прислушиваясь к пульсации внутри себя. От кончиков пальцев к сердцу бежит поток энергии, словно течение жизни, — коснись меня…       Он проводит кончиком носа по виску, целует в лоб. Отстраняется и смотрит, пронзая взглядом, проникая внутрь, заполняя собой, усиливая пожар. Ноги дрожат, и я опускаюсь на колени. Он быстро наклоняется, понимая, что я уже не могу контролировать себя, обхватывает за пояс, мягко укладывая на пол и удобно устраивается сверху, пресекая все попытки к отступлению. В мозгу против воли вспыхивают развратные картинки. Хочется выгнутся, коснуться, почувствовать его в себе, чтобы этот пожар внутри прекратил обжигать или сжег до тла. Он увлеченно целует мои плечи, шею, губы, стирая все запреты и предосторожности, все больше распаляя, доводя до исступления. — Мой прекрасный мальчик, сейчас…       Пальцы прохладные, влажные от смазки, скользят по животу, бедрам. Целует в губы, обхватывает рукой горячее, твердое, нежное… Дыхание сбивается, шумно выдыхаю через нос. В груди все дрожит от напряжения, в животе горит, скручивается. Возбужден. Готов. Проникновение осторожное, но все равно болезненное, с губ срывается жалобный стон. Зажмуриваюсь, пытаясь успокоить себя, податься навстречу, но от этого становится еще больнее. Дышу поверхностно, хватаю ртом воздух, но никак не могу насытиться. Впиваюсь пальцами в его плечи, теряюсь в ощущениях. Слишком… глубоко, слишком… дышать, дышать… остановиться, привыкнуть, не вынырнуть… — Не спеши, — он здесь, поддерживает, делится дыханием, уверенностью. Боль медленно отступает. — Мне так… нравится, — открываю глаза, смотрю в упор в лицо. Впиваюсь в расслабленные губы. Сам. Целую дерзко, жадно…не могу напиться. Истома наполняет мышцы, растягивает, тянет, тянет… А потом опять вглубь, падение. И снова, до головокружения, бесконечно… Обнимать, целовать, двигаться, скользить, прижиматься, сливаться — и по кругу, по кругу, по кругу…