'39

На месте секретаря сидела совсем юная девочка, которая испуганно вскочила при виде Роджера и уронила со стола кипу бумаг. Застыла, не зная, что делать сначала - приветствовать посетителя или собирать документы. В голубых глазах плескался легко читаемый страх, а сквозь грамотно наложенную косметику пробивался румянец, совсем не соответствующий правилам офисного стиля. Роджер улыбнулся: - Доброе утро. Миссис Истман меня ждет. Девушка кивнула и сползла под стол, к рассыпанным бумагам. Элеонора, как всегда, была прекрасно-безупречна. Красная помада, черный костюм, волосы стянуты на затылке в тугой узел - Роджер знал эту женщину уже больше двадцати лет, но до сих пор не мог представить, как она приходит домой, переодевается в халат, распускает волосы... Ему казалось, Элеонора Истман вообще не существует за пределами собственного кабинета, хотя кольцо на безымянном пальце и серия фотографий, по которой можно было проследить жизненный путь ее сына от пеленок до последнего курса университета, говорили об обратном. Она улыбнулась, отрываясь от монитора. Сняла очки в тонкой позолоченной оправе, потерла переносицу: - Здравствуй, Роджер. Садись, - она кивнула на кожаное кресло перед собой. - Ничего нового, так ведь? Он улыбнулся тоже: - Так. - Я удивилась, когда ты позвонил, - она выключила компьютер, дабы продемонстрировать, что сосредоточена сейчас только на нем. - Думала, ты угомонился лет на пять. Элеонора Истман была профессиональным адвокатом и всю свою жизнь занималась разводами. Роджер был ее постоянным клиентом, и она шутила, что пора бы заводить для него дисконтную систему скидок, раз он пользуется ее услугами чуть ли не каждые три года. Роджер либо подхватывал шутку, либо хмурился, в зависимости от того, какие отношения у него были с будущей бывшей миссис, и какими финансовыми потерями это грозило. Сейчас он недовольно буркнул что-то невнятное, разглядывая обручальное кольцо на своем пальце. Оно давило своей тяжестью и нелепостью, своей изначальной лживостью, отсутствием любви, наличием лишь комфорта и определенного статуса. Снять его хотелось невероятно. - Могу я узнать имя следующей? - поинтересовалась Элеонора, и Роджер фыркнул. Разводиться он приходил всегда после того, как был доказан факт измены. Та, которой он изменил, рыдала или бросалась в него антикварной посудой, в то время, как та, с которой он изменил, примеряла себе новую фамилию, веря в то, что это навсегда, хотя на самом деле, она всего лишь брала это "миссис Тэйлор" в аренду на пару-тройку лет - женщины в жизни Роджера сменяли одна другую, словно времена года. - Нет, - ответил он Элеоноре. - На этот раз никого. Накрашенные брови взметнулись вверх: - Какие-то финансовые махинации? - Нет, - покачал головой Роджер. - Она тебе изменила? - Нет. - Она сделала аборт, а ты не знал? - Нет. - Она... - Элеонора, ради бога, я просто не люблю эту женщину и не хочу с ней жить. Я вообще не любил ни одну из тех, чьими именами ты так ловко оперировала в своих документах. Я вообще никого не любил с тех пор, как в семидесятых космос отобрал у меня всю жизнь, оставив лишь музыку, и то для того, чтобы я не повесился от отчаяния, а продолжал тосковать и ждать. Те, кто были настоящими, которые целовали искренне, которые отдавались, которые видели меня насквозь - видели и это, видели, что внутри я пустой, что я не умею любить их, что мои поцелуи - они как свет тех звезд, которые уже умерли, что их нет на самом деле. Они уходили, одна за одной, снова и снова, они все видели. Оставались лишь те, которым было все равно. Которые хотели быть рядом со знаменитостью. Которые исполняли свои мечты, в которых я был лишь способом их исполнения. Одинаковые до тошноты. Вежливые и безразличные, которые раздвигали ноги и стонали, которые рожали мне детей, а потом забирали их у меня, и я видел их раз в полгода и смущался, потому что они были странными и незнакомыми - дети, рожденные без любви. - Вау, - только и сказала Элеонора. - А ты наконец-то повзрослел. - Это не комплимент, знаешь? - Я твой адвокат, Роджер, честность - мое лучшее качество, а не комплименты. - Честность? - Только по отношению к клиентам, разумеется, - она обезоруживающе улыбнулась и снова включила компьютер, готовая работать. Работа над фильмом подходила к концу, и Роджер был этому искренне рад - кинопроизводство оказалось жутко занудным делом, минимум времени на написание музыки, максимум - на подписание контрактов с нужными людьми, пожатие рук и неискренние улыбки. В творческом процессе были заняты сразу пятьсот человек, и это так не было похоже на сосредоточенную тишину в студии, когда, казалось, даже сердца всех четверых начинали биться в такт создаваемой мелодии, когда казалось, что нет никого ближе тех, кто стоит сейчас рядом, кто чувствует музыку так же, как и ты, кто знает, куда и как вести дальше, кто обязательно поддержит, если ты вдруг потеряешься. Потом они научились делать песни быстро, записывать их отдельно, в разное время, даже не видя друг друга, но Роджер все равно каждый раз, сидя на финальном прослушивании пластинки, искоса смотрел на Фредди, который слушал, запрокинув голову и закрыв глаза, а сам вспоминал те первые ночи в студии, когда они были совсем молодыми, а Брайан был еще рядом, и Роджер глупо и бессмысленно ревновал его к гитаре, а не к звездам. Брайан со своей гитарой привносил в саундтрек воспоминания об этой атмосфере. Он не застал неизбежную эволюцию их группы, он пропал в семидесятых, и теперь в его соло неуловимо звучало то время. Время ярких маек, цветных ниток на запястьях, пройденных пешком километров и вечного легкого чувства голода, знакомого каждому, кто пытался хотя бы несколько лет заниматься творчеством как профессией. Гитара звучала так, словно встретиться в условленном месте было проблемой, приходилось переживать и ждать, думать, что перепутал или передумал, и позвонить было некуда, потому что мобильных телефонов не существовало, и никто не отвлекал звонками во время написания музыки или секса. Музыка захватывала их тогда так же, как секс, а может и сильнее. Гитара звучала молодостью, в которой волосы были длинными, мечты смелыми, а Фредди презрительно морщил нос, если речь заходила о синтезаторах. Роджер пропадал в его нотах, растворялся в них, снова и снова чувствуя себя - тем мальчишкой. Они записывались теперь в разное время, Тейлор сам поменял расписание, ни слова не сказав Брайану, просто вывесил его на двери студии. Мэй писал с утра, а потом сваливал куда-то, все чаще с Филдингом, и Роджер, который появлялся на съемочной площадке как раз к обеду, все время это замечал. Ревность грызла его изнутри, но поделать с ней он ничего не мог, все было справедливо и логично, ничего лучшего для Брайана он и не желал - Ноэль был молодым, эксцентричным и чем-то неуловимо похожим на них самих тридцать лет назад. За исключением официального инстаграма и твиттера, конечно. Он носил безумные шмотки, искрился идеями и был готов менять мир, не сходя с места. Они уходили, разные, но неуловимо похожие, то спорящие о чем-то, то наоборот, активно кивающие друг другу, а Роджер закрывался в студии и слушал вариации партий Брайана, упиваясь обманным ощущением того, что вот-вот дверь распахнется и в нее влетит Фредди - молодой и сказочный, как всегда, пахнущий ветром и сигаретами. Не влетал. Съемочный процесс постепенно завершался, сворачивался, комкался, совсем как отживший свое черновик, который из наброска стал уже полноценной песней, и Роджер с замиранием сердца думал о том, что скоро им с Брайаном придется попрощаться окончательно - и разойтись. И придется встречать его имя иногда в каких-нибудь статьях, видеть его профиль на фотографиях с тем же Филдингом, подсматривать будто из-за угла, как он проживает то время, которое должно было быть их общим. По поводу завершения работы состоялся небольшой скучный банкет, где люди, уставшие друг от друга и от съемочной площадки, пили шампанское, аплодировали и уверяли всех, что будут очень по всему этому скучать. Сарина висела на локте Роджера, ничего не зная о том, что бумаги для развода уже готовятся в одном из лондонских офисов, безупречно выглядела и уверяла его, что он - большой молодец. Роджер мучительно кривился, думая о том, что лучшей жены нельзя и пожелать, и искал Брайана глазами в толпе. Брайан мелькал, кажется, всюду - доброжелательный и безукоризненно вежливый, с интересной историей, он успел обзавестись множеством знакомств. Но и он то и дело оборачивался на Роджера. Их взгляды встречались, и Тейлор каждый раз отводил глаза первым. Ближе к ночи, когда вечером правила ленивая алкогольная расслабленность, а Сарина отлепилась от его локтя, чтобы высказать все, что наболело, художнице по костюмам, Роджер, убегая от толпы, забрел в пустующую теперь часть павильона, в ту, где все это время располагались гримерки, костюмерные и прочие чисто киношные помещения, куда он и не заходил-то никогда. Здесь было тихо и пыльно, а ряд почти одинаковых пластиковых дверей и алкоголь в крови заставляли думать о какой-то сказке, той, где надо выбрать лишь одну дверь - единственную, за которой ждет счастье, - среди сотен одинаковых. Роджер даже улыбнулся, представив, как он толкнет... да вот хотя бы эту, ближайшую - и окажется на Фэрри-роуд, и Брайан будет его тормошить со своим вечным "Эй, проснись, балда, ты хоть чайник не ставь, перед тем, как вырубиться, выкипел же опять!" И можно будет хватать его за рукав свитера, не веря своим глазам, прижимать к себе и целовать сквозь возражения и робкие напоминания про чайник. А вся прошедшая жизнь окажется неприятным сном, и у вас будет новая, и все повторится снова, но намного лучше, потому что ты теперь умный. Роджер тряхнул головой, чтобы прогнать алкогольный морок, но руку двери все-таки протянул. И в ту же секунду она открылась сама. Наверное, он бы услышал их голоса и раньше, но внизу вся бывшая уже съемочная группа в меру бездарно подпевала саундтреку. Они смеялись. Вывалились из дверей почти одновременно - и Брайан, и Ноэль, оба не столько пьяные, больше возбужденные и веселые. Ноэль держал Брайана за предплечье, а свободной рукой старался застегнуть молнию на очередных безумных штанах. На щеках Брайана цвел мучительно знакомый Роджеру румянец. Он отступил назад, надеясь уйти незамеченным, предпочитая ретироваться и где-нибудь в спокойной тишине поговорить с бутылкой водки о том, как же - так быстро, обещал же, что не сдастся, так молодо и искренне обещал, что Роджер даже поверил на какую-то пьяную секунду... Только не успел, потому что Брайан увидел его: - А, привет, Роджер, - словно ничего и не произошло, будто бы Ноэль рядом не одевается беззастенчиво и довольно. Еще бы ему не быть довольным, если это Брайан... - Тоже сбежал от них, да? Он сам не понял, как сделал это. Он не дрался ни с кем уже почти двадцать лет, с тех пор, как Фредди умер, а для других он стал достаточно известным для того, чтобы любое проявление агрессивности стало поводом для вызова в суд. Он научился решать - или разжигать, - конфликты одними только словами, уходить от неприятных ситуаций или находить компромиссы. Компромиссов сейчас было не найти, а сбежать он не успел. И Брайан смотрел на него своими тридцатилетними и зелеными глазами, легко и просто, а рядом копошился этот чужой и молодой птенец в разноцветных перьях, с которым они буквально только неизвестно что вытворяли в творческой тиши гримерной. И Роджер утонул в обмане его глаз, и поступил так, как поступил бы в свои безумные тридцать лет - он ударил его. Брайан не закрылся и не ушел от удара, и кровь брызнула на обитую пластиковыми панелями стену - темная, почти черная, она поползла вниз, оставляя за собой уже ярко-красный след, но Роджер не обратил на это внимания, схватил Брайана за воротник футболки, чтобы не дать ему упасть, ударить еще раз, туда, где зеленые глаза смотрят с пониманием и прощением, будто бы это он сам, Роджер, предал их обоих даже два раза - улетев в космос и запершись в гримерке вместе с этим вот... Ноэль, мальчик со странным рождественским именем, уже схватил Тейлора, больно выкручивая руки, крикнул что-то, смутно напоминающее еще школьные годы, полные драк. Что-то вроде "Да что происходит?!" или "Как ты смеешь?!". Роджер не слушал. Последний его удар не достиг цели, прошел по касательной, кулак утоп в массе мягких кудрей, и Тейлор как-то неожиданно утратил весь свой запал. - Отстань, - буркнул он Ноэлю, вырываясь из его рук. И Филдинг отпустил, догадавшись, что опасность миновала. Брайан неловко опирался о стену, выпачканную его кровью и исподлобья смотрел на Роджера. Тонкими длинными пальцами он ощупывал потрясающе лиловый синяк и даже не замечал, что из угла рта у него течет кровь. И вдруг он улыбнулся - страшной кровавой улыбкой: - Роджер, - и протянул к нему руку, так, словно это Роджера, а не его только что ударили. - Ты что, подумал... Роджер развернулся и почти выбежал из студии. Ветер был холодным и порывистым, после пары пощечин от него Тейлору почти удалось протрезветь. Он с ненавистью посмотрел на светящиеся окна студии и дернул дверь своего автомобиля. Это всегда было его лекарством - педаль в пол и вперед, минуя светофоры и игнорируя ограничения скорости. Дорога была его стихией, даже будучи очень пьяным, он всегда был уверен в том, что может сколько хочет скользить на грани смерти - и оставаться живым. Мобильный разрывался от звонков и сообщений. Лондон несся мимо бесконечными огнями, рекламой, возмущенными сигналами и матами, доносящимися вслед. Тейлор ничего этого не видел и не слышал. Его сейчас будто бы вообще не существовало. Была белая полоса дороги и руль, который легко вздрагивал в его руках от скорости. Это был его личный космос, и он пересекал его на скорости, близкой к сверхзвуковой. Огней становилось все меньше и меньше, и наконец они выстроились в стройную цепочку вдоль автострады. Лондон, шумный и вечно полный пешеходов, с его перекрестками и развязками, остался позади. И Роджер откинулся на спинку сиденья, позволяя себе полностью перетечь в скорость. Он очень долго несся так по шоссе, не обращая внимания на направление и пугая сонно плетущихся по асфальту дальнобойщиков. Радио шипело, волны сменяли одна другую в безумной пляске, иногда в эфир прорывалось что-то несуразно старое, битлы, зеппелины, они сами, те, самые ранние, самые наивные и поэтому искренние. И тогда Роджер глупо думал, что все еще будет. Эта музыка была его молодостью, и она обещала ему жизнь, и он верил в нее, словно в первый весенний ветер. Но дорога упрямо несла его вдаль, и радиоприемник соскакивал с нужной волны, словно иголка с граммофона, и из динамиков звучало что-то электронное, донельзя современное, пропахшее двадцать первым веком. И тогда Роджер смотрел на свои руки, на обручальное кольцо, на дорогие часы, заменившие ему цветные ленты фенечек, и сильнее нажимал на газ. Когда он наконец-то свернул на обочину и забылся пьяным сном, небо медленно, но упрямо красил рассвет. Следующим утром он возвращался в Лондон. Голова гудела от выпитого вчера, тело ломило после сна в машине, такие ночевки были ему совсем противопоказаны. На костяшках пальцев ржавыми чешуйками запеклась кровь. Брайан же ни в чем не был виноват, Роджер сам потратил все свое красноречие на то, чтобы убедить его в том, что необходимо строить свою жизнь - молодую и без него. Только... среди многочисленных тревожных сообщений от Сарины Тейлор нашел одно от адвоката - она начала бракоразводный процесс. И не получалось не думать, что это - ради Брайана. Роджер не мог принадлежать никому другому, если они с Брайаном были на одной планете. На одной планете - это, оказывается, очень близко. Совсем рядом. Сарина собирала вещи. Пока что не навсегда - она просто уезжала к теплому морю с парой подруг; пить пина коладу, улыбаться загорелым официантам и стараться не жалеть о том, что семейная жизнь в очередной раз не удалась. Роджер был ее третьим мужем, она уже имела представление, как действовать в таком случае. - Я же знала, - сказала она, распутав бретельки на очередном купальнике. - Ты думаешь, я не замечала? Роджер промолчал. Он вообще не знал, почему до сих пор стоит в спальне жены, словно первоклассник в кабинете директора. То ли наказания ждет, то ли прощения. - У тебя взгляд изменился, - Сарина взмахнула рукой, с полки на пол посыпались яркие лоскуты, то ли белье, то ли опять купальники, кто их разберет. - И музыка тоже. Я же видела, что ты прям там, на диване... Она мотнула головой в направлении гостиной, а Роджер прикрыл глаза, так ярко вдруг вспыхнул эпизод их единственной с Брайаном близости, отчаянной и пьяной. Это было случайностью, сказал он себе. Приступом внезапной ностальгии, тоски по молодости и друг по другу. Если оно и повторится, то точно так же, быстро и пьяно, словно в каком-то промежутке между жизнью, а потом они снова разбегутся, не встречаясь взглядами, и Брайан будет рассказывать кому-то чужому и яркому сказки о безумии семидесятых годов, а Роджер продолжит бороться с электронными, не вызывающими рак, сигаретами. Рак в итоге вызовет что-нибудь другое, и Брайан придет на его похороны. И обязательно обвинит во всем себя. Что не взял за руку, не увел в закат, что послушался, что превратил их любовь - каким-то чудом пережившую космический холод и тридцать земных лет, - в несколько быстрых и пьяных встреч. Снова обвинит себя в том, что улетел тогда, что поддался искушению далекими звездами. Чужой и яркий будет с ним рядом, не даст шагнуть в окно. Странная, незнакомая почти, жгучая ревность, которой Роджер никогда не испытывал раньше, не давала ему даже в мыслях произнести это звонкое и праздничное имя. - Я, правда, не думала, что ты сразу разводиться решишь, - Сарина скептически посмотрела на широкополую шляпу, а потом отбросила ее в другой угол спальни и застегнула сумку. Распрямилась. - Но, значит, у тебя там все совсем серьезно... Роджер криво усмехнулся. Это было странно - он первый раз в жизни разводился вот так вот, просто так, первый раз за тридцать лет его не ждала где-то на другом конце Лондона или страны другая женщина, уверенная, что у нее с Роджером точно все будет по-другому и сложится. Оставаться в одиночестве на старости лет было непривычно и немного страшно. Но ложиться в постель с Сариной, зная, что Брайан не сгорел в атмосфере тридцать лет назад, а ходит сейчас по Земле, было невозможно. Так Фредди, наверное, не смог бы жить с Джимом, если бы знал, что Джон не любит свою жену. Вероника для Фредди была тем, чем для Роджера стал космос. Тем, что отняло у него любимого, отняло безжалостно и без спроса, легко, словно играя. Джон тоже делал свой выбор тогда, и его выбор был не легче выбора Брайана, даже сложнее, потому что Брайан хотя бы улетал - а Джон оставался, оставался опасно близко к Фредди, и вынужден был почти каждое утро смотреть ему в глаза и говорить "Привет". Вероника была почти так же красива, как звездное и черное небо. Однажды Фредди, будучи несчастным почти настолько же, насколько пьяным, долго смотрел вверх, запрокинув голову, а потом заявил: "Даже там она есть". "Что?" не понял Роджер, который был всего лишь немного трезвее. "Кто?". Фредди вытянул длиннопалую ладонь, указывая: "Вон созвездие, видишь? Красивое? А знаешь, как оно называется? Волосы Вероники, вот так-то, Роджер". Он смеялся и отворачивался, щурился, вглядываясь. "А может, это и не оно... может, вот. Нет, эти звезды шевелятся, это не звезды вообще, это твой Брайан летит, помаши ему рукой". В конце концов, Фредди решил, что может оно и к лучшему, значит, судьба, значит, не суждено и не дано, нагрешил где-то в прошлой жизни, как в школьные годы ему рассказывали индийские боги, и пошел вразнос. Кончилось все это тем, чем кончилось, и Фредди кривил красивые губы, рассказывая о лечении и прогнозах, а за руку его держал Джим, крепко держал, добела почти. "Нужно, чтобы рядом кто-то был", - сказал тогда Фредди на прямой вопрос Роджера. "Не одному же через все это..." "А мы?", - глупо ляпнул тогда Роджер, имея в виду и себя, и Джона, а Фредди рассмеялся. "Вы чудесны, дорогой. Но спать со мной вы все равно не будете". Роджер тогда понял и заткнулся. И только потом узнал, что у Джима в Гарден Лодж была отдельная спальня, смежная с комнатой Фредди, но все равно отдельная. А спали с ним кошки. Женщины рядом с Роджером всегда были красивыми и умными. И он всегда думал о том, что если случится что-нибудь такое... страшное, как с Фредди, ему, по крайней мере, будет с кем рядом засыпать в последние ночи. С годами подобная перспектива становилась все более актуальной, друзья и знакомые один за другим узнавали что-нибудь такое, лечились, капались, отводили глаза, умирали либо от осложнений, либо от борьбы, после которой не оставалось сил на жизнь. И Роджер все еще по-молодому наивно надеялся, что его собьет машина или поезд, что будет как-нибудь быстро и небольно, но в глубине души понимал, что быстро и небольно осталось там, в юности, когда пьяный по карнизам болтался, залезая в окно к кому-то занудному и кудрявому, с которым поссорился накануне, а в шестьдесят с лишним лет куда больше вероятность иного исхода. Для такого, иного, исхода нужен был кто-то рядом. А Сарина собирала вещи. А Брайан был... вообще неизвестно где, но он был, здесь, на Земле, и поделать с этим осознанием Роджер ничего не мог. После тридцати лет вечной разлуки казалось, что на одной планете - это почти как в одной постели, под одним небом - как под одним одеялом. Близко до одури. Какие уж тут женщины. Сарина выпрямилась, сдула с лица светлую прядь волос, огляделась по сторонам, словно стояла не в спальне, а на поле боя, подняла глаза на Роджера: - Поможешь спустить чемодан? - спросила она. - Такси подъедет через полчаса. Роджер кивнул. Такси подъехало пораньше - через двадцать минут. Мигнули во дворе красные стоп-сигналы и пропали за углом, увезли с собой Сарину, чемодан, планы на будущее лето и ближайшую весну. Он остался один. Оказалось, что в большом доме среди большого же города одному делать абсолютно нечего; перекинуться парой-другой слов с Руфусом, поиграть с ним вместе что-нибудь, разрешить сыну закатить безумную вечеринку, спуститься в гостиную и посветить лицом, обняться с парой юных до неприличия девочек, пошутить о том, что им теперь будут завидовать их матери, подняться обратно, запереться в комнате с книгой, но не читать ее - слушать отголоски их молодого веселья, стараться не гадать, музыка это такая ритмичная, или Руф все-таки закрылся в своей комнате с той брюнеткой, которая на нем висела совсем уж откровенно. Роджер выдержал две недели, прежде чем снял телефонную трубку. У каждого должно быть такое место в мире, куда можно будет сбежать, если все станет совсем уж плохо; это может быть бабушкина кухня, заброшенный дачный домик где-нибудь на конце мира, студия безумного друга-художника, купленная по пьяни квартира на самом последнем этаже небоскреба в огромном мегаполисе. Важно просто знать, что если жизнь вдруг совсем загонит тебя, ты сможешь просто остановиться и перевести дух. Джон, наверное, если не знал, то точно догадывался о том, что Роджер приезжает к нему не столько затем, чтобы повидать старого друга и выученными уже пару десятков лет назад словами удивиться скорости полового созревания его детей, а для того, чтобы разобраться с собственными душевными драмами. Когда Роджер вывалился из автомобиля после двенадцатичасовой поездки - сто двадцать километров в час, перед глазами сплошняком серая полоса асфальта и умереть быстро и внезапно очень легко, стоит только немного повернуть руль, - Джон пожал ему руку и сказал: - Ну наконец-то. - Из Лондона не выехать. Джон улыбнулся: - Вероника постелила в гостевой спальне, как только мы узнали, что Брайан вернулся. Роджер только руками развел. В прихожей у двери аккуратно стояло несколько пар безумно ярких детских шлепанцев. Споткнувшись о них, Роджер испуганно оглянулся: - У вас что, внуки гостят? - Сейчас нет, - Джон ногой сгреб разлетевшиеся по полу тапочки в одну большую кучу. - Лето же, все разъехались по побережьям... Провожая его на второй этаж, он рассказывал, кто с кем и куда поехал, а Роджер вежливо кивал, стесняясь признаться в том, что детей Джона он путает между собой еще с тех времен, когда их было всего трое, а сейчас это вообще безумие какое-то. Он стоял у окна, заложив руки за голову, смотрел вниз, в сад, где расцветало что-то вроде гортензий или фиалок - это Фредди всегда разбирался, - слушал о том, что двойняшки подросли совсем, отказались недавно на пляж идти в трусиках, затребовали лифчики, а Селестин портит родителям отдых, боится акул и темноты, поэтому спит всегда с ними, а они так рассчитывали второго родить... Джон говорил, а Роджер думал о том, что такие рассказы - как короткие кадры из фильмов, успеваешь увидеть и понять очень немногое, не знаешь, с чего история началась и чем закончится, счастливы ли ее персонажи и как познакомились, прикасаешься к чужой жизни совсем поверхностно, быстро грустишь или быстро радуешься, все через секунду забываешь. А Джон продолжает говорить и улыбаться чему-то своему, он знает больше, чем ты, это его жизнь, и это спешное желание поделиться ей сразу всей - оно такое же трогательное, как детские сандалики, построившиеся у двери. - Извини, - перебил сам себя Джон. - Я сегодня болтливый. Ты-то как? Роджер усмехнулся, отвернулся от окна: - Я нормально... Развожусь. - Опять?! - дверь распахнулась, ударившись о стену, а Джон возмущенно воскликнул: - Вероника! - Я не подслушивала! - заявила она. - Я пришла сказать, чтобы вы помогли мне с ужином! - ступени весело и быстро заскрипели под ее ногами. Джон развел руками. - Все в порядке, - поспешил заверить его Роджер. - Она ни капли не изменилась. Дальше вечер потек мирно и весело. Вероника раздавала указания и прочила Роджеру в невесты кого-нибудь из королевской семьи, Роджер нарезал все, что попадалось ему под руку и старательно отшучивался, а Джон гремел посудой, разыскивая те самые стаканы, из которых они пили когда-то, почти полвека назад. Стаканы нашлись - старые, тяжелые, знакомые до каждой трещины. Роджер взял один в руки и словно в прошлое перенесся на какое-то мгновение, показалось, что все вокруг - это какое-то страшное и странное наваждение, галлюцинация, вызванная травой, которую Фредди в очередной раз, в обход всех границ и законов, прислали с исторической родины, а на самом деле они сидят сейчас в тесной и прокуренной насквозь квартире, болтают о человеческом счастье и мире во всем мире, и на всех четверых им - меньше, чем сто лет. - Если вы думаете, что мы поставим это на стол, - сказала Вероника, увидев, что вытащил на свет ее муж. - То вы ошибаетесь. Джон усмехнулся и провел пальцем по трещине в виде молнии на одном из стаканов. Фредди тогда притащил с улицы огромного и злого кота, которого возжелал непременно спасти от холодной и голодной смерти. Кот спасаться не хотел, орал, как резаный, царапался и носился по шторам, опрокинул стакан. Стакан не разбился, но на боку у него появилась трещина, и Фредди забрал этот приметный стакан себе, и с тех пор на каждой пьянке кричал, чтобы ему выдали тот, который особенный. Особенный стакан, несмотря на трещину, пережил Фредди на двадцать лет. Вероника победила, и за ужином были звонкие хрустальные бокалы и терпкое вино, которое не пьянило, кажется, совсем. Они говорили о погоде, о современной музыке и лондонских пробках, немного о космосе, и - с подачи Вероники, естественно, - об очередном разводе Роджера. Джон укоризненно на нее смотрел, но замолкала она лишь на несколько минут, а потом снова перебивала мужа каким-нибудь откровенным вопросом. Роджера это не раздражало совсем - то ли из-за вина, то ли из-за того, что когда-то Фредди вел себя точно так же, желая выведать что-нибудь интимное. Когда вечер превратился в темную, черничного цвета ночь, Вероника удалилась спать, предварительно пожелав им "не попасть до утра в полицейский участок, а просто поговорить о вечном". Джон, словно пароль услышав, тут же поднялся, ушел на кухню и вернулся с бутылкой и теми самыми стаканами. - Итак, - сказал он, когда стаканы звякнули друг об друга. - Брайан? - Брайан? - переспросил Роджер. - Он совсем не изменился. - Ну да... Внешне - может быть. Те же зеленые глаза, та же копна кудрей, те же длинные пальцы и привычка, задумавшись, грызть нижнюю губу и наигрывать что-то тягучее и блюзовое. Словно и не улетал никуда, просто вышел из жизни - и зашел обратно через тридцать лет. Только глаза зеленые, но грустные. Серьезные и немного встревоженные, словно у потерявшегося ребенка, который пока еще не решил, что ему делать - идти просить помощи у дяденьки полицеского или просто реветь. Раньше Брайан смотрел по-другому. - Ты молодец, что решился, - сказал Джон. - Решился? - переспросил Роджер. - Ну, ты же разводишься. Я понимаю, вам первое время будет сложно, но... это здорово. Роджер понял, и виски в стакане внезапно стал совсем горьким, и тупая, тяжелая боль захлестнула сердце и мозги, и он поднялся с кресла, подошел к окну, вгляделся в ночь - но получилось, что в глаза своему отражению. - Нет, Джон, - сказал он наконец. - Нет, мы не вместе, у него там... Они пытались говорить о чем-то еще: о виски, о музыке, о курсе валют, но разговор не получался настолько, что за окном началась настоящая гроза - капли ударили в стекло, молния, словно вспышка фотоаппарата, осветила сад, мокрые листья сирени, припаркованный в кустах автомобиль Роджера, детский велосипед на крыльце. Они поговорили и о грозе: "Первая в этом году, поздно как-то; и не страшная, помнишь ту ночь в семьдесят восьмом, погода нелетная, в небе - настоящий апокалипсис, пришлось до утра сидеть на чемоданах, играть в города и фанты, так странно трезвыми...". Но тема исчерпала себя вместе с грозой, и снова наступила тишина - и у них в комнате, и за окном. Нужно было говорить о Брайане, но оба молчали: Роджер потому, что болело слишком сильно, Джон - потому что тактично не хотел тревожить его. Разменяв шестой десяток было странно говорить об отношениях, будто они подростки, еще ничего не знают и не умеют, обсуждают, куда руки класть и как губами трогать. Джон не знал, каково это, у него все было привычно и поэтому просто: жена, вместе полжизни, даже больше, дети, красивые, молодые, безумные; их дети - совсем непонятные, на самокатах и с наушниками в ушах, но любимые. Все собираются в доме на Рождество и потом еще три недели приходится выметать иголки и конфетные фантики. У Роджера же наоборот - женщин чуть ли не больше, чем детей; звонит сын, и приходится вспоминать, которую из многих он имеет в виду, говоря "мама". Вместе они никогда не соберутся, глаза друг другу выцарапают, волосы вырвут, бокалы разобьют. Это женщины, конечно, дети ничего, даже общаются, но тоже как-то странно, неправильно, то ли в инстаграме, то ли в твиттере, вместо рождественской елки - лайки, вот и вся семья, ее даже рушить не жалко, очередной развод воспринимается как что-то вполне обыденное. - Ну, давай, - сказал Роджер, глотнув виски, горького, как лекарство. - Начинай меня воспитывать. Джон фыркнул, поднес стакан к губам, и Роджер увидел, что стакан он взял тот самый, с трещиной, пережившей Фредди на двадцать лет. - Я даже детям ничего не советую, - сказал он. - Это слишком опасно. - Опасно, - согласился Роджер. - Я уже все решил, но... - он поморщился. - Это словно второй раз его в космос отпускать. - Только на этот раз он сам уже туда не хочет, - Джон погладил стакан по боку, словно котенка, провел пальцами по трещине. - На этот раз этого хочу я, - виски плыл внутри медленно и тепло. - Хочешь, - ухмыльнулся Джон. - Поэтому сидишь напротив меня с безумно счастливым лицом. Приехал отметить исполнение мечты. - Я приехал выслушать тебя. Джон приподнял брови - еще не седые, но будто мукой припорошенные, взглянул вопросительно. - Что мне делать, Джон? - спросил Роджер. - Ты говорил тогда про Фредди, но Фредди это другое, он бы не смог без тебя, умер бы... - Что он и сделал, - теперь Джон помрачнел, словно гроза. Отошел к окну, поднял глаза к небу, как Роджер делал тысячи раз за тридцать лет, пытаясь отыскать там Брайана. Застыл. Вздохнул. - Прости. - чувство вины Джона, тяжелое, липкое и холодное, словно промокшее пальто, передалось и ему, стало неуютно. - Но Брайан же другой, он же может что угодно, семью завести, детей, работу какую-нибудь найдет с этими хреновинами его... как называются, забыл... Джон смотрел внимательно. - Ну, чтобы на звезды смотреть, длинные такие, - изобразил руками Роджер, словно они были детьми, играющими в дурацкую игру. Надо же, допился. - Телескопы? - Ну да. Будет работать с телескопами, звезды считать... - У него получится. - Ага. Но какая-то часть меня хочет ему позвонить и сказать "Эй, Брайан, я старый и страшный, у меня куча детей и бывших супруг, миллионы фунтов стерлингов, старческая бессонница, безникотиновые сигареты, давление скачет, суставы ломит, давай жить вместе, будет круто, будем сидеть в креслах-качалках и обсуждать погоду, а моя вставная челюсть будет жить на твоей тумбочке!". - У тебя не вставная челюсть, - улыбнулся Джон. - Пока нет, но кто знает... Джон посмотрел за окно. Потом - в стакан. Допил то, что оставалось, и сказал: - Тебе нужно отдохнуть. Иди спать. Роджер кивнул, и они вместе поднялись на второй этаж. Белье, которое постелила Вероника, пахло лавандой и чистотой, а еще немного - вечностью: казалось, оно пролежало в комоде сотню лет, и его достали специально для Роджера. - Я ему еще в глаз дал, - сонно и пьяно пожаловался Тейлор, путаясь в джинсах. - Увидел с Ноэлем и сорвался... Ноэль этот - страшный, как... - И правильно, - сказал Джон таким довольным голосом, что Роджер замер, как был, на одной ноге и в трусах. - Правильно? - переспросил он. Джон кивнул: - Теперь он будет знать, что ты его ревнуешь. А значит, все, что ты говорил о необходимости расставания, о семьях, детях и работах - фикция и старческий маразм. - Иди ты к черту, Джон Дикон, - проворчал Роджер, забираясь в волны одеяла и понимая там, в волнах, что Джон прав, как всегда; странный, разумный и чудесный парень, младше их всех, его даже группу не хотели брать, мол, зачем возиться, но Фредди настоял, сказал, что он им нужен, и не ошибся, словно деньги удачно вложил; он их часто выручал, Джон Дикон, паял технику, вел бухгалтерию, не давал подписывать контракты, не читая, изучал их долго, ночами, качая детские колыбельки, выслушивал, мирил, вдохновлял, советовал… - Иди к черту, - еще раз на всякий случай повторил Роджер, и Джон улыбнулся, закрывая дверь: - Спокойной ночи. Потом потянулись дни, длинные и золотистые, словно нити жженого сахара; настоящие каникулы, как в восемь или девять лет. Они вставали рано, чуть позже солнца, пили чай на веранде; с мятой или чабрецом, Вероника выращивала в саду и на окнах в горшочках, прогуливались до ближайшего магазина, где покупали хлеб, сыр и вино, много смеялись и шутили, словно какие-нибудь безумцы из авторских фильмов, которые вдруг решили, что жить можно вот так - втроем и шумно. Днем в саду, в тени сирени, они играли в скрэббл, и Вероника всегда выигрывала, хотя то и дело роняла свои буквы в траву, радовалась, как ребенок, хлопала в ладоши и посылала их обоих читать книги и обогащать словарный запас. Они вместо этого смотрели музыкальные программы по телевизору и дружно решали, что музыка все-таки была тогда, в семидесятые, настоящая музыка, а сейчас - подделка, точно как Фредди говорил, салфетки одноразовые, не больше. Вечером Диконы устраивали сеанс связи со всеми детьми сразу - усаживались перед экраном компьютера и Интернет соединял между собой четыре континента, и все смеялись, жадно смотрели друг на друга, и увлеченно обсуждали даже самые нехитрые новости, вроде появления на лужайке перед домом абсолютно удивительной бабочки. Роджер в это время оставался в своей комнате, отгораживался от чужого счастья книгой в тайной надежде когда-нибудь переиграть Веронику, посматривал на экран мобильного телефона и думал, не набрать ли сейчас Брайана? Просто чтобы спросить, зажил ли его глаз, спит ли он еще с Ноэлем, нравится ли ему спать с Ноэлем, быстро ли он кончает с Ноэлем... Роджер начинал злиться и выключал телефон совсем - от греха подальше. А потом Брайан позвонил сам. Не ему, а Джону. И не по телефону, а по скайпу - научился уже, современные технологии для него, как и для всех, кто мальчишкой в пятидесятые мечтал о космосе, были тем, что надлежало изучить в первую очередь и со всех сторон. Со своего второго этажа Роджер не слышал слов, только голос, и замер, словно украл. Потом сел на кровати, сложил руки и принялся просто слушать знакомую хрипотцу и тембр, как тогда, в первые месяцы после его отлета он слушал случайно сохранившиеся фрагменты записи их первого альбома, перемежавшиеся смехом и матами. - Роджер! - позвал снизу Джон, и он подскочил, словно застигнутый за чем-то постыдным в тринадцать лет, и покраснел почти так же. - Роджер, иди сюда! Пришлось спускаться. - Тут Брайан задал мне вопрос, - сказал Джон, отъезжая на стуле от монитора, словно вид освобождая красивый - на море, горы и закат, - а я не знаю, как на него ответить. Брайан улыбнулся через камеру немного виновато: на лице его все еще был заметен след от удара, и Роджер мысленно поежился. - Здравствуй, Роджер. - Привет. - Я не знал, что ты у Диконов, Джон сказал только что... - Иногда приезжаю. - Обычно после развода, - вмешался Джон. - Ты?.. - недоговорил Брайан. - Нормально все, - сказал Роджер. - Считайте, у меня хобби такое - разводиться. Говорить про развод и Сарину не было никаких сил, Вероника и так уже замучила психоанализом за чашкой чая, и Роджер поспешно спросил: - Что за вопрос-то у тебя? - Странный, - ответил Брайан. - Их даже несколько. Первый: где похоронен Фредди? Роджер с Джоном переглянулись, пожали плечами. - Никто не знает, - сказал Роджер. - А Мэри не расскажет. Или? - он посмотрел на Джона, но тот покачал головой. - Мне-то тем более. - Жаль, - сказал Брайан. - Мне бы хотелось с ним попрощаться... Роджер промолчал, вдруг подумав о том, как это ужасно - вдруг вернувшись, не найти не только друга, но и его могилы. - Езжай к морю, - сказал вдруг Джон. - Чего? - Он сказал однажды, - Джон потер пальцами виски, словно у него внезапно заболела голова. - Почти перед самым концом... чтобы я, если вдруг приспичит поговорить, ехал к морю. Иногда езжу. - И что? - глупо спросил Роджер. - Даже в полный штиль я получаю волной в лицо, так что работает. Брайан негромко рассмеялся, а Роджер подумал, что в принципе, до моря не так уж и далеко, а спросить хочется о многом. - Тогда второй вопрос, - сказал Брайан. - Мои родители... живы? - Нет, - ответил Роджер. - Я так и думал, звонил домой, там чужие люди. А где они похоронены, ты не знаешь? - Я приезжал туда, - Джон удивленно взглянул, и Роджер кивнул головой, подтверждая свои собственные слова. - Когда умирал твой отец. Телефонный звонок сорвал его с места, несмотря на то, что назначенное на вечер свидание обещало быть приятным и закончиться сексом. Но голос у миссис Мэй был таким отчаянным, что Роджер понял - если он не скажет, что приедет, вечером она покончит с собой. Так что он пообещал, позвонил, отменил, все о себе выслушал, извинился, вышел из дома и уселся за руль. Ехать пришлось долго и по таким дорогам, где даже радио не ловило, а местные жители оборачивались вслед с таким видом, словно Роджер был первым, кто проезжал эти места на автомобиле. Он давил на газ и старался не думать о том, зачем его позвали к Мэям и почему таким голосом. Это ведь родители Брайана, может, им уже позвонили, сообщили и даже какую-нибудь звездную пыль выдали в коробочке, чтобы похоронить. Старушка, у которой он спрашивал дорогу, прижала ко рту ладонь в коричневых пигментных пятнах, когда Тейлор назвал фамилию Брайана. - Это там, - указала она тростью. - Магазин проедешь, дом с зеленым крыльцом. Горе, конечно, но что поделать, жизнь... Ты им родня? - Дальняя, - мрачно отозвался Роджер, снова заводя машину. Я просто люблю их сына, на похороны которого, очевидно, еду. Миссис Мэй стояла на том самом зеленом крыльце. Она встрепенулась на свет фар, словно внезапно застигнутая этим светом ночная птица и протянула вперед руки, хотя Роджер еще даже из автомобиля не вылез - просто искал, где бы встать на этой узкой и сонной улице. - Здравствуй, - ответила она на его невнятное бормотание о том, что вот, доехал наконец-то, обняла его, прижала к себе, окружив теплом и запахами лекарств и валерьянки. - Я весь вечер жду, пойдем, я стол накрыла, а то ты весь день голодный... Она провела его в дом, показала, где мыть руки, принялась передвигать чашки и вилки на столе, а Роджер, путая пальцы в земляничной пене, недоумевал, что случилось, почему его встречают здесь так... словно он тут все детство провел. Они с миссис Мэй не были близки - она родилась еще в начале века, ей сложно было принять тот факт, что их с Гарольдом единственный сын счастлив в союзе с другим парнем, хотя она знала об этом, конечно, от мамы Брайан ничего не скрывал, она даже пару раз приезжала к ним в Лондон, когда они уже жили вместе. С Роджером она была подчеркнуто-вежлива, хотя смотрела на него холодно и с опаской, словно на бомбу, которая еще не решила, взрываться ей или нет. А с Брайаном они вели долгие беседы на кухне, над которыми Брайан потом безжалостно хохотал в спальне и, выключая свет, говорил "А сейчас будем грешить" таким голосом, что у Роджера замирало сердце. Роджер и миссис Мэй виделись в последний раз почти десять лет назад, когда Брайан навсегда покинул землю, и его мама приехала в Лондон, чтобы забрать его вещи. Тогда на какое-то мгновение они стали друг другу близки в общем горе, но потом Руфь уехала, а Роджер остался, принялся записывать музыку, путаться с девушками, пить и смотреть на звезды, и почти не вспоминал о родителях Брайана до самого сегодняшнего звонка. А теперь - надо же... Он сидел за столом, покрытым уютной клетчатой скатертью, глотал теплое и безумно вкусное, домашнее, а миссис Мэй сидела напротив, подперев кулаком подбородок и смотрела на него неожиданно нежно, то и дело оборачивалась на плиту, проверить, не закипел ли чайник, и вновь поворачивалась к Роджеру. Только когда Тейлор понял, что больше не сможет съесть ни куска, как его не уговаривай, он, наконец, решил спросить: - Зачем вы мне позвонили? И мама Брайана вздохнула так, что Роджер понял: он не зря опасался, случилось что-то страшное. - Гарольду плохо, - сказала она. - Врач приходил, сказал, он умрет не сегодня-завтра. Роджеру понадобилось некоторое время и глоток безумно сладкого чая, чтобы понять, кто такой Гарольд. Второе имя Брайана - имя его отца, старомодно, но понятно. - А... - сказал он, обнаруживая в себе внезапное и почти полное равнодушие к близкой смерти чужого ему человека. - Сочувствую. - Его здоровье сильно пошатнулось после того, что случилось с Брайаном, - у миссис Мэй были сухие, но красные глаза, а о произошедшем с сыном она говорила, как о давней катастрофе. Роджер снова кивнул, совершенно не зная, что ему сейчас делать; обнять ее? за руку подержать? сказать какую-нибудь банальность о боге? а потом вдруг, неожиданно для самого себя, выпалил: - Чем вам помочь? - Спасибо, Роджер, - кивнула она. - Я хотела тебя попросить... попрощайся с ним. - Чего? - Роджер даже чаем поперхнулся, закашлялся. - Зачем? - С зимы ему совсем плохо, - сказала миссис Мэй спокойно, уже не переживая, а просто констатируя факт. - И он постоянно зовет Брайана... мне кажется, он не умирает только потому, что ждет его. - Но Брайан... - Брайан не придет, я знаю, - она покачала головой. - Но можешь прийти ты. - Я? - Он даже меня не узнает, Роджер. Брайана он помнит только ребенком - все время твердит про велосипеды и рыбалку, врач сказал, в его состоянии это нормально, - ее глаза наконец-то заблестели от слез, и Роджер смущенно отвел взгляд. - Если мы скажем, что ты это Брайан, он поверит. И может, ему станет немного лучше. - Это же... - чай, несмотря на весь положенный в него сахар, вдруг показался горьким. - Это же обман. - Я каждое утро ему сообщаю, что его сын улетел в космос навсегда, - сказала мама Брайана. - К обеду он об этом забывает, а к ужину начинает его звать. Этот обман его успокоит. Роджер запустил ладони в волосы. - Простите, миссис Мэй, - сказал он. - Я могу покурить? - Конечно, - отозвалась она. - Хочешь, я проведу тебя в комнату Брайана, он в шестнадцать лет дымил там украдкой, пока Гарольд с ним не поговорил... Роджер кивнул, на ходу доставая из кармана джинсов пачку сигарет. Брайан жил в небольшой комнате с мансардным окном на втором этаже. Стены, когда-то заклеенные обоями в мелкий голубой цветочек, были покрыты звездными картами вперемешку с плакатами музыкальных групп. На столе высились учебники, односпальная кровать была аккуратно застелена лоскутным покрывалом. На это покрывало Роджер и плюхнулся, втягивая в себя горький дым и глядя в темное небо за окном. Небо было затянуто тучами, ответа нельзя было спросить даже у звезд, которые все равно бы промолчали. Дым вился на фоне этого неба, стелился вдоль него. Внизу хлопнула какая-то дверь, заговорила миссис Мэй, а потом раздался громкий и очень нездоровый крик, такой, что Роджер поежился: - Брайан! Брайан! Он услышал шаги по лестнице, спешно потушил о стену сигарету и сунул окурок в складки покрывала, машинально вытерев от него пахнущие горечью пальцы - словно он действительно был подростком в этом доме. Миссис Мэй открыла дверь, долго смотрела на нее, словно надеялась, что вдруг случиться чудо - и окажется, что на постели лежит действительно Брайан, а не его старый друг и любовник. - Пойдем, Роджер, - попросила она. - Это недолго. И Роджер пошел. Спальня родителей Брайана за годы болезни его отца превратилась в подобие больничной палаты - здесь пахло лекарствами и застарелым горем, на столике высилась стопка неглаженого, но чистого белья, лекарства были, казалось, повсюду, Роджер спешно отвел взгляд от наспех задвинутого в угол комнаты ведра и посмотрел на кровать. Отец Брайана почти утопал в ней, небольшой и худой, услышав шаги, он тяжело приподнялся на постели и рубашка распахнулась, обнажив впалую стариковскую грудь, поросшую седым волосом, серебряный крестик на простой цепочке, и Роджер невольно отвернулся - старость в своей немощи оказалась отвратительна. - Брайан? - спросил мистер Мэй, отчаянно вглядываясь светлыми, будто выцветшими глазами в лицо Роджера. Зашарил рукой по тумбочке. - Очки мои где, очки... - Сейчас, - бросилась миссис Мэй, а Роджер почему-то испугался, отвернулся: показалось, что надев очки, отец Брайана моментально поймет, что они затеяли, разозлиться, начнет буянить, он же безумен почти. - Да где же! - сварливо и нетерпеливо выкрикнул он, хлопая пальцами, как жадной пастью, и миссис Мэй спешно вложила в его руку очки. - Вот, так хорошо, - пробормотал он, устраивая очки на носу. - Брайан, - нежно сказал он, всматриваясь в лицо Роджера. - Пришел все-таки. Роджер стоял возле кровати в полной растерянности, словно актер, забывший не только слова роли, но и то, кого он вообще должен сейчас играть. - Садись, садись, - миссис Мэй придвинула ему какой-то табурет, и Роджер, обрадовавшись указанию, что делать, плюхнулся на него. Мистер Мэй протянул руку в узловатых пучках вен, погладил Роджера по предплечью. - Курил опять, да, сынок? Миссис Мэй за спиной зашлась в долгом всхлипе, и у Роджера тоже перехватило горло. - Да, - с трудом выговорил он. - Прости. - Взрослый совсем, - хрипло засмеялся мистер Мэй. - А я сдал совсем, видишь, куда меня положили... хреновая больница, но все, что заслужил... все забыли, мать не приходит твоя, домой не пускают... - Она... - Роджер обернулся на миссис Мэй, та закрылась рукой. - Она придет, пап. - А они говорили, что ты не придешь, а я ждал... - мистер Мэй зашелся кашлем. - И ты пришел. Роджер вздохнул и кивнул головой. - Да, пап, - выговорил он с трудом, - я пришел. - Я сдал, Брайан, - сказал мистер Мэй. - Совсем плох. Возразить Роджер не смог, поэтому промолчал. Мистер Мэй крепко вцепился в его руку. - Ты только матери скажи, пусть тоже придет, - сказал он. - Я люблю тебя, Брайан. Роджер закусил губу и неожиданно понял, что по его щекам текут слезы. - Я тоже тебя люблю, пап, - сказал он, накрывая своей рукой руку отца Брайана. Потом они с миссис Мэй сидели на кухне, пили чай - Роджер молчал, а миссис Мэй рассказывала, как с нового года ее муж стал считать, что он в больнице, называть ее сиделкой и требовать визита сына. - Прости, что я попросила тебя, - сказала она, вытирая слезы кухонным полотенцем. - Но я просто не знала, что еще делать... - Ничего, - Роджер смотрел в чашку с чаем. Чаинки упорно складывались во что-то нехорошее. Оказывается, думал он, так тоже можно закончить жизнь - не разбиться всмятку о фонарный столб, не вколоть в вену слишком большую дозу той дряни, которую они с Фредди нюхали неделю назад, не выпасть случайно из окна весенним утром, а сойти с ума в собственной доме, ненавидеть себя и отравлять жизнь близким, путаться в именах и воспоминаниях, не узнавать жену и любого считать за сына. Было страшно. - Мне кажется, Брайан понял бы... - сказала миссис Мэй. - Брайан, - Роджер невесело улыбнулся. - Он всегда все понимал. Потом чай закончился и как-то сам собой под рукой оказался альбом с фотографиями, и Роджер открыл его - и с множества нецветных снимков на него посмотрел Брайан, и он чуть было не зажмурился в ответ на этот внимательный и знакомый взгляд. Он что-то спросил, а миссис Мэй ответила, ударилась в воспоминания, и ночь потекла, и Брайан словно был сейчас рядом с ними, смотрел, улыбался, был сразу и ребенком, и подростком, и студентом, и Роджер, и миссис Мэй, смотрели на его фотографии с одинаковой нежностью и смеялись одинаково грустно, делясь друг с другом историями о Брайане. Пока они так смеялись, запивая воспоминания холодным чаем, мистер Мэй тихо умер. Роджер не смог оставить маму Брайана одну и никуда не уехал, ходил в церковь, договаривался со священником, заказывал машину и гроб, выяснял, полагается ли Мэям место на городском кладбище, что-то подписывал и кому-то звонил. Городок был маленьким, и всем приходилось объяснять, кто он такой, и уже к вечеру словосочетание "друг Брайана" привязалось к нему, стало именем, фамилией и социальным статусом. Потом он стоял на кладбище, смотрел на ворон, рассевшихся на архитектурных излишествах небольшой церкви, слушал, не слыша, слова священника и отчаянно, страшно мерз. Вечером он обнял миссис Мэй и уехал. И больше не возвращался. Сначала она иногда звонила ему, поздравляла с Рождеством, говорила, что видела по телевизору, и всегда в ее голосе слышалось боль от потери сына, она, как и Роджер, постоянно думала о том, что Брайан мог бы сейчас быть с ними рядом. Потом внезапная слава закрутила Тейлора, почти сбила его с ног, телефон пришлось сменить, а записную книжку - почти потерять, а когда он, наконец, смог вырваться и позвонить матери Брайана, чужой голос ответил, что она скончалась прошлой весной. Для очистки совести Роджер уточнил, где она похоронена, и повесил трубку с твердым намерением когда-нибудь навестить могилы - ради Брайана, за Брайана, - но так и не собрался. И вот, видимо, время пришло. - Ты не найдешь один, - сказал он Брайану. - А я там был сто лет назад... если хочешь, я могу поехать с тобой. - Или можешь дать мне координаты гугл-карт, - ответил Брайан. Роджер усмехнулся: - Слов нахватался... Сын мой может, а я нет. - Джон, а ты? Джон рассмеялся и покачал головой: - Ты что, не помнишь, как было с... а, точно, ты же не помнишь, - он смутился, отвел глаза, и Роджер с удивлением понял, что ему тоже очень легко представить, что Брайан был с ними все эти годы и участвовал в эпопее под названием "заставь Джона Дикона сменить студенческую гитару на новую и навороченную". Джон оказался невероятно упрямым тогда, они устали его уговаривать, и Фредди решил эту проблему очень просто - подарил эту самую навороченную гитару Джону на Рождество и пригрозил обидеться, увидев Дикона в студии без нее. Джон тогда был всего два года женат, поэтому Фредди своим обещанием попал прямо по чувству вины. Первые две недели, включая гитару в усилитель, Джон смотрел на Фредди глазами подстреленной лани, а потом привык и полюбил ее. Впрочем, Брайан Джона бы поддержал, наверное, он бы сам со своей самоделкой не расстался бы ни за какой Гибсон... - Вы бы видели свои лица, - сказал Брайан. - Ударились в воспоминания, а я, значит, за бортом? Джон рассмеялся. - Извини, Брайан, я не разбираюсь в гугл-картах. - Давай я приеду за тобой, - сказал Роджер. - Ты в Лондоне? - Да, - сказал Брайан. - Мне все равно надо проехаться... - Роджер оглянулся на Джона, - до моря. Джон улыбнулся. - Когда тебе будет удобно выехать? - спросил Брайан. - Мне собирать нечего, у меня и вещей еще нет. - Да хоть завтра, - пожал плечами Роджер. - Если родители отпустят, - он вопросительно взглянул на Джона. - Я - хоть в Антарктиду, - в тон ему отозвался Дикон. - У нас Вероника ответственна за запреты. - Если что, сбегу, - улыбнулся Роджер. - Скажи мне только этот свой... где живешь, короче. - Сейчас пришлю, - отозвался Брайан, и Роджер, уже взявший было в руки блокнот, положил его на место. Адрес Брайан прислал сообщением на телефон, и уже поздним вечером, лежа в постели, Роджер вбил этот адрес в гугл-поиск. Оказалось, что Брайан жил в апартаментах Ноэля Филдинга. Роджер пространно и заумно выругался в пространство.