Алиса

Очередь в раздевалке казалась нескончаемо длинной; было даже такое ощущение, что народу в шараге больше, чем обычно, хотя никаких проверок в ближайшем будущем вроде бы не планировалось. Впрочем, я с легкостью могла прослушать новость о приезде какой-нибудь важной комиссии из-за своей любви к музыке и неспособности хоть ненадолго вынуть наушники из ушей и послушать, что говорят вокруг меня. А говорить могли о чем-то важном, может быть, даже настолько важном, что эта информация даже заслуживала моего внимания, ведь речь запросто могла зайти о моих привычках слушать музыку на парах и опаздывать на занятия, предпочитая получение знаний обеду в столовой или же чему-то еще. В этот раз толпа была настолько плотной, что я, к своему моральному удовлетворению, не замечала на горизонте влюбленных парочек, нежно держащихся за руки и так любовно улыбающихся и заглядывающих в глаза друг другу, как будто верящих, что их любовь может перерасти во что-то большее, чем просто временное увлечение в молодости, а ведь со многими так и будет. Для кого-то студенческая любовь – любовь всей жизни, а для кого-то увлечение юности или же просто желание заняться сексом. Трахнуть однокурсницу, чтобы удовлетворить свои физиологические потребности. В любом случае, это их дело, а не мое, не стоило засорять себе мозги такими мыслями, от которых не возникало никаких других идей, кроме как сунуть в рот два пальца и исторгнуть содержимое желудка на белый свет. Впереди меня стоял высокий, выше меня на целую голову, накачанный бритый парень - явно представитель какой-нибудь неформальной культуры. После встречи с такими в темном переулке можно запросто лишиться не только денег и телефона, но, возможно, и здоровья или жизни. Несмотря на наверняка грозную внешность – спереди-то я его не видела – одет он был вполне обычно. «Не хотелось бы с ним встретиться где-нибудь ночью», - подумала я. Приближаться слишком близко к этому громиле мне как-то не очень хотелось, но народ сзади отнюдь не разделял моего вполне понятного желания стоять хотя бы на небольшом расстоянии от такого человека, который одним ударом мог запросто проломить кому-нибудь череп. «Проломить череп. А что? Быстро и, может быть, даже безболезненно. Самое то для смерти». Мало-помалу очередь редела, народу в раздевалке становилось все меньше и меньше, но я все еще стояла в очереди, а передо мной все еще был этот здоровенный амбал. «Интересно, он сам сюда поступил или же за него родители платят?». Уже застегивая куртку, стоя перед зеркалом, я опять вспомнила о Лере, наверное, уже раз в десятый за сегодня; хоть она и была когда-то моей подругой, но мне все равно было жаль ее. Несмотря на ее равнодушие тогда, в раздевалке, когда мне досталось от Кристины фактически ни за что, и на ее равнодушие вообще. Оно и правильно, зачем за меня заступаться, за неудавшуюся самоубийцу, ведь гораздо интереснее просто быть наблюдателем. Проще следить за ходом дела, но не вмешиваться, ведь это касается всего лишь какой-то подруги. «А может быть, именно за это ее и наказали там, наверху?» - пришла в голову нелепая мысль. Наверху? А есть ли кто-то наверху? Есть ли? И не слишком ли жестокое «наказание» он выбрал для Леры? Или… Все это просто совпадение? Случайное стечение обстоятельств, как, например, когда мой отец пришел с работы немного раньше и тем самым спас мою никчемную жизнь, хотя, на мой взгляд, не стоило делать этого ни тогда, ни сейчас, если бы я вдруг решилась повторить содеянное ранее, ведь тот поступок, каким бы он ни был и не казался, теперь всегда будет со мной как клеймо, от которого уже не избавиться никак и никогда. Вместо того, чтобы идти домой, некоторые студенты небольшими сиротливыми кучками стояли рядом с КПП и курили, выдыхая клубы сигаретного дыма вперемешку с паром, поминутно сплевывая на уже пожелтевший в этом месте снег, щедро усеянный бычками, уже потухшими и еще сопротивляющимися неизбежному концу, все еще дымящих тонкой сизой струей, почти сразу же рассеивающейся от малейшего дуновения ветра, который теперь постоянно дул всю зиму, то затихая на короткое время, то опять набирая силу, бросая в людей колючую снежную пыль. Воздух, до последнего атома пропитанный сигаретным дымом, был тяжелым и, казалось, непригодным для дыхания. От попытки вдохнуть мне стало нехорошо, а на глазах выступили едва заметные слезы; я задержала дыхание и постаралась как можно быстрее миновать это «ядовитое» место, мысленно проклиная всех курильщиков вместе взятых и того, кто придумал курить эту гадость, от которой в буквальном смысле забивало легкие. Впервые за долгое время привычное тяжелое серое небо было голубым, лишь где-то на самом горизонте девственная голубизна была слегка подпорчена надвигающимися бело-серыми тучами с рваными краями, наполненными мириадами белых снежинок, которые в самом недалеком будущем могли просыпаться на безликий серый город, закрасить его серость холодным белым цветом зимы. «Есть всего три слова, и они просты, Но в них каждый смысл может видеть свой. Я люблю тебя не за то, кто ты. Я люблю тебя за то, кто я с тобой! Твоим теплом согрета. Во мгле Вселенской пустоты, Всего одна планета - та, где со мною рядом ты. Мелькают дни и лица, огни витрин, машин, квартир, В их мире ты - частица, но для меня ты - целый мир! Есть всего три слова, и они просты, Но в них каждый смысл может видеть свой. Я люблю тебя не за то, кто ты. Я люблю тебя за то, кто я с тобой! "Любовь живет три года", - сказал когда-то Бегбедер. Любви нужна свобода, она не терпит полумер. Когда оставят силы дарить души своей тепло, Цени все то, что было, но не жалей, что все прошло. Ведь, может быть, с годами ты вновь полюбишь, и тогда Из искры вспыхнет пламя, что не погаснет никогда. Я верю в то, что каждый найдет свое второе "Я", Кому сказать однажды три слова: "Я люблю тебя!"» По пути на остановку я думала о Лере и о том, что буквально несколько часов назад произошло с ней. «Интересно, как ее вообще угораздило попасть под машину? Переходила дорогу в неположенном месте?»...

***

Бело-зеленый автобус маршрута девятнадцать плавно подъехал к остановке и приветливо распахнул перед стоящими людьми двери, приглашая в теплый салон, температура в котором лишь на несколько градусов отличалась от уличной. Людей в автобусе было немного; задние места над двигателем были пусты, и я поспешила сесть туда. Двигатель щедро передавал все вибрации корпусу, от чего стекла и поручни содрогались от крупной дрожи. Я немного расслабилась от мягкого хода автобуса и откинулась на спинку, уставившись на быстро проносящиеся мимо дома, первые этажи которых были иногда переделаны в небольшие магазинчики, начиная с продуктовых и заканчивая бутиками. Ехать было откровенно скучно, старая музыка немного приелась и надо было обновить свой плейлист, и чем раньше, тем лучше. Я задумалась о наступающих выходных и о предложении Жени пойти с ним погулять; довольно заманчиво, учитывая тот факт, что я уже довольно давно не выходила куда-то с кем-то на свежий воздух и, наверно, уже отвыкла это делать, в последнее время все больше и больше переселяясь из реальной жизни в виртуальную, где меня никто не знал, а если и знал, то только то, что обо мне знать можно. Но часть меня хотела этого. Хотела пойти погулять с парнем. Пусть даже если потом он все про меня узнает. Все это будет потом, а сейчас – сейчас, и почему бы не попробовать? Что мне мешает? Что остановит? Лера все равно в больнице, и вряд ли кто-то расскажет про меня тем, кто придет ее навестить, если пустят посетителей, коими наверняка окажутся родители Носовой, напрочь убитые горем, случившимся с их дочерью. Пассажиров постепенно становилось все больше, вскоре не осталось сидячих мест; возникло неловкое ощущение того, что на какой-нибудь из остановок в салон обязательно попытается попасть какая-нибудь древняя старушка и дряхлый дед, уже одной ногой стоящий в могиле, и тогда кому-то из пассажиров придется уступать им место. Честно говоря, я вовсе не хотела, чтобы это была я, но ведь согласитесь, что такие вот старики обычно и подходят к самым молодым. Но ни на следующей остановке, ни на остальных ничего такого не произошло, если не учитывать того, что запотели все стекла, и теперь город был виден как сквозь искажающее полупрозрачное стекло, позволяющее видеть только размытые, как будто стертые кем-то нечеткие силуэты, постоянно меняющие свою форму и очертания. Время от времени то один, то другой сидящий у окна пассажир снимал перчатку и теплой рукой пытался очистить себе небольшую бойницу, чтобы случайно не пропустить нужную ему остановку. Я сняла одну перчатку и медленно сверху вниз провела ногтем по замерзшему стеклу семь линий. Сначала три линии рядом, а потом на небольшом расстоянии еще четыре. Как на своих руках, но с той лишь разницей, что на руках шрамы у меня на всю оставшуюся жизнь, а здесь, на холодном, покрытом белой пеленой инея стекле, эти линии максимум на пару минут, пока их вновь не затянет налетом, на котором также останутся эти следы. Более тонкие, чем основная пелена, и поэтому видимые. Некоторое время я смотрела, как постепенно эти тонкие линии становились все тоньше и тоньше, а затем затягивались. Как глубокие порезы на коже со временем затягиваются, но кожа после этого не становится такой же, как раньше. Остается шрам. Через две остановки семь линий на белом стекле стали историей, и я протерла там небольшую «бойницу», чтобы случайно не пропустить свою остановку. Я вышла из относительно теплого салона автобуса в холодный ноябрьский воздух; довольно сильный порыв ветра попытался против воли изменить направление моего движения, словно пытаясь сдуть меня на проезжую часть, где плотным потоком на приличной скорости двигались разномастные автомобили, волею природы и дорожных рабочих окрашенные по большей части в коричневый цвет грязи: смеси снега, песка и химии, которую не так давно стали щедро сыпать в городе, пытаясь предотвратить гололед и, как следствие, аварии. Успешно справившись с ветром, я направилась во дворы, спеша побыстрее очутиться в родных и теплых стенах квартирки и попить горячего чая или кофе. Рядом с домом ветер странно и очень резко менял направление. Подходя к подъезду, я сопротивлялась сильному боковому ветру, дующему влево, а через секунду ветер с огромной силой подул вправо, вновь заставив меня пытаться удержать равновесие, с чем мне в этот раз удалось справиться. Я никак не ожидала, что открыть дверь будет так трудно – сильный поток холодного продувающего одежду воздуха решительно не давал мне это сделать. Лишь крепче ухватившись за ручку и уперевшись ногой в стену, мне удалось наконец открыть дверь и попасть в подъезд. Дверь тут же с грохотом захлопнулась обратно. «Как же я ненавижу этот ветер!», - подумала я, поднимаясь к лифту, который очень удачно стоял на первом этаже. Я поднялась на седьмой этаж и вошла в квартиру.

***

Пока закипал чайник, я сидела на кухне, наблюдала за голубым с редкими оранжевыми язычками газовым пламенем и ждала, когда же закипит вода, чтобы попить чай с бутербродами, моей обычной едой, а это еда, кто бы что ни говорил, которую я предпочитала есть сразу после возвращения из универа, потому что это быстро, вкусно и особых навыков приготовления пищи не требует, а мне, лентяйке, только этого и надо. Быстро и вкусно. «Сколько же лет прошло с тех пор? А все равно не могу без внутреннего содрогания резать что-то. Каждый раз. Каждый раз вижу одно и то же. Лезвие «Gilette» - лучше для самоубийства нет. Или есть». Неужели эти видения того дня буду вечно меня преследовать? Ощущая мурашки по всему телу, я нарезала хлеб, потом масло и в довершение всего сыр, небольшой кусочек которого уже давно мозолил мне глаза и не давал покоя. И вот сегодня я решила доесть его, чтобы не испортился. Сделав себе бутерброды, я стала ждать, когда же наконец закипит чайник и я смогу нормально поесть.

***

Три длинных шрама на левой руке и четыре таких же на правой. От запястья до внутреннего сгиба локтя. На ощупь они казались твердыми, словно кто-то вшил туда тонкую стальную проволоку. Так мне казалось, когда я сильнее обычного надавливала пальцем на отметины от лезвий на коже; когда вела пальцем от начала до конца, опять возвращаясь в тот день. Снова и снова. Каждый раз переживала свою неудачную попытку суицида, из-за которой у меня столько проблем в шараге с Кристиной Рысь и ее подругами, да и остальные тоже были не против посмеяться, пошутить надо мной. Сказать что-то колкое, что-то обидное. Не понимая, что у меня тоже есть свои чувства, свои надежды, свои мечты, которые тоже имеют право на существование. Но, к сожалению, память об ошибке живет гораздо дольше, чем сама ошибка, и за это порой приходится платить слишком высокую цену. В такие моменты задумываешься, а зачем все это? Для чего? Неужели тот факт, что я пыталась свести счеты с жизнью, делает меня изгоем для группы, и для группы ли? «Неужели такое мне придется терпеть всю жизнь до самой смерти, которая, если все это будет продолжаться, наступит очень и очень скоро... Возможно, раньше, чем придет время защищать диплом об окончании университета»… Заварки в чайнике было мало, и чай получился не таким крепким, как я обычно пила, но, тем не менее, это все же был чай, который вполне можно было пить. Пусть и прозрачный, сквозь который даже видно было донышко чашки. Кубик сахара опустился на дно кружки, и когда я уже хотела начать размешивать сахар, от него откололся небольшой кусочек и осыпался вниз, словно песок с бархана, а потом еще и еще, и каждый новый оползень порождал следующий оползень, и так до тех пор, пока кубик сахара не развалился полностью. Лишь когда это случилось, я медленно и задумчиво размешала сахар и принялась за свой обед, попутно размышляя о Носовой, что сегодня утром угодила под колеса автомобиля. Грузовой или легковой? Вспоминая нашу короткую дружбу, я пришла к выводу, что лучше навестить ее в больнице в знак старой памяти; напомнить, я все равно не перестаю быть человеком. Глупые мысли, но в таком настроении, как у меня, эти мысли казались вполне логичными и жизнеспособными, но только для меня. Никто другой их не оценили бы и не понял, что, с одной стороны, хорошо, потому что я давно уже никому не позволяла рыться в своем внутреннем мире, а с другой стороны, плохо: очень часто мне хотелось, чтобы меня поняли. Поняли, что что-то происходит, и попытались помочь. Чтобы для этого не обязательно было просить или привлекать к себе внимание. Но люди и мир жестоки, ибо можно выжить, только став жестоким и беспощадным. Домашнего задания, как всегда, не было, поэтому я с чистой и спокойной совестью отправилась в свою комнату с извечным бардаком, в борьбе с которым, наверное, погиб не один миллиард нервных клеток моих родителей, и включила ноутбук с целью посмотреть какой-нибудь фильм или посидеть во ВКонтакте и немного пообщаться с Женей. Надо было ему сказать, что, наверно, в выходные не получится, поскольку моя подруга… Подруга. Как странно звучало это слово. «Моя подруга попала в больницу, и я пойду ее навещать». Ноутбук медленно, но верно оживал, «проявляя» на черном экране символику «виндоус», после чего через несколько секунд на голубом фоне появилось белое окошечко с просьбой ввести пароль. Шесть новых сообщений. «Интересно, кому я понадобилась?». Пять сообщений было от моих знакомых, а вот шестое было от Жени. У меня создалось впечатление, что он надеялся, что, возможно, у меня с ним что-то получится, хотя судить еще было рано, очень и очень рано, учитывая, сколько времени мы с ним были знакомы, и то только потому, что он решил выйти из автобуса и познакомиться со мной. Его план, если таковой и был, удался, вот только цель он выбрал не ту. Увы. «Если он узнает, что я пыталась свести счеты с жизнью, а я уверена, что такое сложно будет скрыть – шрамы-то у меня на всю жизнь, я ведь хорошо резала вены, на совесть – то уйдет. А напоследок запросто наговорит очень много нехороших слов. Это сто процентов». Остаток этого дня я провела перед компьютером, переписываясь с друзьями и слушая музыку. О приходе родителей я узнала только тогда, когда с кухни запахло котлетами. Написав всем, что я удаляюсь на церемонию приема пищи, я свернула вкладку и только после этого соизволила выйти из комнаты и поздороваться с родителями, которые уже готовились к ужину.

***

- Сегодня утром Леру Носову машина сбила, - тихо и спокойно произнесла я, рассказывая о событиях прошедшего дня. - Леру? Твою подругу? – встревожено произнесла мама, и мне даже показалось, что она немного побледнела. Папа же отреагировал на мою фразу более спокойно, спросив лишь, жива ли она. Я не знала, как сильно пострадала Лера, ведь во ВКонтакте я об этом ни с кем из однокурсников не переписывалась. Я вообще с ними не переписывалась, хоть они все были в моих друзьях, но это скорее для вида. Показать, что я учусь с этими людьми, и ничего больше. - Вроде бы, жива, - сказала я, отвечая на папин вопрос. «Вот только жива ли?»... Если учесть тот факт, что ни одного сообщения от однокурсников сегодня не было, Носова должна была быть жива, иначе в новостной ленте я бы увидела какую-нибудь запись от друзей или подруг Леры. Уж они бы наверняка узнали об этом первыми и обязательно бы написали какой-нибудь пост об этом печальном событии. Интересно, написал бы кто-нибудь в социальной сети пост обо мне, если бы я в тот день все же отправилась на небеса? Если бы отец пришел с работы в свое обычное время и обнаружил бы в ванной не девушку в бессознательном состоянии с глубокими порезами на руках и ногах, а уже остывающее тело своей дочери? А ведь не приди он пораньше, я бы тут не сидела сейчас и не рассказывала о Лере, да и Леру бы папа и мама не знали. - Алиса, о чем ты задумалась? – спросила мама, и только сейчас я поняла, что просто сидела и ковыряла вилкой в картофельном пюре. - Да так, о своем, - ответила я. - О чем ты думаешь, только честно, – голос отца, как всегда, строгий, не подразумевал моего уклончивого ответа. Когда он говорил таким тоном, отвечать неправду абсолютно не хотелось, да и врать не имело смысла. В такие моменты создавалось впечатление, что отец уже знал правду, что он видел меня насквозь, поэтому я решила ответить, а потом будь что будет. В памяти всплыл отрывок из одного рассказа. «Дорогой Ларри! Я много думала в последнее время… и решила, что для меня было бы гораздо лучше, если бы та последняя перекладина оторвалась раньше, чем ты смог натаскать сена. Твоя Китти.»* - Алиса, - строго произнес отец. - О той попытке суицида я думаю. Пытаюсь представить, что было бы, если бы ты пришел домой, как обычно. Ты бы не застал меня в живых, ведь верно же? – я посмотрела в глаза отца. Он отвел взгляд. - Ты все еще думаешь об этом, да? - Иногда по ночам,- призналась я. Наступила неловкая пауза, затянувшаяся до конца ужина. Мы молча ели картофельное пюре с котлетами; временами тишину нарушало мерное гудение холодильника, кто-то задевал вилкой край тарелки. Когда посуда почти опустела, немного напряженную тишину нарушила мама фразой «я помою». После чаепития, которое состоялось через несколько минут после того, как мама помыла посуду, я поблагодарила родителей за прекрасно приготовленную еду, сполоснула кружку и направилась к себе в комнату. Уже закрывая дверь, я услышала с кухни мамино «волнуюсь я за нее…». Да, нехорошо получилось, но тут уж ничего не попишешь, хотя я могла бы вести себя за столом иначе. Могла не вспоминать той фразы из книжки, которая врезалась мне в память. Но, может быть, и правда не стоило меня спасать. Вообще мне иногда казалось, что я все же умерла там, в ванной. Во всяком случае, некоторая часть меня навсегда там осталась. Та Алиса, какой я была раньше, все же умерла. Хоть и частично, но задуманное удалось. Пусть и немного не так, как я планировала. Общаться с кем-то в сети не хотелось, поэтому, когда я вновь развернула окно браузера, я не стала отвечать на сообщения от друзей, которые, наверное, были реальнее тех людей, которых я видела каждый день на улицах города и в универе. Чтобы хоть как-то отвлечься от мыслей о Лере и о неизбежных разговорах о ней со своими друзьями, которые все равно рано или поздно узнали бы об этом событии, я решила посмотреть какой-нибудь фильм. Но вот какой, пока это было загадкой даже для меня. Пересматривать что-то мне не хотелось. Хотелось чего-то нового, чего я еще не смотрела. «А этим новым фильмом сегодня станет… Станет»... Списки, которые мне выдал Яндекс, почему-то мне не нравились. Спустя некоторое время я наткнулась на фильм «Комната страха», и его сюжет мне показался вполне даже интересным. После минутного раздумья мной было принято решение посмотреть этот фильм, который оказался очень даже хорошим. Со счастливым финалом. Потом мои мысли вновь вернулись к Носовой, которую сбила машина и которая лежала сейчас в реанимации, подключенная к различным аппаратам с труднопроизносимыми названиями. Наверняка она находилась под действием каких-нибудь мощных лекарств, заглушающих боль. Или, возможно, Лера все же отделалась не так серьезно, как я себе это представляла. Отделалась парой ушибов и синяков – зима же, и теплая одежда могла погасить часть удара, пусть и незначительно, но все же. Я хотела узнать на следующий день, после пар. «Главное, чтобы никто, кроме меня, не пошел ее навещать. Так сказать, пусть другие выждут некий определенный срок перед групповым походом к Носовой. И неважно, что она теперь для меня просто однокурсница и ничего больше. Вовсе не важно». Все еще находясь под впечатлением от фильма, временами перескакивая на мысли о Лере и о своей неудавшейся попытке свести счеты с жизнью, я решила перед сном выпить немного горячего чая. Родители в своей комнате смотрели телевизор. Проходя мимо комнаты, я услышала голос Малахова. Ведущий говорил, что ему надо прерваться на рекламную паузу, после которой… А что именно, я не дослушала. Голубоватое пламя с редкими оранжевыми всполохами привычно заплясало под чайником, сопровождаемое легким шипением газа. * - Стивен Кинг, «Последняя перекладина»