Алиса

Недолго думая, я направилась туда, надеясь хоть там встретить кого-нибудь из своей группы. Я вошла в здание и удивилась тому, что вся наша группа стояла на первом этаже за исключением нескольких человек. Я спокойно подошла к ним и встала рядом с Беловым. -Мы сегодня не учимся? – спросила я, подозревая, что нет. -Не знаю, вроде нет. Сегодня же похороны, - ответил он. Не зная, что говорить дальше, я замолчала, а Федя не пытался продолжить разговор. Он просто стоял и молчал, глядя перед собой. Так мы и стояли, изредка переговариваясь между собой на отвлеченные темы, стараясь скрыть волнение и, может быть, даже грусть. Не знаю, что чувствовали остальные, но я почему-то чувствовала только желание оказаться подальше отсюда, дома, не быть здесь. Мне стало неуютно, я почувствовала себя лишней, но деваться было некуда. Простояв так несколько минут, я подумала о том, чтобы купить себе что-нибудь покушать; все равно очереди буфет не было, а кушать немного хотелось. Немного поразмыслив, я решила что-нибудь купить и перекусить, пока есть такая возможность. Этим чем-то оказалась сосиска в тесте. Я стояла неподалеку от группы и ела, когда дверь в очередной раз распахнулась, пропуская Мишу Сомова и Диму Романова. *** -А, вот вы где, - сказал Михаил Валерьевич, появившись, словно из ниоткуда. – Вы чего тут стоите? -Ждем вот, скоро же похороны, - ответил Игорь Лисицын. -Так они же вроде будут на второй паре, разве нет? -Да, так, ответил Лисицын недовольным тоном человека, которого поймали на лжи. -Какая у вас пара сейчас? – задал очередной вопрос математик. -История, - неохотно ответил студент. -Ну, так идите, чего вы стоите-то? Звонок – Михаил Валерьевич достал из кармана телефон, чтобы посмотреть время, и тут как раз прозвенел звонок на первую пару. Преподаватель пошел дальше по своим делам, а мы медленно и нехотя пошли к лестнице и стали подниматься. Я как всегда шла в самом конце, поднимаясь последней, а в голове не было ни одной мысли, а внутри стало как-то пусто, идти на пару абсолютно не хотелось. Не хотелось слышать монотонную речь Нинки. О какой паре вообще может идти речь, когда умер человек. Аудитория оказалась открыта, а самой исторички не было. Студенты молча расселись по своим местам; никто не разговаривал, стояла полная тишина, лишь едва слышное жужжание ламп разбавляло ее. Я положила сумку на парту, но доставать ручку и тетрадку не спешила, просто не хотелось. Вообще. Чтобы хоть как-то скоротать время и отгородиться от мира, от мыслей и воспоминаний, я достала наушники и стала листать свой плейлист, ища что-нибудь, чтобы хоть немного поднять себе настроение, которое и так было не на высоте. Прошло несколько минут, и Нина Егоровна соизволила, наконец, явить нам свою персону. Мы все встали, молча приветствуя ее. Все это происходило в полной тишине, гнетущей тишине, давящей, какая обычно бывает в длинных и томительных очередях в поликлинике. Окинув группу взглядом, она жестом попросила нас сесть. Я открыла сумку и достала тетрадь по истории, приготовившись слушать ее монотонную и убаюкивающую речь. «Сегодня кто-то опять получит двойку», - подумала я. Оставалось только надеяться, что это буду не я. Нина Егоровна важным взглядом окинула нашу группу; таким взглядом, наверное, сокол смотрит с высоты птичьего полета вниз, выискивая себе очередную жертву. Прочистив горло, она взяла учебник, открыла его и начала читать лекцию. Я тяжело вздохнула и стала записывать ее слова, но делала это неосознанно, машинально, словно робот. Остальные тоже писали, но словно нехотя. Я мельком взглянула в окно на серый город, который сегодня мне показался особенно мрачным, или, может быть, не показался. Как знать, ведь воображение и мысли порой создают совсем не ту картину, что есть в действительности. А скучная лекция тем временем продолжалась. Скучная лекция, очень скучная, но ничего не поделаешь. Нужно сидеть и слушать, сидеть и слушать, а еще записывать информацию, которая не пригодится в жизни, которую, наверное, никак не использовать. Историчка читала учебник медленно, чтобы все успевали записывать. Монотонно. Я взглянула на часы, чтобы посмотреть, сколько времени осталось до звонка. Хотелось, чтобы пара закончилась быстрее, хотелось выйти отсюда, чтобы не слышать этого убаюкивающего чтения. Я незаметно достала наушники и стала слушать музыку – нужно же было как-то отогнать сон. *** Чем ближе был спасительный звонок с пары, тем сильнее у меня внутри нарастало какое-то непонятное волнение, тревога, словно в скором времени должно было случиться что-то такое из ряда вон выходящее, что-то плохое. Это можно сравнить с ожиданием чего-то неизбежного, что ты предотвратить не в силах. Я решила, что это просто волнение; обычное волнение, не каждый же день приходится ездить на похороны бывших друзей. «Надо было взять из дома успокоительное», - подумала я, вспомнив о «Новопассите». Хорошая мысль, я даже улыбнулась. -Калиновская! Ты чего улыбаешься? Весело тебе? – произнесла вдруг Нина Егоровна. Улыбка моментально исчезла с моего лица, а в голове пронеслась одна мысль: «сейчас я получу двойку»… -Расскажешь нам, что тут смешного? – продолжала свое историчка, смотря на меня так, будто пытаясь прожечь во мне дырку. А я лишь сидела и смотрела, ожидая, что будет дальше. Ожидая, что она попросит сказать, о чем она только что говорила. Она смотрела на меня, а я молчала. Просто молчала и смотрела в парту и ждала, когда же все это кончится. -Чего молчишь? – не унималась историчка. -А что мне говорить? – спросила я. -Можешь сказать, о чем я только что говорила? – задала она свой коронный вопрос, который обычно означал, что сейчас вот нерадивый студент, в данном случае я, получит заслуженную двойку. «Эх, невелика потеря, всего одна двойка», - подумала я. «Одной больше, одной меньше. Какая разница?». -Вы говорили о… - я замялась и оглядела группу, ожидая, что мне кто-то поможет, подскажет, но все молчали. Никто не слушал и не мог мне подсказать, да даже если бы и могли подсказать, что толку? -Ну? -Я не знаю. -Два тебе, Калиновская, в следующий раз будь внимательнее. – Нина Егоровна отложила учебник в сторону и взяла в руки журнал. Открыв его на нужной странице, она взяла красную ручку и что-то написала там. Я даже знаю, что именно и напротив какой фамилии. *** Первая пара подходила к концу, до звонка оставалось несколько минут, которые, как известно, тянутся очень и очень долго. Нина Егоровна, наконец, прекратила читать и вздохнула с облегчением. На несколько секунд в аудитории воцарилась полная тишина, многие студенты еще ожидали, что лекция продолжится, но она не продолжалась. Убедившись, что писать больше не придется, по аудитории прокатился шорох убираемых в сумки тетрадей и звук застегиваемых молний. Я последовала общему примеру и тоже убрала свою тетрадь в сумку, затем вставила наушники в уши и включила музыку, но не на всю громкость. - Нина Егоровна, можно нам уже идти? – спросил Костя, подняв руку. Нина Егоровна оторвала взгляд от журнала и строго глянула на Костю, пытаясь решить, стоит ли отпускать нас или нет? Затем ее взгляд смягчился, и она кивнула, добавив «идите» на выдохе. Студенты столпились у двери, пытаясь выйти в коридор, а я по своему обыкновению стояла в самом конце, пропуская всех вперед. Я прибавила громкость и окончательно отгородилась от окружающего мира. Не смотря на то, что до звонка оставалось еще время, студентов в коридоре было предостаточно; одни разговаривали друг с другом, другие стояли в одиночестве, третьи кушали. Но мое внимание как всегда привлекла одна парочка, стоявшая немного в стороне от всех других, чтобы им никто не мешал – то были парень и девушка, они о чем-то болтали, постоянно улыбаясь. Им было хорошо вместе. Надеюсь, мне будет так же хорошо с Женей, если, конечно, он станет со мной встречаться. Я задержала взгляд на парне с девушкой на несколько секунд, а потом отвернулась. Сквозь громкую музыку и слова я услышала трель звонка. На лестнице людей было много: студенты, преподаватели. Все куда-то спешили по своим делам, и каждый считал, что его дела самые важные, поэтому все спешили, временами сталкиваясь; кто-то слишком сильно прижимался к стене, от чего на одежде оставались следы побелки, кому-то удавалось избежать этой неприятной участи. Кто-то поднимался наверх, неся в руках небольшой пластиковый стаканчик с кофе и несколько булочек или пицц в пакете; таких людей пропускали, ведь никому не хотелось испачкаться или того хуже - обжечься. На первом этаже голодные студенты, в том числе и несколько преподавателей штурмовали буфет; всем хотелось успеть покушать в эти десять минут, что будет идти перемена. Мы спустились в раздевалку, где так же, как и на первом этаже, было не протолкнуться, потому что многие студенты хотели сходить покурить, и тоже хотели успеть все сделать за десять минут перемены. Я достала из кармана бирку с номером и стала бесцельно вертеть ее в пальцах, ожидая своей очереди, которая, как я поняла, подойдет не скоро. Чтобы никто случайно не повредил или порвал мне наушники в этой давке, мне пришлось их спрятать в карман, и теперь вместо музыки я слышала гомон голосов. Отстояв очередь, я все же получила свою куртку и поднялась наверх, где студенты вместе с преподавателями продолжали штурмовать единственный буфет. На первом этаже я не увидела своих однокурсников. «Должно быть, они уже в административном здании», - решила я. С трудом пройдя сквозь толпу людей, я оказалась на улице. Вдохнув морозный воздух полной грудью, я неторопливым шагом направилась в административное здание. Наша группа почти в полном составе уже стояла на первом этаже; некоторые особо удачливые успели занять сидячие места на немногочисленных лавочках, что тут стояли. Другим же менее торопливым студентам, в том числе и мне, пришлось стоять. Я подошла к своей группе и встала рядом. Хотелось достать наушники, но я решила этого не делать. Не знаю, почему. Вокруг ходили другие студенты и студентки, ведя оживленные беседы, что-то или кого-то активно обсуждая - в основном личную жизнь. Я подумала, что у них-то она всяко интереснее, чем у меня. Они все куда-то ходят, развлекаются, встречаются, а у меня скука смертная. Учеба-дом, дом-учеба, иногда короткая прогулка в одиночестве по вечернему городу и ничего больше. Никакого разнообразия, совсем. -Алиса! – позвал меня Миша Сомов. -Что? – я взглянула на него, не зная, чего ожидать, но решила, что в такой день не будет никаких шуток про мою попытку суицида, да и к тому же Сомов никогда меня лично не трогал. -Ты сегодня какая-то особенно грустная. Это потому что Лера была твоей подругой? – он посмотрел мне в глаза, и мне захотелось отвести взгляд в сторону. Он смотрел почти как моя мама, когда говорила о чем-то серьезном. -А с чего мне веселиться? – не поняла я. – Сегодня же такой день. Похороны нашей однокурсницы, которая училась с нами, а теперь она мертва. -Ни с чего, ответил Миша. – Я просто подумал, что тебе ее жалко. Вы же были вроде как подруги. -Вроде как, - повторила я. Сомов замолчал. Очевидно, пытался придумать какую-нибудь реплику в ответ. Прошло еще несколько минут, прежде чем вся наша группа собралась полностью; постепенно молчание сошло на нет, начались разговоры о планах на ближайшие выходные. Кто-то планировал сходить в кино, кто-то погулять с друзьями. Неожиданно общую так называемую идиллию нарушила полноватая женщина, работавшая социальным педагогом. Она подошла незаметно, словно тень, что было удивительно при ее габаритах. Поздоровавшись с нами, она представилась, ее звали Валентина Константиновна. По телу пробежал холодок и мурашки. «Интересно, она знает про меня?» - подумала я. Меньше всего на свете я хотела, чтобы знающий про меня социальный педагог расспрашивал о моем прошлом в присутствии группы; даже ответы на самые простые вопросы могли обернуться против меня, учитывая, что Кристина всегда найдет способ обернуть все против меня. Я посмотрела на Рысь, но она, казалось, не интересовалась возможной перспективой как-нибудь очень изящно подшутить надо мной в своем стиле. А может быть, у нее уже есть план. Я попыталась отогнать от себя эти мысли. У Валентины Константиновны зазвонил телефон, она ответила. Разговор был коротким. -Так, дети! – крикнула она, заставив обратить все внимание на себя. –Идем на улицу, там вас ждет автобус. -Мы не дети, - крикнул кто-то в ответ. -Дети! – жестко ответила социальный педагог строгим голосом. Сразу стало понятно, что шутить она сейчас не собирается. Когда мы выходили на улицу, прозвенел звонок. Студенты неохотно пошли на пару; из КПП потянулся поток студентов, куривших на улице. *** На обочине дороги стоял желтый «ПАЗ» с надписью «дети». Водитель – пожилой мужчина – стоял рядом и курил. Я села у окна; как я и ожидала, рядом со мной никто не сел, что не могло меня не радовать. Я достала из кармана спутанные наушники, желая насладиться музыкой и отвлечься от всего; не думать о предстоящих похоронах, не думать вообще ни о чем. Я стала переключать музыку, пытаясь найти что-нибудь, что унесет мои мысли далеко-далеко отсюда, от всех дел и проблем. Немного полистав плейлист, я наткнулась на песню «Zerstoren» в исполнении «Rammstein». Прибавив громкость на полную мощность, я посмотрела в окно, украшенное окантовкой инея. Когда песня уже заканчивалась, водитель занял свое место. Я ожидала, что мы сейчас поедем, но нет. Вместо этого он лишь завел двигатель, но дверь закрывать не стал. В окно я увидела идущую быстрым шагом Валентину Константиновну. Автобус поехал; я устроилась удобнее и стала смотреть в окно, на серый город, на людей, на автомобили. Когда мы проезжали перекресток, я увидела, что маленький попрошайка вернулся и теперь вновь ходил между автомобилями и просил подать милостыню. Всю дорогу я слушала музыку и смотрела в окно. Мне хотелось оказаться где-нибудь подальше отсюда. Например, дома, в тепле и уюте, но не здесь. Тут было неуютно, да еще и эта женщина. Социальный педагог сидит спиной по ходу движения и смотрит на нас. Оценивает, наверняка оценивает, работа у нее такая. Остается только надеяться, что ни Кристина, ни кто-то другой не скажут про меня. Не хочется мне потом ходить к психологу, отвечать на его вопросы, писать какие-нибудь тесты, после которых потом последуют какие-нибудь неудобные вопросы, на которые мне не хочется отвечать. Ну ладно, будем надеяться, что все обойдется. Автобус все ехал и ехал, петляя по улицам города, приближаясь к окраине. Домов стало меньше и они стали ниже, дорога хуже; на неровностях автобус сильно и жестко трясло, от чего мой завтрак немного взбунтовался, и меня стало подташнивать, сначала не очень сильно, но потом стало хуже; я даже испугалась, что мне придется распрощаться с ним. Чтобы хоть как-то облегчить свое состояние, пришлось прекратить слушать музыку. На некоторое время полегчало, даже почти перестало тошнить. Впереди показалась небольшая церковь, автобус сбавил скорость и свернул к церкви, обнесенной железным забором. Водитель немного покружил рядом и остановил машину и заглушил двигатель, но двери открывать не стал. Очевидно, время еще не пришло. -Валентина Константиновна, чего мы ждем? – раздался вопрос откуда-то сзади. -Похоронный кортеж, - ответила женщина. -И когда он приедет? – опять спросил кто-то. -Скоро. Следующие двадцать минут показались мне очень долгими. Наверное, самыми долгими минутами в жизни. Казалось, что времени прошло гораздо больше, чем на самом деле, но вот на дороге показалась колонна автомобилей, одним из которых был небольшой белый фургон с черными полосами на бортах, которые начиналась от капота и заканчивалась у задних дверей. Мне подумалось, что эта черная линия символизирует распрямившуюся кардиограмму. *** В небольшой церкви было многолюдно и немного душно, но на удивление тихо. Если кто и переговаривался, то исключительно шепотом. Гроб с телом Леры Носовой стоял в центре помещения; крышку сняли. Я посмотрела на лицо однокурсницы. Такое спокойное, расслабленное, как будто она спит. Мне даже показалось, что смерть немного омолодила ее, убрав несколько лет. Я мельком оглядела людей, собравшихся попрощаться и проводить Носову в последний путь. Было очень много родственников, некоторые держались, но время от времени утирали слезы платочком. Другие же плакали менее сдержанно. Видеть свою однокурсницу в гробу было как-то странно, необычно. В такие моменты, когда случается что-то из ряда вон выходящее, понимаешь, что как раньше уже никогда не будет, и остается только с этим смириться. Принять это и жить дальше. К гробу стали подходить родственники умершей. Каждый из них задерживался на несколько секунд, едва слышно шепча что-то, а затем быстро уходили обратно, смешиваясь с толпой. Когда все попрощались с Лерой, рядом с гробом, словно из ниоткуда, возник священник, одетый в черную рясу. В руках он держал золотистое кадило и небольшую книжку, которая по размерам очень похожа на дамские романы о любви. Он открыл книжку и начал нараспев читать ее. Я стояла и смотрела на гроб, на священника. Как он размахивает дымящимся кадилом, и вдруг я вспомнила себя, когда мне было около шести или семи лет. Я тогда была дома, родители были на работе, а со мной сидела бабушка. Не помню точно, что заставило меня выглянуть в тот день в окно, но там я увидела, похоронный кортеж. Он ехал медленно, очень медленно, за машинами шли люди. Мужчины, женщины, даже дети. Мне это показалось очень необычным, мне нужно было узнать, что это такое, поэтому я обратилась к бабушке. -Что это такое? – спросила я. -Похороны, - ответила она. – Иногда люди умирают и их хоронят. -А ты умрешь? – снова задала я вопрос. -Мы все когда-нибудь умрем. -И даже я? -Все мы, - сказала бабушка. И вот тогда я впервые осознала, что все мы смертны. Что никто не застрахован. Я помню, как ушла к себе в комнату и села на кровать и думала о смерти. Пыталась осознать это. Осознать смертность. Пыталась принять тот факт, что и я когда-нибудь умру, и мне не хотелось умирать. Хотелось как можно дольше задержаться в мире живых. Я просидела так несколько часов, осознавая, что все люди, и даже я, смертны. Удивительно, почему я вспомнила об этом именно сейчас, а не раньше. Священник все читал нараспев про душу и про вечный рай, временами он читал так быстро, как репер, и тогда его слова становились совсем непонятными, неразборчивыми, хоть дикция у него была отличная. Я вспомнила, как подошла к бабушке и спросила, что случается с человеком после смерти. Он умирает совсем, или там что-то есть? Есть ли загробная жизнь? Бабушка посмотрела на меня и стала рассказывать про рай и ад. Рассказала, что после смерти человек попадает в рай, если он хорошо себя вел при жизни, или ад, если он был плохим человеком. -Это правда? – спросила я. -Да, мое солнышко, - ответила бабушка и улыбнулась. – Так что всегда веди себя хорошо. Священник все читал нараспев свою речь заунывным тоном, растягивая слова, а я смотрела на Леру и думала о том, что было бы, если бы тогда мне удалось покончить с собой. Интересно, как бы происходили мои похороны? Самоубийц ведь не отпевают, насколько мне известно. Наверное, было бы примерно то же самое, только без батюшки. И, наверное, не в церкви. Кто-нибудь прочитал бы грустную речь, а потом все. Закопали бы на кладбище, и то не факт. После того, как батюшка закончил читать свою речь, было разрешено подойти друзьям и знакомым для прощания и сказать последние слова усопшей. К гробу выстроилась очередь из родственников, и, насколько я поняла, друзей, с которыми она училась в школе. Я тоже подошла к ней, когда очередь дошла и до меня, но я не знала, что говорить, слов не было вовсе, поэтому я лишь задержалась на несколько секунд, а потом отошла в сторону, чтобы дать другим возможность сказать что-то на прощание. Как позже выяснилось, отвозить обратно нас не собирались; автобус уехал, поэтому добираться до дома нам пришлось своим ходом. Естественно, речь о возвращении в шарагу не шла. Немного отстав от группы, я достала наушники. Аккуратно сложенные, сейчас они опять превратились в спутанный клубок проводов, местами завязавшихся в узел. Распутав наушники и включив музыку в телефоне, я заметила, что мои однокурсники пошли в сторону автобусной остановки, что находилась рядом с церковью. Идти к ним мне не хотелось, потому что там была Кристина, а зная ее, я уверена, что она что-нибудь да учудит, поэтому я решила одну-две остановки пройти пешком, а там уже сесть на автобус и спокойно добраться до дома. Чтобы затеряться, я свернула во дворы и только тогда почувствовала облегчение. Свободу. Я была одна, рядом никого не было и можно было расслабиться и не беспокоиться о Кристине и о ее возможных выходках. *** В пустой квартире было тихо и спокойно; пахло домом. После легкого перекуса, состоявшего из нескольких бутербродов и кружки чая, я пошла к себе в комнату и рухнула на кровать. Несколько минут я просто лежала, а потом в голове одна за другой появились мысли. Воспоминания. Воспоминания о тех временах, когда Лера Носова была жива. Ее голос, ее движения. Наши с ней поездки домой, а потом я вспомнила тот день, когда узнала, что Носова попала под машину. Я надеялась, что она выживет, что она вернется, но иногда бывает так, что люди умирают. Это часть жизни, нужно просто принять этот факт и смириться с ним. Уснуть мне так и не удалось, хоть меня и пытался убаюкать вой ветра, который едва слышен днем, но хорошо слышен ночью, когда все стихает. Полежав еще немного, я встала и пошла на кухню, прихватив с собой ноутбук. Я думала посидеть ВКонтакте или посмотреть какой-нибудь фильм, если конечно я найду, что посмотреть. Я опять поставила чайник и включила компьютер. Пока компьютер загружался, я сделала себе еще несколько бутербродов, а затем, когда компьютер включился, я зашла в ВК. Там было несколько сообщений, одно из которых было от Жени.