Солнечные блики

Дневник Кин. «18 марта. Сегодня опять снилась Хината. Как она там без меня, за решеткой? Я написала ей два письма, но пока не получила ответа. Честно говоря, я беспокоюсь за нее. Такое тихое и забитое существо, как она, не способно выжить в жестких тюремных условиях. Особенно теперь, когда меня нет рядом - ее некому защитить. Я опасаюсь, что могло случиться самое страшное, но стараюсь об этом не думать. Иногда, мне не хватает ее рук… Да, черт побери, я полюбила девушек. Учитывая все, что со мной произошло, я не вижу в этом ничего удивительного. Боб регулярно насиловал меня в течение двух лет. После такого, мне было противно даже думать об отношениях с мужчинами. А Хината… С ней было по-другому…» Я редко запоминала свои сны. Разве что, приснится что-нибудь действительно хорошее. Или поистине ужасное. Все мои кошмары были связанны с моим прошлым. Строго говоря, это были даже не сны, а воспоминания. Очень подробные и до омерзения реалистичные. Я помню, как прошло, наверное, месяца два, с тех пор как Боб изнасиловал меня. Я заставила себя забыть об этом, я загнала воспоминания глубоко-глубоко внутрь своей души, заперла их там и старалась жить так, будто ничего не случилось. Мы иногда перебрасывались парой фраз днем и вечером. Я готовила, он ел, я мыла посуду и шла к себе в комнату, он засыпал, я спускалась принять душ. Я оборудовала дверь в ванной здоровенной защелкой, самой большой, которую нашла в магазине. Не знаю, смогла бы она выдержать натиск Боба в случае чего; наверное, это было сделано больше для моего душевного спокойствия. В общем, я убеждала себя, что жизнь налаживается и все будет хорошо, я закончу школу, поступлю в колледж в другом городе, а лучше в другом штате, и больше никогда не увижу это чудовище… Однажды я мыла посуду. Помню, был поздний вечер, Боб скоро должен был захрапеть на своем диване, опустошив пару бутылок пива, что было привычно. Я уже домывала последнюю тарелку, когда вдруг почувствовала на своей талии его огромную лапу. От ужаса и неожиданности даже вскрикнула, подпрыгнув на месте, тарелка выскользнула из моих мокрых рук и упала на пол, брызнув в разные стороны осколками стекла. ‒ Ц-ц-ц-ц… ‒ отчим укоризненно покачал головой. ‒ Ты чего это? ‒ Ты н-напугал меня… ‒ язык заплетался, меня била крупная дрожь, из последних сил я сдерживала себя, чтоб не разреветься. ‒ Ты нас так совсем без посуды оставишь, девочка моя. Это плохо… Очень плохо… ‒ П-прости, Боб. Я… я все уберу. Больше такого не повторится, обещаю… ‒ я старалась не смотреть ему в глаза, потому что боялась снова увидеть там то дикое, бешеное, грязное желание. Боб сел на стул, напротив раковины и, подперев рукой могучую голову, произнес: ‒ Собирай. Я опустилась на корточки и начала быстро собирать осколки в ладонь, но Боб протянул руку и, схватив меня за запястье, заставил снова высыпать все на пол. Я почувствовала, что готова потерять сознание. Сердце бешено колотилось, из глаз покатились слезы, я чувствовала, как мною медленно овладевает черное отчаяние. Ничего никуда не делось, ничего не исчезло! ‒ Встань, ‒ велел мне Боб. ‒ А теперь нагнись и собирай осколки стоя. ‒ Боб, не… ‒ Собери эти чертовы осколки! Боб ударил кулаком по столу так, что в висящем напротив шкафчике жалобно зазвенели чашки. Я вскочила на ноги и, нагнувшись, принялась снова собирать проклятые острые фарфоровые черепки. Некоторое время Боб сидел спокойно, пялясь на мою задницу и тяжело сопя. Потом он встал и, приблизившись вплотную, провел рукой по моему бедру. Я хотела вырваться, но Боб не дал мне даже разогнуться, схватив второй рукой за шею и держа так. ‒ Боб, прошу тебя, не надо, пожалуйста… ‒ Заткнись. Голос его подрагивал, он был возбужден, и я поняла, что сейчас будет. Помню, я успела ударить его локтем куда-то выше колена и даже на секунду вырваться из его стальной хватки, но в следующий момент он врезал мне по спине с такой силой, что я упала на пол, не в силах вдохнуть. Боб поднял меня на ноги, заставив опереться на раковину, а когда я попыталась протестовать, то почувствовала на своей шее лезвие длинного, остро отточенного, кухонного ножа. Боб всегда точил ножи сам и очень гордился тем, как у него это получается. Пока я училась готовить, мои пальцы практически не заживали, ножи действительно были острыми, что бритва. ‒ Дернешься ‒ сдохнешь, ‒ прохрипел он, стягивая с меня штаны… Он вновь трахнул меня в задницу. На этот раз, он был трезв, и поэтому все длилось гораздо дольше. Для меня прошла, наверное, целая вечность. Он то останавливался, оттягивая кульминационный момент, то вновь начинал двигаться: яростно, жестко, сильно, заставляя меня вскрикивать каждый раз. На шее у меня было уже три пореза, сочащихся кровью, в которые попадал пот, причиняя дополнительную боль. Я была готова умереть, но боялась. Я не могла, просто не могла заставить себя нажать посильнее шеей на лезвие ножа и мотнуть головой в сторону. Тогда бы все закончилось легко и быстро. Но страх смерти был сильнее боли и унижения. Но вот Боб кончил и отпустил меня. Я упала на пол, не обращая внимания ни на кровь, ни на ушибы, ни на врезавшийся в щеку осколок тарелки… Слезы все бежали, я смотрела в одну точку, не в силах пошевелиться и с ужасом понимала, что теперь так будет повторяться постоянно. Моя жизнь превратилась в сплошной ад. Я с криком проснулась и, как обычно, некоторое время пыталась понять, где я нахожусь и что вообще происходит. Часы показывали половину третьего ночи, и, поняв, что это всего лишь моя память снова передала привет из прошлого, я, выругавшись, рухнула обратно на постель. ‒ Будь ты проклят, Боб. Гори в аду!