Фей расправляет крылья

Фей открыл глаза, прошлый вечер был как в тумане. Он верил и не верил в то, что произошло: что он оттолкнул генерала, но все равно спал в его объятиях. Собственно, и сейчас полуорк прижимал к себе его тощее тело. Бард приподнялся на локте, рассматривая расслабленное во сне лицо Ретта. Красивый, той экзотической красотой, которая свойственна многим метисам, даже спящий Шаграас казался опасным. Серебряный Колокольчик осторожно высвободил руку, желая прикоснуться к Реттирелю, пригладил прядку смоляных волос, прикоснулся к сережке, небольшому колечку странного иссеченного плетения, положил ладошку на щеку. Барда возбуждали эти нехитрые действия. Он прикусил губу, осторожно стягивая одеяло, обнажая мощный торс генерала. Весьма внушительная утренняя эрекция Ретта делала исследование более пикантным. Орфей старался не дышать, ему хотелось ощутить в себе мужской член, но темный не спешил, растягивая удовольствие от кажущейся власти. Генерал услышал шорох и насилу сдержался, чтобы не раскрыть глаза. Спросонья, он едва сообразил, что его избранник таким образом продолжает их знакомство. Легонькие прикосновения его мотылька странным образом возбуждали Шаргааса сильнее, чем самые изощренные ласки. Полуорк сжал зубы, чтобы не хохотнуть от щекотного касания игривых музыкальных пальчиков, боясь спугнуть свое чудо. Однако же, когда осмелевший язычок потрогал чувствительный сосок, а упирающийся в бедро подрагивающий член темного коснулся кожи увлажнившейся головкой, оставаться безучастным Реттирель уже не смог. Рыкнув, полуорк перевернул дроу на спину, и осыпал Фея поцелуями. Бард не притворялся удивленным, его глаза довольно сияли. Он как раз прикидывал на сколько же хватит выдержки у Ретта. А тот огладил впалый живот, спустился прямиком к паху, облизывая и обласкивая все чувствительные местечки. Полуорк заставлял Фея извиваться и кричать под ним, окончательно теряя голову. Шаргаас приласкал член музыканта, собрал капельки смазки с головки, используя их, чтобы втиснуть палец в его узкую дырочку. Не переставая ласкать языком промежность и яички, Реттирель почувствовал, что его мотылек сейчас кончит, но в его планы это не входило. Генерал поднял ноги дроу вверх, прижимая их к груди, подсунул под зад подушку и продолжил ласкать любовника языком, облизывая сморщенное колечко ануса. Одновременно он сжал основание члена, чтобы не позволить темному спустить. Орфей извивался от неудовлетворенного желания, царапал коготками плечи и предплечья полуорка, стонал от острого удовольствия, которое тот дарил. - Ретт, пожалуйста, я не выдержу, Ретт… - дроу подавался навстречу языку, которым его ласкал Ремнис, не удовлетворяя, а только разжигая желание. - Не спеши, мотылек, ты давно не был с мужчиной? – Достав из тумбочки смазку, Реттирель погрузил в тесное отверстие певца сразу два пальца, тот уперся пятками в его бедра и выгнулся дугой, так что пришлось его придержать. – Не больно? - Не-ет, давно… а-ааах, пожалуйст…ааа, – Фей смотрел зачарованно, как Шаргаас разгибает его ногу и покрывает поцелуями свод стопы. Облизывает и посасывает пальчики, одновременно двигая пальцами в растянутом анусе. И ввергая темного в водоворот наслаждения, в котором он барахтался беспомощно, цепляясь за простыни, как за единственную реальность. Генерал опасался навредить Орфею, он все же был во всех отношениях крупным мужчиной, а мотылек хоть и высоким, но худеньким. Но дроу уже умолял, желая ощутить полноту страсти, пальцев в заду ему было невыносимо мало, тем более что кончить просто так ему не позволяли. - Ретт, не заставляй меня просить… - Если будет больно, мотылек, скажи, слышишь? – Реттирель склонился к ушку Фея, сгибая его, упираясь крупной головкой в нежный зад, потихоньку продвигаясь Он чувствовал, как расходятся мышцы, охватывая его член плотным кольцом. - Ретт! Ретт! – Бард чувствовал, как осторожно его любовник продвигается, какой он горячий, как плотно заполняет. Хотелось сказать, чтобы он двигался, чтобы быстрее, что иначе Фей сойдет с ума. Но он забыл все слова, кроме любимого имени, горячечно повторяя только его. - Мальчик мой, неженка, – полуорк понял правильно и впился в губы любовника, входя в него полностью, вдыхая его полустон-полувскрик. Певец раздвинул коленки шире, максимально раскрываясь перед Реттом, изгибаясь дугой в ответ на его движения… Генерал засыпал, прижимая к себе уставшего темного, разметавшегося на нем, как на большой подушке. Подумал было переложить, но разморенному телу совершенно не хотелось шевелиться, да и Фей был легкий, и чувствовать его было так приятно. Небо розовело, раннее утро мягко смывало серость с улиц, радовало свежей прохладой, воришкой проникающей в спальню любовников, охлаждая их разгоряченные тела, заставляя теснее жаться друг к другу. Орфей раскрыл глаза, вдохновение спугнуло его полудрему, строки настойчиво вертелись в голове. Он поднялся, пошарил в тумбочке со своей стороны, но там не оказалось никаких письменных принадлежностей. Бард занервничал, не хватало еще растерять слова и, уже не слишком церемонясь, он перелез через недовольно ворчащего Реттиреля. В тумбочке с другой стороны тоже была всякая ерунда: кошелек, пара клинков, игральные кости, шкатулка с украшениями и даже коробка с отточенными дротиками. Все кроме так необходимых бумаги и пера! Певец разочарованно фыркнул. - Ретт, Реттирель, проснись, немедленно проснись! – Орфей растолкал генерала, тот раскрыл глаза, глянул на нервничающего певца. - Что-то случилось, мотылек? – Поднялся Шаргаас, протирая глаза и пытаясь сообразить, что еще могло встревожить его мнительного избранника. - Где у тебя бумага, Ретт? Быстро! – Губы Серебряного Колокольчика шевелились, он повторял про себя: «Я на краю. И я могу! Могу…» - В туалете… - Ретт просчитывал, что же он пропустил, неужели все же возвращение Корин. Но серьезное лицо барда не позволяло допустить легкомыслия, дроу рассердился. - Ты издеваешься? Неужели тут нет такой простой вещи. Мне просто необходимы бумага и перо, немедленно! - Сейчас, сейчас. Шаргаас подхватился и пошел в гостиную, там стоял совершенно неприметный секретер с письменными принадлежностями. Все требуемое нашлось и было тотчас предоставлено Орфею. Бард умостился тут же, на разворошенной постели, лихорадочно записывая пришедшее окончание стиха. Реттирель закрыл глаза рукой. Похоже, придется запастись бумагой, раз из-за подобной ерунды его тихий и стеснительный мотылек превращается в маленького бесстрашного и сварливого тирана. Фей изогнулся смешно, оттопырив соблазнительный задок, и яростно, продавливая бумагу, черкал. Полуорк не мог удержаться, провел пальцами по впадинке между ягодиц, коснулся ануса. - Ты можешь не цепляться! – Огрызнулся дроу, находясь полностью в каком-то охватившем его трансе. Шаргаас молча пожал плечами и заглянул в листик, читая как по волшебству появляющиеся строчки: Я на краю. И я могу! Могу взорвать нелепое молчанье Вдруг накатившею волной Почти бессмысленных словестных излияний… Иль просто песней… или вздохом моря… Но только не уйти в свое печальное жилище Без пахнущих твоими волосами моих застенчивых ладоней, Без шороха в моих карманах гальки с побережья, Где несколько тобой подаренных ракушек Смешались в спешке с мелочью, ключами… Не уходи, забрав с собою сердце, Которое торжественно ложится на самую верхушку дна, На горсть орешков с барной стойки… Водоворот влечет. Играю. На струнах нервно растопыренных ветвей, На клавишах заплесневелой кладки стен, На перекладинах скамеек и заборов… Чтоб не уйти тебе без легкой дрожи На кончиках ресниц и пальцев, В которых приютится голос лютни… Водоворот. И в этом ожидании тепла, И в этом трепете вечерних голосов и ритмов Я утону! Я утону В тебе, Любовь! Орфей оглянулся победно, на недоуменно наблюдающего за ним мужчину. На губах темного заиграла привычная нежно-застенчивая улыбка. - Извини, Ретт, я боялся потерять мысль, – не выпуская листика из рук, Серебряный Колокольчик прильнул к генералу в поцелуе, с ужасом припоминая, как гонял его. Вот уж умудрился за несколько встреч показать все свои худшие стороны: истеричность, трусость, грубость. Правда, похоже, Шаргаас не сердился и не собирался его гнать. - Дай посмотреть, мотылек, - полуорк отстранился и обнял темного за плечи, перечитывая еще раз только что рожденное стихотворение. - Тебе не нравится? – Заглянул Орфей в черные глаза. – Не нравится? У меня есть начало, сейчас найду, оно в кармане с твоим талисманом. - Я тоже люблю, тебя, мотылек, – Ремнис придержал подбородок избранника, не отпуская, удерживая его внимание. Как все оказалось просто, темно-синие чернильные глаза распахнулись в ответ на признание. - Так не может быть, - завертел головой упрямо Орфей. – Со мной не может быть. - Почему, мой мальчик? Ты достоин самого лучшего, почему не меня? – Ухмыльнулся Ретт, поддразнивая. - Потому, что ты лучше лучшего и лучше, чем я заслуживаю, и я люблю тебя, а мне не может быть так хорошо, - в опустившемся до шепота голосе темного, слышались сдерживаемые слезы. – Так бывает только в песнях, я в них не верю. А ты не должен, ты и так относишься ко мне куда лучше, чем я того заслуживаю. - Феечка, а почему, собственно, не могу? – Шаргаас уже не знал смеяться ему от счастья, что темный его любит, или тоже плакать, потому что теперь предстояло доказывать этому чуду свою любовь. А так хотелось спать. - Ты генерал, и губернатор, и сын князя, и что там еще, я не знаю. А я бывший муж жрицы, бард при дворе темных, я грязный, униженный, живущий на чужие подачки, немолодой дроу, – певец позволил притянуть себя и прижать к груди. - Ну, сын я, положим, незаконнорожденный, да еще и от оркской шаманки. А уж возраст у меня и вовсе почти плачевный. Если даже ты немолод, то я древний старик, – Шаргаас укачивал Орфея вместе с листом бумаги, на котором написано стихотворение, его признание в любви. - Ну, почему ты такой несговорчивый, Ретт, – Серебряный Колокольчик, гладил его щеки, обрисовывал пальцами контур. - Давай спать, мотылек. Я клянусь тебе, что как только проснусь, я продолжу этот разговор, но сейчас дай мне поспать, милый, – Реттирель ухмыльнулся, чуть сильнее сжимая объятия. – В конце-концов из нас двоих это у меня почтенный возраст. - Ретт… - Спать, мотылек, спать. Ты же хочешь сохранить меня еще на пару столетий для себя? – Шаргаас поцеловал мягкие губы и осторожно переложил любовника на постель. Темный все равно перекатился поближе, уложив голову на сгиб руки. - Почему ты так относишься ко мне? – Взгляд его ничуть не был сонным. - Ой, Феечка, ну ты же мне не поверишь, – зевнул Ретт, демонстрируя клыки, потом укрыл себя и любовника, и провалился в сон. Орфей замер, чтобы не разбудить Ретта. Тот заснул быстро, а к дроу сон не шел. Темный не знал, как ему теперь жить с этим признанием от любимого мужчины. Зеро, в свое время поступил честнее, предупредил, что в него нельзя влюбляться, а Реттирель ничего не сказал. Конечно, он сейчас и сам очарован, ничем другим не объяснишь его снисходительность и его слова. Бард сердился на себя: как он посмел вынудить любовника на признание, как посмел своими пререканиями заставить его повторять эту ложь. Усевшись на кровати, Серебряный Колокольчик любовался генералом. День неотвратимо вступал в свои права, сегодня певца ждало выступление и нравоучения глупенького Кенни. Фей посчитал лучшим уйти, пока Шаргаас не проснулся. У него не было желания снова говорить о любви, он боялся поверить в то, что это правда и обмануться. Орфей понимал, что его уход похож на бегство, но все равно зачем-то отнес в ванную лежащие у кровати полотенца, спрятал письменные принадлежности и все, что могло бы указать на его присутствие в номере этой ночью. Дроу выскользнул тихонько в коридор, сердце болезненно щемило. Оно глупое не понимало, за какую вину его лишают утреннего поцелуя и кружки кафы под шутливый разговор. И выражение лица Реттиреля, когда тот просыпается тоже оставалось только представлять. Кенни со своей постели угрюмо смотрел на возвратившегося барда. Молодой темный неодобрительно поджал губы, увидев, что Серебряный колокольчик без рубашки под курткой и торопливо прячет разорванный лен в свою сумку. - Фей… - Не обсуждается, Кенниель, – Орфей, обессиленный борьбой с собой самим, упал на кровать, сжал в кулаке связку из камешков, ракушек и одного колокольчика. – Я должен отоспаться, а то выступать будешь сам. Слышишь, ни слова! Фей совсем не был уверен, что уснет, но и слушать помощника не собирался. Слишком он боялся услышать подтверждение своим опасениям. Пока они были только в его голове, то казались не такими страшными. Потянувшись, Шаргаас зажмурился, солнце светило прямо в окно, что не способствовало его дальнейшему сну. Все также, не открывая глаз, мужчина пошарил по постели, но в ней никого не оказалось. Фей сбежал, генерал досадливо стукнул кулаком по матрацу: «Глупый мальчишка, как же к нему относились, что он не способен поверить в то, что его просто любят»? Первым порывом было одеться и бежать к этому перепуганному мотыльку. Но Реттирель пошел в душ, попутно отмечая, что поэт убрал все, что могло о нем напоминать. От вчерашнего вечера остались только чайные приборы, так и стоящие на столе. Холодная вода привела в порядок мысли и позволила овладеть чувствами. На Орфея нельзя давить, пусть решение принадлежит только ему. Что ж, Ретту тоже есть чем заняться, в конце-концов, он приехал в столицу не только для того чтобы навестить старых друзей и развлечься. На сегодняшний день губернатор Кайены назначил две встречи, одна из которых была с управителем имперских владений. Резиденция императорской четы на побережье требовала ремонта, а выделять на это деньги из городской казны Ремнис не собирался. Во всяком случае, было глупо не попытаться выбить большую часть из имперской казны. А вот второй разговор был куда как интереснее, Ретт хотел провести собеседование с выпускниками факультета агромагии. Ему требовалось увеличить штат работников принадлежащего ему ботанического сада, под их же надзором находилось озеленение города. Обе встречи Шаргаас назначил вне стен «Под липами», справедливо опасаясь, что его будет больше интересовать входная дверь, чем собеседник. Тем более ректор Дженнемен любезно обещал предоставить характеристики выпускников, да и вообще помочь с выбором. Первая встреча проходила предсказуемо, от скуки все мысли Реттиреля были с Феем, и он не слишком азартно торговался с управителем, резонно полагая, что лучше нажать на него своими связями чем разумными аргументами. А вот вторая была интересна, увлекающа, но принесла неожиданное, хоть и вполне закономерное открытие: юные и свежие эльфы, строящие глазки импозантному работодателю, Шаргааса ничуть не интересовали, впервые за его бурную биографию. Пугливый красавчик-бард безраздельно царил в сердце полуорка. Реттирель отклонил все непристойные предложения и пригласил ректора Магадемии на ужин. Это, собственно, было единственной обоснованной причиной не идти на вечернее выступление Орфея. Музыкант ожидал, что Ретт за ним придет, все выступление пытался высмотреть, ощутить его присутствие. А сейчас Фей сидел в гримерке, уставясь на свое отражение. Снимать макияж не хотелось, он сегодня наносил его с особой тщательностью для избранного зрителя. Может, он будет ждать у выхода? Кенниель недовольно сопел позади в кресле. - Ты не уходишь, Кенни? – Орфей спросил без какой-либо задней мысли. Он думал о полуорке и дела парня ему были откровенно безразличны. - А тебе бы хотелось, да? Я же мешаю, я же не ты, Корин я соврать не смогу. А ты шашни крутишь за ее спиной, – прошипел дроу недовольно. - А тебе какое дело? – Бард решился и начал умываться. – Неужели то, что она вышла замуж недостаточное для меня оправдание? - То есть, ты ей мстишь. А мне что прикажешь делать? Я ей написал, Фей, и должен отправить, – Кенни подошел и сжал плечо музыканта. Вот все и прояснилось, он просто любит леди Риеш. А глупая вчерашняя тирада – это истерика обиженного любовника, не более. Как бы сформулировать так, чтобы и ей врать не пришлось и его оправдать. – Так нужно было для клана, Фей. Не тебя же ей в мужья было брать, ты же сам понимаешь. - Понимаю, - рассеянно кивнул Орфей, решив, что если Ретт его ждет, то он и Кенниеля отправит, и объяснит популярно, если что. Певец с парнем вышли вместе, ночь встретила их темнотой и тишиной. Никакого приветствия, ожидаемого голоса, никакого присутствия. Кенни видел состояние Орфея. Как всегда по-своему его поняв, парень старался развлечь старшего товарища разговорами и утешением, что с леди у него все будет хорошо, что она поймет и простит. Серебряному Колокольчику было не то чтобы безразлично, он просто не слышал. Бард пытался понять, что же сделало с ним последнее сытое десятилетие, чего не смогла сделать жена. Неужели он стал настолько слаб, что боится получить от жизни то, что ему предлагают? А платить... Почему же нет, Ретт того стоит. Его отношение того стоит, их любовь того стоит, пусть даже она продлится только до отъезда полуорка. Только бы не сегодня, только бы он еще был в Мелеполисе. Фей сорвался и побежал. Кенни что-то кричал ему в след, но дроу лихорадочно сжимал гитару и бежал. Его сердце пело все песни о любви, которые только могло вспомнить. Шаргаас сидел на диване, согревая в руках бокал с крепким столетним коньяком, дверь в номер тихонько приоткрылась. Генерал улыбнулся, он был готов к тому, что бард не решится прийти, хотя и не терял надежды. - Ретт, я, наверное, не должен навязываться. - Замолчи и иди ко мне, мотылек. Я не сомневался, что ты вернешься. - Врешь, – Орфей вжался в полуорка. - Нет, я в тебя верил, мальчик мой. Ты мой любимый и мой сильный, Феечка, – Ретт подхватил любовника, тот обнял его руками и коленками. Ремнис едва успел поймать падающую гитару, и унес свое чудо в спальню, где ему еще предстояло доказать свои страсть и любовь и уговорить это недоверчивое существо ехать с ним. Песчаные пляжи Кайены и море, по мнению Шаргааса, способны были исцелить любые душевные раны, особенно если лекарем, дающим лекарство, будет он, Реттирель.