безымянное; фестовое

— Молодой господин, куда вы? Молодой господин, вернитесь, занятие ещё не окончено! — кричали вслед убегающему мальчику, но тот совсем не обращал внимания и продолжал убегать — туда, где его не найдут. Совсем ещё юный Хуан Цзытао восьми лет отроду был наследником одной из самых влиятельных семей в городе, и отец, возлагая на единственного сына большие надежды, с самого детства растил из него достойного мужа. Каждодневные занятия каллиграфией, верховая езда, основы военного дела и даже элементарные принципы ведения домашнего хозяйства — всё это Цзытао не любил настолько, что по ночам даже пририсовывал учителю по каллиграфии, а по совместительству едва ли не главному его «надзирателю», как называл его сам сорванец, достопочтенному господину Чжану, возрастом далёко уже за преклонный, усы в своей тетради для занятий, а потом остервенело вырывал оттуда листы и рвал их, приговаривая: — Ах, молодой господин, пощадите, я больше не буду заставлять вас писать своё имя как положено, мы будем с вами рисовать, рисовать только то, что вы хотите! А хотите, я поговорю с вашим отцом, и мы только и будем, что валяться в тени деревьев на пруду? А кухарки будут готовить ваши любимые сладости, и никаких больше чёрных грибов, как вам? Только прекратите, ах! — Цзытао подражал высокому старческому голоску и придумывал всё больше занятий, за которыми провёл бы время с большим удовольствием, чем за попытками не поставить кляксу тушью, в очередной раз пытаясь «освободить свой разум» и написать «Хуан». Пользуясь тем, что бежать так долго, так быстро и так далеко — как ему самому казалось, естественно — может только он, Цзытао начал потихоньку переходить на быстрый шаг, убедившись, что учитель остался далеко позади. Вообще, Цзытао не отличался бунтарским характером и честно посещал все нудные и сложные занятия, стойко снося придирки господинов, которым его отец наказал с ним заниматься. Как бы он ни не любил всё это, деваться было некуда, а похвалы, которые те всё же имели обыкновение высказывать его отцу и причина которых была, скорее, в желании оставаться при деле ещё долго, делали старика немного мягче и лояльнее. Хотя сложно представить, чтобы было иначе, ведь Цзытао был единственным мальчиком, тогда как дочерей у семьи Хуан было уже пять, и все старше его. Но сегодня мальчик просто не мог стерпеть! Этот старикашка, вечно согнутый в три погибели, имел плохую — а для Цзытао отчасти хорошую — привычку отвлекаться во время занятий и уноситься куда-то в свои мысли, пространно рассуждая о том, что будущее изменить невозможно и всё, что нас ждёт, предначертано судьбой. Цзытао, на самом деле, был ещё слишком мал для подобных разговоров и откровенно скучал, рассеянно водя кисточкой по тушечнице. Ему и в голову не приходило задуматься над тем, что, быть может, он необязательно должен сейчас здесь сидеть и слушать всё это, что люди сами вольны или нет выбирать свой путь. Куда больше его голову занимала идея о том, чтобы смастерить такую рогатку, которая бы стреляла сразу двумя — нет, вы представляете, двумя! — камешками, чтобы можно было сбить птичку наверняка. О том, что птичек в принципе сбивать нехорошо, он как-то не задумывался. За размышлениями о строении рогатки прошло ещё немного времени, и вернулся к занятию Цзытао уже под оклик учителя, которые отчитывал его за очередную пакость. Какую — мальчик ещё не понимал. Оказывается, он так замечтался, что не заметил, как стал возить кисточкой уже не в тушечнице, а прямо в тетради, и вся она насквозь промокла — до самой последней странички. Такого вопиющего безобразия, такого варварского надругательства над бумагой и своим предметом учитель Чжан был уже не в силах вынести и простить даже самому Хуан Цзытао и пригрозил самым страшным, чем только мог — он пообещал в красках и деталях донести отцу, что юный ученик безответственно относится к его предмету и всячески выказывает своё пренебрежение к такому великому виду искусства. Такого уже не мог вынести сам Цзытао и, мстительно написав своё имя с пятью — тут учитель Чжан ухватился за сердце и перестал дышать — ошибками, показал язык и выбежал из комнаты, а там и вовсе со двора. Закончил свой побег мальчик где-то у старого-старого дома едва ли не на окраине города, где не висело никакой таблички, а ворота едва-едва держались на креплениях. «Ух, да он, наверное, старее даже этого вонючки!» — с отвращением, но всё же как-то с предвкушением подумал Цзытао и вошёл во двор. Дом был совсем обветшалым и каким-то странным: он не был похож на привычную пагоду, а, скорее, выглядел как… тетрадь для занятий — такой же по форме и совсем не расцвеченный популярной в это время росписью. Цзытао было немного страшно, но любопытство — да и, чего уж говорить, нежелание возвращаться обратно, а больше идти пока было некуда — пересилило его боязнь, и он осторожно отворил дверь, ступив вовнутрь. Внутри дом был таким же заброшенным, как и двор, резко пахло сыростью и было не похоже, чтоб здесь жила хоть какая-то семья, даже торговцев с рынка. Вокруг было совсем темно, и мальчик пробирался на ощупь, с удовольствием чертыхнувшись, когда его шляпа задела что-то — дома ведь нельзя, а он-то уже взрослый! Кажущийся таким маленьким снаружи, внутри дом был размером едва ли не с их двор — сколько бы Цзытао ни шёл, темнота не рассеивалась и нового ничего не возникало. Понемногу становилось всё страшнее и холоднее: давало о себе знать начало той холодной поры, когда уже и снег идёт, и без верхней одежды совсем невмоготу, но её Цзытао, конечно же, не успел надеть, когда пулей вылетал из отчего дома. Холод начинал кусать за уши и нос, пальцы уже приходилось прятать в карманы, но по очереди, ведь чем-то же надо было ориентироваться в темноте, к которой глаза всё почему-то не привыкали. Когда уже мальчик был готов в страхе вернуться назад, он наткнулся на лестницу, ведущую вверх. Эта лестница упиралась в дверь, из-под которой было видно неясное свечение. Решив, что на неизвестном свету уж лучше, чем здесь, в темноте среди крыс — ууу, как боялся их маленький будущий гроза всего города, Цзытао, бравясь и мысленно уверяя себя в том, что ничего страшного и плохого не случится, стал подниматься и, дёрнув за ручку на двери и задержав дыхание, вошёл внутрь, быстро зажмурился от яркого света. Цзытао замер на месте. В комнате было очень тепло и светло — от огня, что полыхал в совершенно не знакомом Цзытао месте. Огонь плясал по поленьям, которые были домиком уложены в углублении в стене, а само углубление было отделано лепниной, но мальчик не мог описать то, что видел, иначе как «странное». Всё в этой комнате было странным, повсюду висели большие блестящие шары и красные непонятные штуки, похожие — очень отдалённо, по мнению Цзытао — на носки с белой полосочкой, было странное ощущение, что всё это он уже где-то видел. В углу комнаты стоял огромный сундук, уже старый и с потрескавшейся древесиной, но от этого не менее величественный и загадочный. Но больше всего остального внимание Цзытао привлёк маленький светловолосый мальчик, что в странной одежде сидел у странного места для огня и железякой толкал поленья. Возрастом он был, наверное, как сам Цзытао, волосы его были забраны назад, в глазах его отражался огонь, а сам он по самый нос зарылся в волнистую белую штуку у себя на шее. Он сидел совсем один, но одиноким не выглядел, был каким-то погружённым в свои мысли и совсем не шевелился. — Эй… — тихонько зовёт его Цзытао. — Эй, мальчик! Но мальчик не отвечает и даже не поворачивает головы. Цзытао решается подойти поближе и трогает мальчика за плечо: — Эй, ты чего тут сидишь? Мальчик отрывает взгляд от огня и смотри на Цзытао. Его лицо совсем безэмоциональное и ничего не выражает. Цзытао решает, что нужно познакомиться с этим необычным человеком, и низко, по всем нормам приличия, кланяется, представляясь: — Хуан Цзытао. Мальчик непонимающе вздёргивает бровь, и Цзытао думает, что, скорее всего, его имя слишком сложное, и повторяет ещё раз — внятно и по слогам: — Цзы-тао. На этот раз мальчик уже, кажется, что-то понимает, и начинает улыбаться — мило и тепло, с вопросительной интонацией повторяя: — Тао? Маленький Цзытао за всю свою недолгую, но очень важную и насыщенную жизнь ещё ни разу не слышал такого варианта своего имени, поэтому немного опешивает, но согласно кивает — пусть так, раз мальчику нравится. — Я Сехун, — говорит мальчик, и Тао понимает, что… не понимает мальчика. Поневоле он приоткрывает рот и хлопает глазами. — Сехун, — повторяет мальчик и протягивает руку. Тао не понимает зачем, но берёт её в свою и поглаживает ладонями. Мальчик удивляется снова и почему-то начинает смеяться, потом чуть двигается и, вытаскивая свою руку, хлопает ей рядом с собой, приглашая нового знакомого присесть рядом. Цзытао садится смело и совсем не знает, что будет дальше. И что вообще происходит. Сехун снова начинает говорить, у него высокий голосок, которым он немного обречённо рассказывает: — Представь себе, я просто сказал маме, что не хочу ехать к бабушке на Рождество, решил на неё обидеться и пошёл спать. Я, на самом-то деле, может, и хотел ехать к бабушке, но зачем она сказала, что ни за что не купит мне новый велосипед? Разве это честно? Мне просто хотелось, чтобы она поняла, что я тоже могу делать только то, что хочу. Я лёг спать и всё ждал, когда она зайдёт ко мне, уже начал засыпать, а потом вдруг услышал треск и проснулся. Тут. Представляешь? Ты засыпаешь у себя дома, а просыпаешься здесь. Мне вообще-то очень страшно, но я часто такое в кино видел — когда детей по волшебству куда-нибудь забрасывает, а потом всё равно всё хорошо. Ну, я и решил подождать. Уже вот тут сижу несколько часов, наверное, хотя точно не знаю. А ты как здесь оказался? — Сехун заканчивает свою сбивчивую речь и вопросительно смотрит на Тао. Цзытао молчит. Цзытао ошеломлён. Цзытао находится в полном недоумении — он не понимает мальчика совсем, тот говорит как будто на другом языке, который кажется смутно знакомым, но откуда бы? Тао ничего не остаётся, кроме как попытаться объяснить всё мальчику: — Прости, но я тебя совсем не понимаю. Откуда ты? Почему ты так говоришь? Ты меня понимаешь? Сехун на секунду теряет всякое выражение на лице и устало выдыхает: — Ну вот, ты меня ещё и не понимаешь! Ты что, из другой страны? Ты не говоришь по-корейски? Ты вообще откуда? Тао молчит. Молчит и Сехун. Они вместе молчат ещё столько времени, что Сехун даже успевает ещё три раза потыкать железкой в деревяшки. — Ладно, не важно. Ты знаешь, вообще-то, у нас обычно классное Рождество. Мама такое печенье имбирное печёт — пальчики оближешь! А ещё к нам гости приходят, можно даже своих друзей позвать, хотя обычно нельзя, представляешь? Но в этот раз мама сказала, что мы к бабушке едем — и никаких тебе друзей, а я уже Чонину обещал, как мне теперь ему в глаза-то смотреть? Ух эта мама! Вечно как наворотят дел! Считают, что раз взрослые, то всё можно, а я ведь просто Рождества хотел… — от рассказа обида накрывает с новой силой, и на глаза наворачиваются слёзы. Пусть Тао и не понимает совсем, о чём с таким чувством рассказывает мальчик, — может, его тоже каждый день заниматься заставляют? тогда всё понятно! — но не может не утешить того, приобняв за плечо и погладив по голове. На секунду Сехун расслабляется и наслаждается теплом, но потом резко вырывается и говорит: — Ну, ещё чего! Мужчины не плачут! А я мужчина, я не плачу! Не надо меня тут успокаивать! — ему уже немного стыдно за свою слабость, но он продолжает говорить, с долей облегчения думая, что собеседник его всё равно не понимает. — А ещё у нас на Рождество Санта-Клаус есть. Это такой дед, который подарки дарит, если ты себя хорошо ведёшь. Я бы, конечно, не сказал, что всегда хорошо себя веду, но маму стараюсь слушаться. А вчера не в счёт. Она сама виновата. Я бы её с радостью слушался, если бы она меня тоже слушала. Эх, тяжело нынче детям, да? — вздыхает Сехун так, что Цзытао сразу вспоминает господина Чжана, от которого сегодня сбежал, и начинает смеяться, кое-где светя дырками вместо зубов — такой маленький, а вздыхает, как старичок. Сехун уже хочет возмутиться поведению гостя, но потом понимает, что тот, видимо, смеётся над чем-то своим, а завидя чёрные прямоугольники во рту, начинает смеяться сам. Кажется, они впервые сошлись в настроении. Сехун ещё долго рассказывает Цзытао о Рождестве и о своей семье. О том, как они ходят друг к другу в гости. О том, как Чонин завёл девчонку, — ужас, какую девчонку! она уже даже губы красит и даёт себя в них целовать! — и это приглашение — единственное, чем Сехун рассчитывал напомнить о себе своему лучшему другу, так увлечённому делами любовными. О том, как дарят друг другу подарки и что он бы сейчас, наверное, всё-таки отказался от велосипеда, если бы мог вернуться домой. Цзытао чувствует грусть в словах и жалеет, что ничего не может понять и сказать так, чтобы его поняли, но всё же говорит: — Ну чего ты, не грусти. Не знаю, что там у тебя произошло, но всё будет хорошо. Знаешь, как учитель Чжан говорил? — и тут Цзытао понимает, что к месту ему и сказать нечего — рассуждения учителя он слушал в полпол-уха. Однако Сехун уловил вопросительную интонацию и повернулся, и Тао решает ляпнуть первое, что приходит ему в голову: — Вы зачем, молодой господин, аж целую тетрадь испортили?! — Тао старается и передразнивает изо всех сил, и Сехун снова смеётся. Цзытао доволен собой. Ему нравится этот мальчик, с которым они друг друга совсем не понимают. Сехун, кажется, давно ни с кем не говорил, потому что он снова продолжает свой рассказ, и Цзытао, мягко погружаясь в волны его голоса, кладёт голову ему на плечо. Плечи у Сехуна острые, на них не очень удобно лежать, но поднять голову Тао уже как-то неловко. Ситуации спасает сам Сехун, который резко дёргает плечом и что-то говорит, тыча пальцем в угол. В углу копошится крыса. Глаза Тао наполняются беспросветным ужасом, и он начинает в панике бегать по комнате, вопя, чтобы хоть кто-нибудь из слуг сделал хоть что-нибудь с этим мерзким созданием, но слуг тут, как и ожидалось нет, и только Сехун, посмеиваясь, зашугивает крысу в нору. Цзытао с облегчением вздыхает и садится на прежнее место, всё ещё с опаской поглядывая в угол. Сехун снова что-то говорит, а потом тоже присаживается и кладёт голову Тао на плечо. У него удобно — и плечи широкие, и из одежды не одна только рубашка. Цзытао не знает, что он может рассказать человеку, который его не понимает, да и нужно ли ему это вообще. Но решается немного рассказать об уже в печёнках сидящих занятиях — о них мы слышим уже едва ли не сотый раз — и об отце, который, хоть и любит его, но слишком много от него требует. Ему не совсем хочется становиться главой семьи, ему путешествовать охота, побывать в других странах, например в той, откуда Сехун. Чем не мечта? Спустя ещё пару фактов своей биографии Тао замечает, что голова Сехуна стала тяжелее, а сам мальчик дышит ровно и даже немного посапывает. Он заснул. Цзытао теряется и не знает, что делать: где он, с кем он, куда идти, что происходит, ищут ли его дома, как туда вернуться — все эти вопросы роем кружатся у него в голове, и он с какой-то надеждой думает, что лучше бы это был сон. Хотя нет, не надо «сон». Ему нравится Сехун, и он хочет забрать его себе, раз тот всё равно один в незнакомой стране. Тот спит, и его бледное лицо освещается всполохами камина. Цзытао аккуратно пытается переложить его на пол, не разбудив, и сам решает лечь рядом. Если завтра их найдут, он ни за что не позволит отцу вернуть Сехуна и заставит того взять мальчика в дом. Юный Хуан Цзытао впервые решает настоять на своём и засыпает рядом, обнимая светловолосого мальчика, чьи руки вдали от камина стали холодеть.

***

На утро Цзытао будит отец, уговаривая того поскорее встать, иначе они опоздают в первый же день в новой школе — они только-только переехали из Китая и с трудом смогли найти новую школу под конец года, да ещё и с изучением китайского — такой шанс нельзя было упускать. Мальчик открывает глаза и не может понять, почему сейчас что-то не так. Не может вспомнить, что ему снилось ночью и как он заснул. Однако, выйдя в зал, он видит красные носки и шары, которыми украшена ёлка. Он видит огонь в камине и вдруг отчётливо вспоминает глаза, в которых он отражался. Ему до ужаса обидно, что он не может воспроизвести в памяти всё лицо, но по крайней мере он помнит свой странный сон. В нём было что-то очень важное, но Тао пока не может понять что, но глаза — это тоже важно, определённо. Всё время сборов Тао напрягает все свои извилины и никак не может найти причину грусти и тоски. Сегодня ведь Рождество, чего он вдруг так расклеился-то? Ещё и новая школа, а там никак нельзя ударить в грязь лицом — и Тао бодро вышагивает рядом с отцом, полный уверенности, что всё узнает. Он же Хуан Цзытао — он не может не узнать. Первым уроком оказался китайский, и молодой учитель с очаровательной ямочкой на щеке, который оказался китайцем, бодрым голосом представил новенького: — Дети, знакомьтесь, это Хуан Цзытао. Теперь он ваш новый одноклассник, позаботьтесь о нём — Всем привет. Меня зовут Цзытао, я приехал из Китая. Пожалуйста, позаботьтесь обо мне, — кланяется классу Тао. Учитель Чжан задумчиво осматривает аудиторию и, найдя свободное место, говорит: — Вон, видишь свободную парту рядом с О Сехуном? Присаживайся там. Надеюсь, вы подружитесь. С О… простите, кем? Тао немного нервничает, но всё же идёт к теперь уже своему месту и садится за парту. Учитель Чжан ведёт урок уже минут пятнадцать, а его сосед по-прежнему пялится в окно и как будто совсем не здесь. Тао бросает незаметные, как ему кажется, взгляды в сторону и не знает, как заговорить — ведь он вспомнил сон и мальчика. От сосредоточенного продавливания тетради ручкой Цзытао отрывает тихий знакомый голос мальчика по соседству, который, не отворачивая головы от окна и не меняясь в лице, — только рука на подбородке сживается — говорит на том самом непонятном, но не сейчас языке: — Она сказала, что ещё раз так сделаю — она мне этот велосипед вообще не купит.