Guilded Youth

***

Стадион залит ярким светом, но многочисленные трибуны пусты. Это место просто создано для того, чтобы разрываться от криков болельщиков и даже многократно усиливать их. Но сейчас тут неестественно тихо. Подобное зрелище почему-то всегда весьма удручающе действует на нервы. Алекс прислонился спиной к холодной балке ворот и зубами начал стягивать перчатки. Он разулся: мокрый газон неприятно заледенил ступни. Время было предрассветное. К ногам упала одна перчатка, затем вторая. Изо рта шёл пар, и Алекс некоторое время развлекал себя тем, что наблюдал сквозь него за светлеющим небом. Потом он что-то сказал, сам себя не слыша, и постепенно его голос, становясь всё мелодичнее, превратился в негромкое пение. Пар обретал чарующие очертания, и эта самодельная светомузыка поистине завораживала своего творца. До тех пор, пока он не почувствовал на себе чей-то взгляд. На противоположном конце поля стоял человек. Примечательно долговязый и одетый в форму соперников. Алекс, слегка смутившись, улыбнулся и помахал ему рукой. Но фигура не шелохнулась, и он неуверенно опустил ладонь. И тут краем глаза он увидел: примерно в десяти метрах у ворот лежит блестящий от росы чёрно-белый мяч. Как можно было не заметить его раньше? Мысль оборвалась, не успев развернуться — незнакомец внезапно сорвался с места и с бешеной скоростью побежал прямо на него! Алекс вздрогнул, весь напрягся и инстинктивно принял защитную стойку — трехлетний опыт вратаря дал о себе знать. Тем временем долговязый всё набирал ход: длинные ноги устрашающе чавкали по газону. Когда он приблизился на достаточное расстояние, Алекс узнал его. «Этот говнюк хочет забить мне пенальти. Да щас прям!» — глаза Алекса сверкнули. Он весь сосредоточился на мяче, который вот-вот должен был полететь в родимые ворота, в голове загудело. И когда сосредоточение достигло пика, нападающий ни с того ни с сего… перескочил через мяч. Обалдевший Алекс так и простоял с открытым ртом, пока долговязый не врезался в него на полном ходу, сбив с ног и навалившись сверху. Алекс задыхался, извиваясь на мокрой траве, хрипел и вопил во всю глотку: «Пусти меня, извращенец!!!» Они царапались и душили друг друга, били и кусались, как два свихнувшихся кота. Сие действо длилось довольно долго, но потом Алекс почувствовал, что силы на исходе, дёрнулся в последний раз и обмяк под тяжелым телом, которое прижимало его к земле изо всех сил. Пролежав так не больше минуты, он успокоился достаточно, чтобы ощутить сквозь мокрую насквозь майку чужое тепло. «Нет, не чужое, — поправил себя Алекс, — а чертовски, чертовски знакомое». Глубокое горячее дыхание где-то за ухом… да, это были знакомые, приятные ощущения. На самом деле — одни из самых приятных в жизни. Но откуда-то из закоулков подсознания выполз липкий страх и понимание, а то, что было дальше, заставило мозг Алекса выключиться и сделать ручкой. Последнее, что он увидел, это футбольный мяч, неотвратимо катящийся в ворота его команды. Гол.

***

Дикий вопль перебудил всю чету Мёклебюстов посреди ночи. Отец, уж два года как сидевший на военной пенсии, был человек не нервный и сохранил подлинно стальную выдержку. Он вскочил, без промедления схватив семейное ружьё, что всегда ждало наготове рядом с тапочками, и понёсся в комнату своего единственного дитя. Отрок, живой и невредимый, хоть и красный, как кетчуп «Heinz», сидел на кровати, на которой, судя по её виду, пару минут назад трахалось с визами всё норвежское посольство. Отец опустил ружье, не сдержав разочарованного вздоха, и участливо поинтересовался: — Дурной сон, Аль? Алекс шумно дышал, вцепившись в простынь так, как будто это был нераскрывшийся в небесах парашют. — В-в-всё хорошо... Со мной, всё п-п-п-пперкрасно. Отец пофигистично пожал плечами — хорошо, так хорошо — широко зевнул и ушёл к себе, почёсывая на ходу бедро прикладом. Рядом с успокоенной женой он моментально отправился досыпать свой постапокалиптический сон. А вот у его отпрыска сна теперь не было ни в одном глазу. Он тяжело поднялся с кровати и пошёл на кухню промочить пересохшее горло, попутно латая свою медленно, но верно разрушающуюся картину мира. Дело в том, что вышеописанный сон мучил Алекса уже не одну ночь. И даже не две, не три. Добрых два месяца неистовых ночных страданий, тайных терзаний и непалевной, как он надеялся, дрочки с попутным изучением теории снов Фрейда приводили Алекса лишь к одному неизбежному выводу: он — патологический извращенец. И, что еще более вероятно, латентный гомосексуалист. — В подсознательном меня имеет чувак из параллельного кла-а-а-асса, жизнь прекрасна! — тихонько напевал Алекс, пытаясь дрожащей рукой открыть пакет молока. И этот долговязый был действительно чувак из параллельного класса. И он действительно был нападающим вражьей команды, хотя гораздо чаще Алекс замечал его не на поле, а на скамейке запасных. По откровенно непонятным причинам, ведь игрок он был неплохой. Алекса сей феномен не тревожил, и до определенного момента он вёл распрекрасную жизнь хулиганистого долбоёба и ослепительного Дон Жуана местного разлива, ибо приключения сами цеплялись за его тощую задницу, а девки стаями висли на шее мужественного вратаря лучшей футбольной команды школы. Да еще и талантливого музыканта, если верить слухам. Музыкантом, безусловно, Алекса можно было назвать. И в некоторой степени, при правильном освещении и с удачного ракурса он был определенно талантлив. Вместе с его верным другом, товарищем по стакану, а так же неофициальным одногруппником Сверре они строили громадные планы, обсуждая своё совместное будущее известных рокеров и самых грандиозных чуваков, по крайней мере, в Норвегии. Так что всё свободное время эта парочка убивала на такие вот мечты, а так же, следует признать, пыталась сбряцать что-то вменяемое на гитарах, гоняла по всем мало-мальски крупным вечеринкам и пробовала всё то нелегальное, до чего можно было добраться в крохотном Тёнсберге. И вот два месяца назад таинственные механизмы Вселенной завертелись, и Алекса Мёклебюста прямо в разгаре празднования чей-то днюхи осенила мысль, что пора действовать. Он схватил за шкирку пьяного в дупель Сверре, оттащил его в угол и начал вдохновенно нести горячечный бред про своего дядюшку, который содержит негласный рок-клуб, про мистическое озарение на предмет их общего призвания и про то, что пора бы уже шевелить батонами и что-то делать. Сверре улыбался и кивал, уверенный на двести процентов, что завтра Аля всё позабудет и на двести двадцать – что он и сам позабудет это уже минут через пять-шесть. С тех пор Алекса стали стабильно посещать подобные эротические кошмары. Мысль о том, что сегодня опять будет тяжёлая ночь, вскоре стала обычным делом, однако сам сон и пробуждение после него — не та вещь, к которой могло бы привыкнуть это юное создание. Сейчас Алекс задумчиво смотрел на опустевший стакан, немного жалея, что в холодильнике не нашлось ничего крепче молока или кефира, и конкретно задумался в который раз о глубинном смысле своих ночных наваждений. «Что если я проклят? — с горечью завел Алекс свой внутренний монолог. — Я ведь даже не знаю, как его зовут. И нет бы хоть намек на симпатичность, вид откровенно помоечный. А может, это знак, а? Сверре на днях выяснил откуда-то, что он тоже музицирует. Басист, ага. Может, он из этих? Блэкарь? Нет, брутальности явно не добирает. Панкушник? А очень может быть, но рожа уж больно мрачная. В классе он что-то типа изгоя, но никто его не трогает. Вдруг он просто притворяется тихоней, а на деле... Буйный псих панк-блэк-басист! Заебись, ну…» И Алекс, в чьем стиле не было сидеть и мазать тонким слоем соплю на стену, бодро вскочил, заглянул в ванную, схватил первое попавшееся шмотье и спустя пять минут натягивал в коридоре сапоги прямо на голую ногу. А спустя пятнадцать был на полпути к сверринской берлоге.

* * *

— Баля-я-я-ять… С этой фразы начиналось каждое утро Сверре Окшоффа. Чуть ли не с того самого дня, как он научился говорить. Но это утро отличалось особенной неприятностью даже не потому, что башка раскалывалась на части, не потому, что он валялся на простынях не первой свежести голым больным телом, а потому что на нём в дополнение развалилась некая туша, весящая как минимум центнер. — Алекс, сссука, слезь с меня! — и Сверре со стоном спихнул свою тяжёлую ношу аккурат на пол. Ноша издала возмущенный вопль-всхлип, вскочила на ноги и оказалась вовсе даже не Алексом, а, увы, их общей одноклассницей. Девочкой лёгких нравов, возведенных в степень при алкогольном опьянении и по имени Дай Бог Памяти. Девочка была немного не одета, и, негодуя, куталась в простыни, лепеча о чём-то на тему сексуальных извращений вперемешку с самооправданиями. Для Сверре вся эта привычная тирада была не более чем белым шумом. Несколько раз он надолго закрывал глаза, а потом осторожно приоткрывал то правый, то левый, надеясь, что в один прекрасный момент это зрелище исчезнет из поля зрения. И действительно, спустя примерно двадцать минут попытка удалась, и утро озарилось хоть каким-то лучиком света. Сверре потянулся, сполз с кровати и попытался сию же секунду включить извилины на тему нахождения собственных трусов, как в окно что-то глухо стукнуло. «Птичка, да. Предзнаменование скорой смерти», — философски подумал Сверре. Но стук повторился еще и еще раз. Сверре приоткрыл занавеску и только попытался вглядеться в предрассветные сумерки, как тут же отдёрнул нос — точно перед ним в стекло влетел очередной снежок. Сверре едва успел подать общий сигнал к тому, что территория чиста, как Алекс уже летел ко входу. Он стоял, окутанный ореолом загадочности и ебанизма; глаза горели, таял снег — с ботинок стекала грязная вода. — Давай-возьмем-в-группу-на-репетицию-чувака-из-параллельного-класса! Ты-говорил-у-него-крутая-басуха-может-и-играть-умеет-а-ещё… Сверре, не обращая на него ни малейшего внимания, пошел на кухню, где и отыскал многострадальные трусы, пришедшие в полную негодность. Пришлось еще поискать что-то более-менее чистое, задержаться поохреневать возле зеркала, сварить две чашки кофейку… и вот хозяин уже возвращается в комнату. — ..а-там-и-платиновый-альбом-не-за-горами-я-знаю-он-нам-подойдёт, — Алекс открыл глаза, зажмурившиеся от напряженной речи, и уставился на протянутый кофе. — Вот спасибо! — красные с мороза руки обхватили чашку. Сверре пожал плечами, хмыкнул. — Кстати, по дороге встретил Йордан, она меня узнала, нарекла пидорасом и скрылась в ночи. Объяснишь? Сверре щёлкнул пальцами: — Точнайт! Йордан. Всё утро на языке вертелось. Алекс понимающе кивнул, поставил чашку на стол и стянул куртку. — Помещение благоухает весьма характерно, надеюсь, ты не выкрикивал моё имя в кульминационный момент? — Я всегда поражался твоей интуиции, Алекс, — закатил глаза Сверре. — А что насчёт басиста? — А что насчёт него? — Позовём его к нам на репу? Сверре нахмурился. Очередной маленький бред Алекса грозил перерасти в нечто большее. — Если я правильно понял, ты про говнаря из бэшек? Ну позови, хотя мне он не внушает. А с какого вообще тебе пришла в голову эта мысль? Алекс пожал плечами, нервно заулыбался: — Ну-у-у, Норальф к нам пришёл гол как сокол, даже без барабанных палочек. А у этого и басуха есть, и усилитель… наверняка. А у нас сроки. Ну дык. — Ничего себе аргумент. Дай-ка догадаюсь, тебе приснился эротический сон или типа того с участием шизофреника, который нас, может, и за людей не считает, и ты решил, что это судьба. Алекс застыл. — Я всегда поражался твоей интуиции, Сверре. Тот оскалился: — Да мне, в общем-то, похрен, ты тут главный массовик-затейник с планами о покорении мира, так что зови. Но при одном условии. Прекрати подсовывать ноты в мои журналы! Знать про них не желаю! — Сверре, у нас первый концерт. Через две недели. — Ну... да. — У нас нет басиста и есть неопределившийся с группой барабанщик без барабанов, прошу заметить. — ...Ага. — Осмелюсь напомнить, что песен у нас, кстати, тоже нет. — Ыы. — Надо хоть что-то уже сделать, — Алекс посмотрел на товарища с отчаянием безнадежного пофигиста, который внезапно пошёл против своего природного инстинкта.

***

Ким Льюнг лежал на полу, пялился в никуда и мучился мигренью. Прокнлятая боль тугим обручем стянула голову, выбивая все остатки адекватных мыслей и запросто лишая сил. Мать утром, едва заглянув в комнату, сразу всё поняла. Позвонила учителю, принесла таблетки, стакан воды и оставила сына в покое, зная, что ему только того и надо было. Святая женщина. Ким смотрел, как трещит, искажаясь, потолок, и ловил пульсацию стен. В ушах сквозил глубокий шум, отдалённо напоминающий диковатое звучание гитары с неким деструктивным эффектом. Вот к гитаре присоединяются барабаны. Пум! Пдум! Пум! И звон разбитого стекла. Стоп, что?! Ким вскочил в испуге. Нет, не глюк, окно действительно разбилось — на полу осколки и кусок льда. Ким проскользнул к занавескам, гадая, кто устроил этот акт вандализма, распахнул их и увидел внизу застывшего в тотальном ужасе Алекса Мёклебюста. Конкретно поразившись, Ким открыл окно и крикнул: — Ты совсем охуел?! — Прости! Я нечаянно! — Алекс действительно выглядел растерянным. — Знаешь, что за «нечаянно» бывает в нашей демократичной стране? Помолчали. Алекс переминался с ноги на ногу. — Я вообще по делу. Можно к тебе? — Нужно! Ким быстро спускался к выходу. Мигрень ушла куда-то на задний план, уступив место новой головной боли в лице внезапно объявившегося придурка. Ким недолюбливал Алекса с самого начала, внутренне приписав ему статус заносчивой сволочи. Они и не общались особо, встречаясь только на поле и изредка в коридорах, всегда по разную сторону баррикад. Но Мариус недавно просветил, что Алекс варганит музыку и состоит с Окшоффом то ли в группе, то ли в половой связи, хрен их разберёт. Мариус подчеркнул, что «музыка» — слишком громкое слово для творимой ими фрични. Ничего серьёзного. В любом случае, Киму оставалось только догадываться, откуда этот чудик знает его место жительства и что вообще ему могло здесь понадобиться. Ещё и окно, блядь, разбил... Слава всем богам, родители свалили по работам. Ким открыл дверь, и Алекс втащился в холл. — Тебя, блин, не учили стучаться по-человечески? Или, там, со звонком обращаться? Дзынь-дзынь и всё такое? Алекс лучезарно улыбался, догадавшись, что дома никого и нагоняй ему не устроят. — Прости, старая привычка. Ким поглядел в бессовестную рожу, вздохнул и пошёл к лестнице. — Кидай куртку и за мной. В комнате оба оценили масштаб катастрофы. Алекс виновато поглядывал на молчаливого Кима, тот рылся в ящике, внутренне изобилуя норвежским восьмиэтажным. Потом сунул ему в одну руку свёрнутую в кулёк бумагу, в другую — тряпку, и велел всё собрать и вытереть, а сам поплёлся искать скотч или изоленту — что-нибудь клеящее, в общем. Алекс принялся за благое дело, собрал половину и вдруг заметил на кульке записи мелким почерком. Не задумываясь, зачёл. Hva blir min skjebne? Når skal jeg dø? Gi meg en tid Så jeg veit hva jeg skal si En dag blir jeg borte For alle og enhver Så dra før jeg stikker Какой будет моя судьба? Когда суждено умереть? Дайте мне время, Потому что у меня есть, что сказать. Однажды я исчезну Для всех и каждого. Так уходите, пока я ещё держусь... * Дальше всё перечёркнуто. Алекс завороженно перечитывал эти строчки, перевоплощая представления о Киме Льюнге «психе-панкрокере-блэкаре» в Кима Льюнга «гота-эмаря». — Отомри! Алекс чуть ни до потолка подпрыгнул, не заметив, как герой его снов подкрался со спины. Осколки опять рассыпались. Ким вгляделся в бумажку и вдруг побледнел. — ... Вот же чёрт. — Я случайно заметил. Ким быстро забрал листок, смяв его. — Эй, ты что!? — Ты зачем пришёл вообще? — Ким быстро перевёл тему и отошёл к окну. Отрешённо поглядел на записи, порвал, сложил кусочки вдвое, приложил к разбитому стеклу и заклеил сверху крест-накрест чёрным скотчем. Алекс наблюдал за этим в чистейшем ахуе. "Ебанутый..." — с тоскою поставил он мысленно окончательный диагноз. Задумавшись, с чего бы начать, Алекс опустился на колени и стал аккуратно собирать осколки на голую ладонь. Готоэмометр (если вы прочитали «гомоэмометр» — я не виноват) грозил зашкалить и взорваться от сложившейся ситуации. — Короче! — наконец решился Алекс. — Я в курсе, что ты басист, играешь с Мариусом и Гаральдом. Но я хочу тебе предложить перейти к нам. У нас две гитары, барабанщик, отдельная репетиционная, печеньки, алкоголь по старым акцизам и возможность выступить через пару недель перед кучей народа. Клянусь, я всё устрою! И мои ребята молодцы, они хотят, чтоб ты был у нас. Такие дела, в общем... придёшь на репетицию, послушаешь? Если не понравится, держать не буду. Алекс поднял лицо и наткнулся на полные удивления глаза Кима. — Печеньки… — он помотал головой. — Выступить, говоришь? А о чём ваша музыка? Алекс выпалил всё как есть: — Одна из песен называется "Bæsj" (норв. "дерьмо"). Но её смысл отражает смысл всех наших песен. — Ч... что? — впервые за всё время общения Алекс увидел улыбающегося Льюнга. Это вызвало острейшее желание улыбнуться в ответ. — То самое, да! Ещё у нас есть "Pappagutt", она крутая. Ну вот, собственно, и весь репертуар. Ким уже откровенно угорал и смотрел на Алекса как-то иначе, без враждебности. Он вытащил из-под обогревателя пепельницу и стряхнул туда осколки с его ладони. Потом предложил ему сигарету и закурил сам. — Звучит, конечно, охренительно интересно. Где вас поймать можно? — Мы репетируем у Норальфа, это наш барабанщик. У его брата есть установка и гараж, так что мы там... Ё-маё, ты реально придёшь?! — Алекс выдохнул дым, почувствовал удивительную лёгкость и совсем расслабился. — Бли-и-ин, Льюнг, я-то думал, ты пошлёшь нас, а ты вон какой хороший. Прости, что расхерачил окно тебе, не заметил, как залепил сосульку в снежок. Я всё возмещу. Ким махнул рукой: — Забей, так даже круче. Родичам скажу, что пьяные мудаки расхулиганились. Алекс благодарно глянул на него и вдруг заметил висящую на спинке стула футбольную форму. Ким так и не понял, почему Алекс так внезапно побледнел, покраснел, извинился и заявил, что куда-то спешит. Потом размашисто начеркал в блокноте адрес и время, вырвал листок, вручил его Киму и был таков. Из дома он вылетел чуть ли ни пулей, провожаемый обалдевшим взглядом. Ким покачал головой: кто ж разберёт, что там на уме у всяких едва знакомых Алексов? Потом задумчиво повертел в руках пачку, стараясь припомнить, обычные ли были это сигареты или всё-таки... О, чёрт!