Алиса

Еще несколько минут после окончания фильма я молча сидела на диване, сжимая в руках пустую кружку, и мысленно прокручивала в голове наиболее сильные и запоминающиеся моменты картины. Должна признать, фильм «Убей меня позже» произвел на меня довольно сильное и неизгладимое впечатление. Когда я включала этот фильм, я ожидала увидеть какую-нибудь мыльную оперу вроде «жизнь отстой, пойду, повешусь», а в итоге посмотрела вполне стоящий фильм, который, наверное, можно отнести к разряду «Смотреть обязательно». Невольно мне в голову пришла мысль о том, чтобы спрыгнуть с крыши, как это пыталась сделать Шон. Да, я снова в своем репертуаре, только в этот раз меня это не очень радовало, потому что я начала ценить жизнь. Я старалась не жить прошлым, и у меня это даже получалось, но мыслишки о суициде иногда посещали мою буйную головушку, и с этим ничего нельзя было поделать. Где-то там, в глубине души, я все еще скучала по Андрею, но я также понимала, что он — прошлое, жить которым не стоит, но, к сожалению, я ничего не могла изменить; временами мечтала о том, как было бы хорошо, если бы он тогда дождался меня. Если бы Машка не окрутила его. Но что прошло, то прошло. Я выключила компьютер и пошла на кухню за новой порцией чая. «Надо было мне сразу с крыши прыгать. Или, на худой конец, из окна. Может, я и разбилась бы. Седьмой этаж, как-никак». Пустота в душе от нахлынувших воспоминаний казалась реальной. Казалось, ее даже можно почувствовать, потрогать, взвесить. Как же я ненавидела такие моменты в жизни, но в последнее время я заметила, что их становилось все больше. Это как ностальгия — тоска по прошлому, потому что оно было гораздо лучше и ярче серого и унылого настоящего, где не было тех будоражащих тело и душу чувств и ощущений, которых, наверное, уже никогда не будет в моей жизни. Тревожный знак? Неужели я была на грани второй попытки суицида? Что же. Это было бы довольно-таки весело, учитывая, что теперь вся группа знала о моей неудачной попытке. В крайнем случае, я могла написать предсмертную записку, как в первый раз, и обвинить их в своей смерти — дескать, довели бедную девочку; жаль, что я этого уже не смогла бы увидеть. Очень жаль. Я бы хотела посмотреть на то, как они будут оправдываться. Подумать страшно, но я даже помнила ту первую записку наизусть — строчки из песни, которые в тот момент очень точно отражали мое внутреннее состояние.

«Дрожащей рукой я обрываю жизни нить, Я всё уже решила, и нет пути назад, Приятным вечным сном закончится мой ад, Прости меня, любимый, не верится самой, Что только в ином мире я обрету покой, Судьба была жестока, не нужно лишних слов…»

Чайник закипал непривычно долго; в голове вновь возникла картинка, в которой Шон стояла на крыше и уже готовилась сделать один небольшой шажок и прыгнуть вниз — уйти из этого мира, уйти от проблем, уйти от всего, как когда-то хотела сделать я, только другим способом. К сожалению или к счастью, мне не удалось осуществить задуманное. Этой брюнетке тоже — она даже влюбилась в своего похитителя. «Вот бы мне так», — мечтательно подумала я. Но я знала, что этого никогда не случится. Если я решилась бы прыгать с крыши, меня никто не остановил бы, потому что некому. Я представила, как вместо брюнетки по тому козырьку разгуливаю я. И знаете, как бы я поступила на ее месте? Нет? Я бы прыгнула, а не стояла там и разглядывала улицы внизу! Решила расстаться с жизнью — расставайся, и нечего смотреть по сторонам! Я закатала рукава кофты, чтобы «полюбоваться» на свои шрамы. Люблю их разглядывать, знаете ли. В этом определенно что-то есть. Эти шрамы на руках и под коленями вечно будут напоминать мне о моей ошибке. За эти годы я изучила их вдоль и поперек, но мне все равно нравилось рассматривать их. Трогать, водить по ним пальцами от внутреннего сгиба локтя до запястья — именно так я их резала. По главной вене… И черт! У меня бы все получилось, если бы только отец не пришел домой раньше… Указательный палец правой руки скользнул по самому длинному шраму, а по телу пробежали мурашки, и так каждый раз, когда я делала это.

***

Всю неделю небо было подернуто тяжелой серой дымкой свинцовых облаков, иногда проливавшихся дождем, размачивая опавшие листья, которые больше не кружились в воздухе, а просто лежали на земле грязно-желтым мокрым рваным покрывалом. Дворник, подметавший двор, сметал эти некогда красивые и чистые листья в кучу и оставлял ее на обочине узкой дворовой дорожки. Осенью все краски лета меркли, словно чувствуя приближение холодов, и от этого становилось немного грустно. Грустно, что недолгие три месяца лета пролетели так быстро, а я толком так ничего и не сделала из того, что планировала. В жару я всегда сидела дома, потому что выходить и показывать всем свои шрамы на руках и под коленями у меня не было ни малейшего желания. Единственная погода, когда я иногда выходила на улицу — это когда на улице было прохладно и можно было надеть что-нибудь с длинными рукавами, выглядеть естественно и не бояться колких взглядов прохожих, которые смотрели на меня как на ненормальную, когда я шла по улице в шортах и футболке. Я замечала их недоуменные взгляды, и это было больно: я знала их мысли. Когда они смотрели на руки и, оглядываясь, видели еще и шрамы под коленями. А впрочем, я уже привыкла к их взглядам, в которых зачастую не было ничего, кроме осуждения. Дворник в оранжевой жилетке все так же методично, словно робот, собирал небольшие кучки мокрых листьев и оставлял их на обочине через равные промежутки. Чайник, наконец, вскипел, я налила себе чаю и вновь принялась следить за дворником, который работал один. Мне почему-то вспомнился тот маленький попрошайка с перекрестка. Я поставила чашку на стол. Дворник за это время почти скрылся из виду, но, приложив определенные усилия, его все же можно было увидеть. Внезапно я поймала себя на мысли, что мне хотелось выйти на улицу и вдохнуть воздух, пахнущий дождем. Пройтись по улице, сходить куда-нибудь с кем-нибудь. Лучше, конечно, с парнем, но кто стал бы со мной встречаться? Кому было бы приятно, что его девушка пыталась покончить с собой? О выезде на природу я вообще молчу. Конечно, если и найдется такой, в чем я сильно сомневаюсь… Кого я обманываю? Никому я не нужна, и пора уже давно смириться с этим. Перестать жить надеждами и мечтами, что однажды у меня все же появится молодой человек, который полюбит меня такую, какая я есть. Просиживать вечер пятницы дома не хотелось, но Лера звала меня гулять только в субботу, до которой еще дожить надо было. Быстро допив чай, я, повинуясь сиюминутному желанию, оделась и вышла на улицу. Свежий чистый воздух немного вскружил мне голову. Черные наушники, как всегда, заняли свои места в ушах, и я, Алиса Калиновская, девушка в черном, отправилась, куда глаза глядят. Наслаждаясь одиночеством и музыкой, я чувствовала себя очень уютно, несмотря на довольно холодный ветер. Народу на улице в это время было мало, и все они спешили домой в тепло, к любящим мужьям, женам и детям ужинать и смотреть телевизор. Я шла по улице и размышляла о том, есть ли загробная жизнь, а если есть, то какая она? Если бы тогда я умерла, я попала бы в ад? А если после смерти ничего не существует? Если там только небытие и забвение? Тогда получается, что совсем не важно, кем ты был в этой жизни — все равно там ничего нет. Но если есть, тогда придется отвечать за свои дела. Если бы мне пришлось выбирать, я бы лучше выбрала забвение. Умереть раз и навсегда, чтобы не было больше ничего. Я знала, что когда-нибудь это обязательно случится, и тогда я узнаю тайну смерти. Я бесцельно и беспорядочно кружила по улицам города, рассматривая неоновые вывески, которые с наступлением темноты светились все ярче и ярче, зазывая покупателей в круглосуточные магазины, обещая самые низкие цены в городе, что, конечно, было не так. Я поняла, что надо идти домой, лишь тогда, когда на улице совсем стемнело и зажглись фонари, а мои руки замерзли окончательно; и как только я подумала о возвращении домой, у меня зазвонил телефон, что случалось крайне редко, и это событие непременно заслуживало моего пристального внимания. Кто бы мог мне звонить в такое время? Я извлекла из кармана телефон и посмотрела на номер. Ну конечно же, звонила мама, кто же еще? — Алло. — Алиса, ты где? — Ее голос был немного взволнованным, в отличие от моего, в котором было полное безразличие ко всему происходящему в этом мире. Даже если бы сейчас ко мне подошел грабитель и под страхом смерти потребовал отдать все ценности, мой тон, я уверена, не изменился бы. — Я уже домой иду, — вяло ответила я. — Когда придешь? — Снова это напряжение, не предвещающее ничего хорошего. — Минут через двадцать, — немного устало произнесла я, оглядываясь по сторонам и прикидывая, сколько времени идти домой. — Хорошо, дорогая. Я опять подключила наушники к телефону и не спеша побрела в сторону дома, где меня ждали и любили. Где-то в глубине души и сознания я понимала, что они за меня беспокоились. Боялись, что я могу что-то сделать с собой. Иногда приятно, когда о тебе хоть кто-то заботится, но иногда эта забота переступает все границы, как это было в течение нескольких месяцев после моего возвращения из дурки в мир нормальных людей. Меня тогда очень достала чрезмерная опека родителей, которые запрещали мне надолго оставаться одной. Они даже просили соседей посидеть со мной, пока они были на работе. Но времена сменились, и вот я даже гуляла одна, и никто меня не сопровождал. Я была предоставлена сама себе. Я шла домой, в тепло. Уже подходя к подъезду, я обратила внимание на аккуратные кучки листьев, которые так тщательно собирал дворник в оранжевом жилете. Они так и лежали там, где он их оставил. Немного порывшись в кармане, я наконец извлекла оттуда ключи и зашла в дом. Как и положено, лифт начал долгий спуск с девятого этажа на первый. Двери лифта гостеприимно разъехались в стороны, приглашая меня войти в небольшую тускло освещенную одной лампочкой кабинку. Я нажала кнопку нужного этажа и почувствовала движение кабины. Несколько секунд спустя двери опять разъехались в стороны. Несколько раз звякнув ключами в замке, я открыла дверь и вошла в квартиру. Вытащив один наушник, я поздоровалась со всеми и прошла к себе в комнату.

***

Я вошла на кухню, где уже сидели родители и ждали меня. Я прошла на свое место и, пожелав им приятного аппетита, с огромным удовольствием принялась уплетать за обе щеки макароны с котлетами. Я старалась особо не смотреть по сторонам, чтобы не вызвать ненужных вопросов, которые мне непременно начали бы задавать. Я знала, что они обо мне заботились, любили меня и желали только добра. Также для меня не было секретом, что они боялись, как бы я опять не попыталась покончить с собой. Я видела это каждый раз в их глазах. Немая радость, когда я приходила домой целая и невредимая. Знали бы они, насколько мне нужна была хоть какая-нибудь поддержка. А еще лучше — перевод в другой универ, где никто ничего не знал обо мне. — Алис, как дела в университете? — спросила мама. Рассказывать правду не очень хотелось, да и смысла я, признаться, не видела. Ну рассказала бы я им про Кристину… И что дальше? Вся группа теперь знала, но они хотя бы не трогали меня. Так. Пару вопросов, не больше. Но родители раздули бы из этого громадную проблему, как умеют делать это только они. Еще, чего доброго, забрали бы документы и перевели бы меня в другой универ, чему я была бы очень рада. С другой стороны, лучше остаться здесь. Неизвестно, как меня приняли бы на новом месте. — Нормально все, — тихо буркнула я. Я не знала, почему, но мне вдруг показалось, что если вопросы продолжатся, то родители непременно узнают обо всем, что произошло в понедельник в раздевалке. Черт! Я опустила взгляд в тарелку. Подумать только. Всего пять дней назад Кристина увидела у меня на руках шрамы и тут же рассказала всем. Всего пять дней. — Алиса, — опять окликнула меня мама. — Мне показалось, что ты как-то изменилась за последние несколько дней. Что-то случилось? — Нет, ничего. Мы встретились взглядами. Я ясно видела, как она пыталась прочитать мои мысли. Почти чувствовала это, но все же выдержала ее тяжелый пристальный взгляд. — Ничего не случилось, честно. — Ну смотри. Мы же беспокоимся за тебя. Очень сильно. — Знаю, что беспокоитесь, но повода нет. Это в прошлом. Я не собираюсь ничего с собой делать, успокойтесь уже, — как можно мягче сказала я. — А врач нам другое сказал. Как раз перед твоей выпиской из больницы. Знаешь, что он нам сказал? Я кивнула, ожидая услышать, что же сказал им врач перед моей выпиской. Ту самую фразу, что я случайно подслушала тогда? «Самоубийцы будут раз за разом повторять свои попытки свести счеты с жизнью, пока не добьются своего». — Дорогая, давай не сейчас, не за столом только, — вступил в наш диалог папа. — Если Алиса говорит, что все хорошо, значит, все хорошо, я ей верю. — Давайте вообще закроем эту тему? — предложила я немного резко, от чего на меня посмотрели как на ненормальную, что, впрочем, было недалеко от истины. — Хорошо, — хором согласились родители, и дальше мы ужинали в полной тишине. В голове у меня опять всплыли кадры из того фильма, когда Шон на крыше. Она уже почти сделала шаг. Один шаг, отделяющий ее от смерти, но в этот момент сзади ее схватил грабитель. И этим спас ей жизнь. Фильм хороший, но вот в жизни такого никогда не произойдет, и это грустно. Помню, уже в конце фильма, когда таксист привез черноволосую на мост, я подумала, что она доведет задуманное до конца: прыгнет с моста и умрет. Мысленно я даже умоляла ее делать этого, видя ее страдания, невозможность избавиться от проблем. В какой-то момент мне даже показалось, что если бы мы встретились, то смогли бы сделать это вместе. Один маленький шаг, несколько секунд полета, и вот она – смерть. И пусть живые осудят это, но уже все равно, особенно если за той хрупкой гранью ничего нет, кроме пустоты и забвения. Ужин в полной тишине выдался не совсем таким, как я ожидала. Тишина давила, угнетала. Черт. — Как у вас дела? — не выдержала я. Опять глупый вопрос. Один и тот же, и так всегда. Все одинаково, один день похож на другой, все скучно и однообразно, и из этого круговорота никуда не вырваться. Вот она — суровая реальность. И так всегда. — Нормально. И вновь этот ответ. Изо дня в день. Я решила немного разбавить серое однообразие ужина чем-нибудь, а так как с фантазией у меня не очень, я не нашла ничего лучше, как спросить: — Слушайте, а если бы я тогда умерла, — я насадила на вилку несколько макаронин и задумчиво посмотрела в потолок. — Что было бы? Этот вопрос застал родителей врасплох. Они хором прекратили жевать и уставились на меня. — Алиса, родная, что ты такое говоришь? — папа был в шоке от моих слов, а мама потеряла дар речи. Я окинула их веселым взглядом и отправила макароны в рот. Родители молча переглянулись, не зная, как ответить на мой вопрос. — Не знаю, — произнес отец. — Они узнали? — встревоженно произнесла мать. — Никто не узнал, все хорошо. Мне просто интересно, что было бы. — Алиса, дочка, не задавай больше таких вопросов, — попросил папа. — Я так испугался, когда увидел тебя в ванной. — Тебе было страшно? — допытывалась я, отправляя в рот очередную порцию макарон. — Да. Очень. — Ты думал, что я умерла? — Я не хотел об этом думать, и, пожалуйста, хватит об этом. С чего ты вообще опять об этом думаешь? — Просто так. — Дочка, что с тобой случилось? Что на тебя вдруг нашло? — к разговору подключилась мать. — Да ничего на меня не нашло, просто мне скучно. Вся жизнь — круговорот одинаковых событий. Меняется только дата, а люди и поступки все те же. Ничего нового не происходит, совсем не происходит. — Алиса, ты нас пугаешь, — мать и отец насторожились. — Ты опять хочешь покончить с собой? Голоса родителей были наполнены тревогой. — Нет. Ладно, проехали, забыли. — Алиса, ну кого ты обманываешь? — Никого я не обманываю. Это был просто разговор. Нет у меня желания расставаться с жизнью. По крайней мере, сейчас, — я улыбнулась. — Не пугай нас больше. — Ладно, постараюсь больше так не делать, — сказала я. — Какие планы на выходные? — Никаких. А ты куда-то собираешься? — родители опять насторожились, ожидая моей очередной выходки. — Я пока не знаю. Если погода будет хорошая, пойду прогуляюсь. — Только осторожно. — А как иначе? На этом наш «веселый» ужин подошел к концу. Больше мы ни слова не сказали друг другу, проведя остаток этого времени в угрюмом молчании и поедании макарон с котлетами.

***

Мягкий диван принял меня в свои теплые объятия, разом заставив забыть все неприятности, произошедшие за неделю, в частности Кристину. Вечер пятницы удался на славу. Во всяком случае, для меня. Я достала телефон и посмотрела на часы; всего лишь 20:47, а на улице уже было темно, за окном протяжно и тоскливо завывал ветер. Словно плакал, жаловался на свою тяжелую судьбу. Все как всегда, за исключением того, что у меня в голове постоянно крутилась сцена с Шон, стоящей на крыше банка. Черт, она меня теперь преследовать будет? Почему у меня такое странное настроение? Почему? Кто меня вообще за язык тянул заводить с родителями разговоры на такие темы? Впрочем, ладно. Было и было. Нечего себе голову забивать. Какое-то время я лежала на диване, прислушиваясь к завываниям холодного осеннего ветра, то почти стихающего, то вдруг вновь начинающего дуть со страшной силой, словно волк, который хочет сдуть дом, как в сказке о трех поросятах. Я вновь попыталась представить, что же там на самом деле? Есть ли жизнь после смерти? И грех ли самоубийство? Если Бог отправляет человека в этот мир, он должен заранее знать его судьбу. Весь жизненный путь, и он должен знать, как человек проживет эту жизнь. Будет ли он счастлив или нет. Сможет ли он прожить жизнь достойно или же покончит с собой. Если самоубийство — грех, то какой тогда смысл отправлять человека на землю? Получается, что самоубийство — никакой не грех. Странные, однако, мысли. Вереди было два выходных дня, в которые мне предстояло либо сходить развеяться с Лерой, или тупо убить эти два дня в интернете, просиживая пятую точку, общаясь с людьми из любых городов, кроме моего, или же смотреть фильмы и сериалы. Смысл от этого не изменится — выходные напрочь пропадут. Но мне не привыкать, с тех пор, как я поступила в шарагу, все мои выходные проходили одинаково однообразно и бесцельно, а потом совершенно неожиданно наступало тяжелое утро понедельника, и я с жутким недосыпом и красными, как у Терминатора, глазами, шла в универ получать новые знания, жалея, что опять не легла спать вовремя, клевала носом в автобусе, а потом и сидя за партой. Но ничего менять в своем распорядке я, как, впрочем, и любой другой студент или студентка, не собиралась. Меня все полностью устраивало. Все шло так, как надо. Вообще я была не против сходить куда-нибудь с Лерой, только если погода будет нормальная, но, с другой стороны, мне было бы некомфортно, если она бы вдруг она начала задавать вопросы про мое прошлое, про причину, по которой я порезала себе вены. Ладно хоть, они не знали, что я под коленями тоже резала — хоть что-то хорошее. Я невесело улыбнулась, глядя в потолок, и машинально начала накручивать на палец прядку волос. Я думала, что уже избавилась от этой привычки, но оказалось, что нет. Когда в квартире тихо, никто тебя не тревожит, иногда возникает чувство, что ты никому не нужен, и становится как-то тоскливо. Скучно. В такие моменты начинаешь ощущать свою беспомощность и никчемность. Так было и сейчас. Я лежала в полной темноте, прислушиваясь к различным звукам. По телевизору шел какой-то фильм, и до меня иногда доходили отдельные диалоги, но в большинстве случаев я слышала отдельные слова, которые сливались с шумом ветра за окном. Вставать с удобного дивана совсем не хотелось, но и лежать вот так без музыки было довольно скучно, поэтому мне пришлось пересилить себя и свою усталость и встать за наушниками, которые лежали где-то на столе среди бесконечного количества нужных мне вещей, из-за чего там совершенно не было свободного места. Прежде чем я нашла наушники, как всегда, спутанные, я несколько раз роняла на пол какие-то тетрадки с лекциями. Но вот наконец удача повернулась ко мне лицом, а не тем, чем обычно, и у меня в руках были мои наушники, которые мне пришлось распутывать довольно долго. Музыка нежно ласкала мой слух, унося меня в свой собственный мир без забот и печали; в тот самый мир, где не важно, кто ты есть на самом деле, не важно. Совсем. Играла "Пропаганда", одна из групп, песни которой мне так нравилось слушать. «Между мною и тобой банальная история…» Эти песни романтичные и красивые. Я могла их слушать, не переставая. Но у этих песен было одно интересное свойство — они вызывали когда-то счастливые воспоминания. Не знаю, почему, но, когда я слушала эту группу, я все еще вспоминала Андрея. Никак не могла его забыть, хоть уже и прошло несколько лет, но память — особая штука, способная быстро забывать все хорошее, а плохое хранить очень и очень долго, отравляя существование человека. Вот и сейчас, лежа на диване в темной комнате, я все так же мысленно возвращалась в прошлое к Андрею. К тому, которого любила, который предал меня. Я для него была просто игрушкой. Никем. Я понимаю, что тогда я была в полном отчаянии, но, тем не менее, мне надо было тогда шагнуть вниз из окна, а не резать вены. А еще лучше, если бы отец не вернулся тогда домой раньше обычного, и тогда я бы истекла кровью тихо и спокойно, и не было бы больше ничего. Ни дурки, ни шептаний бабулек за спиной, ни Кристины. Вообще бы ничего не было. Но раз уж я выжила, я постараюсь прожить эту жизнь как можно достойнее. Или нет. «На твоем звонке стоит печальная мелодия…» В квартире уже все спали, а я сидела на кухне и пила чай. Горячая кружка обжигала руки. Несмотря на столь поздний час, во многих квартирах горел свет. Иногда можно было даже увидеть тень мужчины или женщины; где-то видно было лишь голубоватое мерцание телевизора. Я сделала несколько глотков чая и поставила кружку на стол; за окном подул ветер, от одного звука которого стало холодно, а по телу побежали мурашки. Сидеть одной в полной тишине было невыразимо приятно. В последнее время меня тяготило общение с людьми. Даже с родителями. Я заметила, что начала замыкаться в себе, но мне это даже нравилось. Это не волновало меня, но очень заботило окружающих, что весьма естественно. Ждет ли меня еще раз дурка или нет? Конечно, я не отрицала, что, возможно, я была сумасшедшей, но мне все же было немного страшно. Что, если все-таки найдется тот человек, который полюбит меня такой, какая я есть? Опять я тешила себя мечтами и надеждами, отказываясь принимать суровую реальность. Грустно. Жалела ли я себя? Жалела ли о том, что пыталась покончить с собой? Безусловно, да, но не по всем пунктам. Какой-то доктор однажды спросил меня, жалела ли я. Тогда я ответила, что жалела лишь об одном. О том, что осталась жива. Мой ответ лишь вызвал улыбку на его лице и ничего больше. Никаких эмоций в глазах. «Вы все так говорите. Вы не цените жизнь, родителей. Ты думала о них, когда резала себе вены? Думала об их чувствах?» — спросил он тогда. До сих пор помню тот момент. Я отпила еще несколько глотков и опять повернулась к окну созерцать пустую ночную улицу с голыми деревьями и одиноко стоящими автомобилями. Тишина и покой. Внезапно я вспомнила попрошайку с перекрестка. Как он? Мне снова стало его жалко, хоть я и знала наверняка, что такие, как он, ночуют в тепле, что у них есть так называемая крыша. А он — просто ребенок, лишенный будущего ради прибыли таких вот братков, которых было очень много в лихие девяностые. Тогда они ворочали более крупные дела, а сейчас просто перевелись и обмельчали. Несправедливо все это. Опять мысли повторялись. Пока я сидела и размышляла о всякой всячине, кружка опустела наполовину, а чай немного остыл, но все так же дарил мне свое тепло при каждом новом глотке. По подоконнику сначала робко, а потом более настойчиво и часто забарабанили крупные капли дождя. В такую погоду хорошо сидеть в тепле и никуда не выходить. Наслаждаться жизнью, сидя у экрана телевизора или ноутбука. «Хоть бы завтра шел дождь», — подумала я, прислушиваясь к ритму дождя, в котором теперь можно было уловить свою особую мелодию из капель. Спустя несколько минут дождь из сильного превратился в очень сильный, а спустя еще некоторое время — в ливень, какой, наверное, бывает лишь в сезон дождей после долгой засухи. По окну змеились небольшие ручейки, порождая красивые и странные узоры, постоянно меняющиеся и от этого завораживающие. Я помыла кружку и отправилась в свою комнату спать под барабанную дробь осеннего дождя по железному подоконнику, уже не рассчитывая на завтрашнюю прогулку с Лерой. Оно и к лучшему. Перед тем, как окончательно провалиться в сон, я успела подумать об Андрее. А дальше пустота. Невидимая, неосязаемая, черная. Лезвие бритвы резало кожу, оставляя за собой кровавый след. Кровь стекала в воду и медленно растворялась там, вытекая из глубоких порезов на руках и под коленями. Медленно, но верно жизнь уходила из растерзанных вен, покидая тело девушки, лежащей в ванной. Ее глаза были закрыты. Она словно спала; ее лицо было совершенно спокойно, лишь кровь текла из вен. Девушка вот-вот умрет. Не от кровопотери. Она просто захлебнется в ванной. Уже сейчас ее рот был под водой, и она продолжала медленно сползать вниз. Я словно наблюдала эту картину со стороны, но меня в ванной не было. Я была невидимкой. Я всматривалась в спокойное, безмятежное лицо девушки. В ней было что-то знакомое, родное… Эта девушка — я сама несколько лет назад! От этой мысли я проснулась. Сердце бешено колотилось, как тогда…