10
1 марта 2015 г., 13:26
Первые полдня и ночь мне кажется, жизни не хватит на то, чтобы успокоиться, прийти в себя и забыть обо всём, что случилось с Тараном. Это время я провожу в бессознательном состоянии, лёжа на кровати и уставившись в противоположную стену, лишь иногда напоминая себе о том, что нужно дышать.
Следующие полдня у меня уходит на то, чтобы понять, почему вдруг кончились слёзы, и им на смену пришёл дикий и неумолимый гнев, расходящийся под кожей попеременными разрядами тока. Я случайно поджигаю фиолетовые занавески из нежной шёлковой ткани. Смотрю, как они догорают, а затем провожу ладонью над тлеющими обрывками, и всё потухает.
Самая середина второй ночи служит мне помощником. Она подталкивает на то, чтобы выскользнуть из комнаты и наконец принять душ. Обернувшись в мягкое махровое полотенце, я прохожу по коридору до самой дальней комнаты и проверяю, спит ли Генри — не знаю, зачем, просто внезапно хочется почувствовать хоть что-то, хотя бы заботу о другом. Мальчишка мирно посапывает, запутавшись в собственном одеяле, и я не могу сдержать скупую улыбку.
Потом на цыпочках проникаю в спальню Реджины. Она спит на шёлковых простынях и с беспокойством на лице.
Но мне нужен её гардероб. В полумраке комнаты плохо видны цвета и фактуры, да и не уверена я, что размер у нас один, но всё равно хватаю обычную на вид блузку чёрного цвета и юбку-карандаш с небольшим разрезом внизу. Собираясь вернуться обратно в комнату, я на мгновение замираю в дверях и оборачиваюсь на Реджину.
Во сне она совсем не похожа на Злую Королеву. Я с лёгкостью представляю себя десятилетнюю, врывающуюся в её спальню с плачем и криками о новом кошмаре и новых монстрах. И она тут же просыпается, поднимает край одеяла и освобождает мне место рядом, чтобы остаток ночи я сопела в её плечо, а она приглаживала мои разметавшиеся по подушке волосы.
Картинки в голове такие яркие и живые, что я в них почти верю. Почти.
Уже в комнате, в которой меня на время поселили, я снимаю с себя махровый халат и, прежде чем надеть новую одежду, расправляюсь со старой: со злостью и остервенением рву её против швов, будто бы это футболка во всём виновата. Затем, успокоившись, я борюсь с блузкой, пуговицы которой не хотят подчиняться дрожащим от гнева пальцам. Она немного висит в груди, но когда я заправляю её край за пояс юбки, подошедшей по размеру чуть ли не идеально, то все лишние складки разглаживаются.
Я стою напротив зеркала во весь рост и долго смотрю на себя в новой одежде. Теперь я похожа на Реджину практически один в один, только мои волосы струятся ниже лопаток, а губы бледные и почему-то отливают серым. И вместо туфель на высоком каблуке — кеды.
Возможно, мне удастся исправить это с помощью магии?
Я присаживаюсь на край кровати, осторожно расправляя под собой юбку, чтобы не помять, наклоняюсь к ногам и провожу ладонью над кедами. Я не жду чуда, но искренне верю, что может получиться — и оно происходит.
Теперь на моих ногах красуются мягкие бархатные туфли на высоком каблуке. Красные, как кровь, оглушительно стучащая в висках из-за внезапной радости и возбуждения.
Оставшуюся часть ночи я тренируюсь на том, что превращаю различные вещи в комнате в совершенно другие. Это захватывает меня, как Генри сейчас захватывают комиксы. Раньше он часто приносил их в кафе, заставляя меня читать вместе с ним. Было странно, что я соглашалась.
А ещё страннее было то, что сама Реджина приводила своего сына в кафе и оставляла под моим присмотром. Словно знала, что мне можно доверять.
Словно чувствовала, что я и Генри сводные брат и сестра.
Трясу головой и, уставшая от колдовства, подхожу к окну, посмотреть на восход. Солнце уже практически добралось вершины, раскрашивая небо в такие оттенки оранжевого, от которых у меня захватывает дух. Странно, насколько оно отличается от неба над Придейном. Там оно обычно складывалось из длинных полос платиновых облаков и бархатного голубого, словно искусственно созданного, неба с редкими бледно-розовыми пятнами.
В Придейне всё было проще. Сейчас бы туда вернуться … Да вот только Тарана там больше нет.
— Мама?
Неожиданно высокий голос Генри заставляет меня подскочить на месте. Оборачиваюсь. На лице мальчика удивление смешивается с чем-то ещё … испугом?
— Сюрприз, — я развожу руками.
— Я подумал, это мама.
— Её спальня дальше по коридору.
— Знаю, ведь я вообще-то шёл проверить тебя, поэтому и удивился.
На Генри тёмно-синяя пижама в белую горизонтальную полоску. Его волосы торчат во все стороны, а челюсть кривится, сдерживая зевок. Кажется, он только встал с постели.
И сразу направился ко мне?
— У меня уже всё хорошо, — отвечаю я, мягко улыбаясь.
Генри входит в комнату, закрывает за собой дверь и направляется к кровати, которую я так и не соизволила заправить. Плюхается на смятое в комок одеяло, переворачивается на живот, подпирает кулаками подбородок и смотрит на меня, словно ждёт, что я ему что-нибудь расскажу.
— Ты уверена, что в порядке? — осторожно спрашивает он.
— Да, — слишком быстро и слишком уверенно. — Люди умирают каждый день.
И как вообще это могло слететь с моего языка?
Я улыбаюсь, а сама завожу руки за спину и шиплю себя за нежную кожу между большим и указательным пальцами, чтобы заменить физическую боль моральной. Кажется, помогает.
— Сегодня похороны, — напоминает мальчик.
Я коротко киваю и теперь впиваюсь в кожицу ногтями. Будто бы я не знаю! Будто бы только ради этого и не заставила себя собраться по частям!
— Ты пойдёшь? — спрашиваю я.
— Конечно, — отвечает Генри без напускной заботы.
Он говорит так, словно если это важно для меня — важно и для него. Странно, что у женщины с таким тёмным прошлом вырос такой светлый ребёнок. Наверное, всё дело в генах Эммы, Белоснежки и Прекрасного.
Именно поэтому сама я далеко не положительный герой.
— Тогда тебе лучше поторопиться.
Генри кивает и скатывается с кровати. Перед тем, как уйти, он подходит и крепко меня обнимает.
— Ты очень красивая, — подмечает он, отстранившись. — И очень похожа на нашу маму.
Нашу. Это слово не режет слух, но с непривычки застревает в голове ещё на какое-то время.
Когда Генри исчезает в коридоре, оставляя дверь приоткрытой, я слышу голос Реджины. Она кричит, чтобы мальчишка не забыл почистить зубы и перед тем, как надел приготовленный костюм, спустился на завтрак, чтобы его не испачкать. Слышу, как скрипят половицы, и стук каблуков, а затем Реджина осторожно приоткрывает дверь.
И замирает.
Смотрит на меня долго, да так, что мне на мгновение кажется, не поплохело ли ей. А потом она выходит, даже не заметив того, что я превратила светильник на прикроватном столике в кофемашину.
И возвращается спустя какое-то время с губной помадой в одной руке и расчёской в другой.
— Ты позволишь? — тихо, практически беззвучно спрашивает она.
Я киваю. Реджина перекладывает помаду в другую руку и хватает меня за запястье. Тянет к зеркалу. Останавливаемся, и она отдаёт мне помаду, а сама берёт расчёску и принимается гладить деревянными зубчиками мои спутанные волосы.
На каблуках она чуть выше меня ростом.
Я снимаю колпачок с помады. Она цвета спелой клубники. Раньше я ограничивалась лишь бальзамом, но и чёрных блузок и прямых юбок тоже не носила — просто сегодня такой день.
Предельно аккуратно обвожу губы, оставляя на них следы, уже напоминающие кровь, а не клубнику.
Реджина заканчивает с волосами и теперь смотрит на меня через отражение в зеркале. Уверена, это будет худший день в моей жизни, но почему-то рядом с матерью чувствую себя… легче. Словно до этого таскала на плечах огромные мешки с зерном.
А ведь было дело, таскала. Там, в Придейне. А здесь, в Сторибруке, я крашу губы яркой помадой и ем блинчики со взбитыми сливками и яблочным джемом вместо вчерашнего хлеба.
Зато там Таран был жив.
— Я обещала больше не врать тебе, и потому скажу честно: легче не станет. Никогда, — произносит Реджина.
Я поворачиваюсь к ней лицом. Она смотрит на меня так, как может смотреть только человек, когда-то переживший собственную трагедию.
Ответ приходит сам собой: отец. Точнее, Дэниел.
— Что с ним произошло? — спрашиваю я.
— С кем? — Реджина недоумевающе хмурит брови.
— С отцом.
На секунду женщина меняется в лице. От моего взгляда не ускользает, что она чуть сильнее сжимает расчёску в руках.
— Ты правда хочешь знать? — уточняет она предостерегающим тоном.
Словно новость может сделать мне ещё больнее, чем есть сейчас.
— Хочу.
— Дэниел умер, когда я только забеременела. К счастью, он знал, что у него будет ребёнок, — Реджина борется с чувствами. Уголки губ дёргаются на вымученной улыбке, а подбородок предательски дрожит. — Он был так счастлив!
От того, чтобы поджать губы, меня отделяет аккуратно выведенная на них помада.
— Как именно он умер? — не унимаюсь я.
Не знаю, почему, но мне нужно знать.
— Лу … — начинает Реджина, но я обрываю её:
— Ты обещала, — напоминаю твёрдым голосом. — Никаких секретов.
Я забираю из её рук расчёску, кидаю её на кровать вместе с помадой и беру обе ладони Реджины в свои, слегка сжимая. Это должно помочь.
— Ты права, — взгляд Реджины скользит к нашим сцепленным рукам. — Ты имеешь полное право знать, особенно после того, что случилось с, — она делает паузу, — Тараном. — И снова замолкает, словно проверяя, в порядке ли я. Едва заметно киваю, и тогда она продолжает, снова поднимая взгляд на меня: — Его убила Кора.
Тело совершенно на её слова не реагирует. Не дёргается ни одна, даже самая крохотная, мышца.
Зато внутри всё взрывается, несмотря на то, что я, в какой-то степени, догадывалась. Отец был конюхом — Кора рассказывала. Да и мать в итоге-то вышла замуж за короля. Не нужно быть гением, чтобы догадаться — Реджина не бросила бы Дэниела просто так. Лишь смерть стала единственным достойным поводом.
— Лу? — зовёт Реджина и слегка трясёт наши руки.
Оказывается, я какое-то время смотрела мимо неё, в окно. Перевожу взгляд обратно и останавливаю его на карих глазах матери, которые оттенком темнее моих.
— Да, — бросаю я, качая головой. — Спасибо, что рассказала.
Реджина слабо улыбается уголками вниз и прижимает к себе, обнимая.
Да, спасибо, что рассказала, ведь это совершенно ничего не меняет, и лишь наоборот придаёт уверенности в правильности того, что я собираюсь сделать.
Кора умрёт. Сегодня. Любой ценой.
***
Похороны как в тумане. Кто-то что-то говорит, но я не вслушиваюсь, не спуская взгляда с деревянного ящика. Мне предлагают сказать пару слов об усопшем, но я демонстрирую отказ еле заметным качанием головы и выставленной ладонью. Больше меня никто не трогает. Коры нет, что не удивительно. Киллиана тоже. Да и вообще, народу среди пустынного похоронного поля на фоне лесного массива совсем немного: семейство Прекрасных, Генри, Реджина, Руби, да Белль. Я смотрю на крышку гроба, представляя безмятежное лицо Тарана под ней, без улыбки, с закрытыми глазами и расслабленными мышцами на лице. Он прекрасен. Я говорила ему об этом ещё в Придейне, на что он назвал меня чудачкой, а я сказала, что сам дурак. Генри, стоящий рядом, берёт меня за руку, и я крепко сжимаю её как спасательный трос, соединяющий меня с долгожданной сушей. — Я с тобой, — шёпотом произносит он. Как так вышло, что двенадцатилетний мальчик понимает больше, чем двадцати трёхлетняя девушка? Я киваю, не отрывая взгляда от опускающегося в земельную яму гроба. Внутри словно всё сворачивается в огромный ком, кубарем катится вниз и исчезает в земле вместе с другом. Наступает момент, когда каждый должен бросить немного земли на крышку гроба. По очереди подходят Руби, Прекрасные, Реджина, Белль, даже Генри. Потом повисает тишина — такая, что можно подумать, будто всё вокруг умерло. Но нет, просто все ждут моего хода. Я не двигаюсь с места — ни на сантиметр — лишь приподнимаю правую руку и выворачиваю кисть, словно кручу невидимую дверную ручку. Клочок земли тут же приподнимается в воздух. Затем резко опускаю кисть, и он падает в яму, ударяясь о крышку гроба. Все молчат. Я тоже. Генри всё ещё сжимает мою левую руку, и я в какой-то мере благодарна ему за это. — Ты точно ничего не хочешь сказать? — спрашивает Реджина. — Нет, — однозначно отвечаю я. На большее не хватает сил. Закрываю глаза. А когда открываю, то уже оказываюсь одна напротив свежей могилы Тарана. Сколько я так простояла? Пять минут? Десять? Больше? Когда упустила момент, что все, попрощавшись с Тараном и со мной, разошлись по домам? — Всегда думала, что умру первой, — рассуждаю вслух, подходя ближе к свежей могиле. — Случайно прострелю себе жизненно важный орган стрелой, или что-то вроде того … Кто же знал, что ты пойдёшь за мной, когда я уйду. Где-то чуть дальше в лесу птицы заводят свою песню. Я вдыхаю воздух на весь объём лёгких и делаю ещё один шаг. — Я любила тебя. Всё то время, пока ты смотрел на Айлонви, как на произведение искусства, я мечтала, чтобы ты хотя бы раз посмотрел на меня точно так же. Замолкаю. Провожу пальцами по надгробной плите, а затем падаю на колени. — Но знаешь, теперь … Мне больше ничего не надо. Просто вернись. Просто будь рядом. Или даже в другом мире. Главное, чтобы живой. Но в ответ лишь тишина. Я прислоняюсь лбом к холодному мрамору с именем Тарана и закрываю глаза. Давление и кровь пульсируют в висках, а сердце готово выпрыгнуть из груди. Вдох. — Я обязательно за тебя отомщу, мой друг. Слышишь? Выдох. Я упираю ладони в землю. Незнание того, насколько может быть мощной моя магия, открывает мне безграничные перспективы. Земля под ногами ходит ходуном, но в этот раз я всё держу под контролем. Где-то рядом трещат надгробные плиты, левая рука тонет в грунте от того, что под ней проваливается почва. Паутины глубоких трещин покрывают километры вокруг, и я — их эпицентр. Когда чувствую, что силы начинают меня покидать, вскидываю руки, словно земля вдруг накалилась до предела. Встаю с колен, отряхиваю впечатавшиеся в кожу мелкие камешки и прилипшие ветки, расправляю юбку и иду в сторону города, пошатываясь из-за вязнущих в почве каблуков. Иду точно вдоль самой крупной трещины, потому что она должна привести меня к Коре. Только нужно сделать ещё одну остановку — захватить свой лук. Дверь лофта открываю одним взмахом руки. Я не знаю, как это работает, и почему так легко и обыденно получается, как запустить пальцы в волосы или почесать локоть. Эмма тут же вскакивает с табуретки, как только видит меня. Дэвид замирает с двумя чашками чего-то дымящегося, так и не донеся их до стола. — Лу? Всё в порядке? — спрашивает Эмма. Я прохожу внутрь и молча иду за луком. Вместе с ним забираю и колчан Мэри Маргарет. — Лу? — к дочери присоединяется Дэвид. Я старательно игнорирую из взгляды и оклики. Задерживаюсь перед зеркалом, чтобы удостовериться, не осталось ли на мне грязи или земли, и собираюсь уже было покинуть лофт, когда кто-то хватает меня за запястье. — Что ты собираешься делать? — обеспокоенно спрашивает Эмма. — Пусти, — я прищуриваюсь. — Мне не хочется причинять тебе боль. Но женщина хватку не ослабляет. — Я понимаю, тебе плохо, но не делай того, о чём потом будешь жалеть. Повисает молчание. Вышедшая из ванной комнаты Мэри Маргарет перестаёт вытирать руки полотенцем и замирает с немым удивлением на лице. — Простите меня, — тихо говорю я и взмахиваю свободной рукой. Кружки в руках Дэвида превращаются в кандалы на запястьях, а их содержимое оказывается на полу. То же происходит и с полотенцем и руками Мэри Маргарет. С Эммой справляется её собственный ремень, покидающий шлёвки джинсов и опоясывающий её кисти, туго стягивая. Пошевелиться они тоже не могут — ступни приклеены к полу. — Я должна это сделать, — бросаю я прежде чем развернуться и уйти, оставив дверь незакрытой. Как только я отойду на достаточное расстояние, магия исчезнет, но вот что будет с виной, терзающей меня? Быстрым шагом подхожу к ведущей трещине и возобновляю прежний маршрут. Прямо за моей спиной трещина снова срастается, чтобы не оставлять следов. Люди, проходящие мимо, сначала с удивлением смотрят на асфальт, а потом, когда замечают меня, реагируют по разному: кто-то приносит соболезнования, кто-то отскакивает прочь как от огня, кто-то просто опускает глаза и делает вид, будто меня не существует. Поправляю лук на плече и заставляю себя приподнять подбородок выше. Всё это: сила, показушная власть и наигранная уверенность — мне в новинку. Какая-то часть меня жаждет этого и наслаждается процессом, она ждёт, чтобы все начали уважать меня или бояться — ей неважно. Но другая кричит о том, что это плохо. А я не плохой человек. Что я хорошая. И я не знаю, какую из них послушаться. Спустя пару минут я уже на месте. Трещина в земле приводит меня к лавке мистера Голда.***
Сердце у Киллиана бьётся очень быстро. Мужчина ловит момент и прижимает к груди ладонь, убеждаясь в том, что оно правда на месте. Кора вернула его сразу же, как наконец заполучила кинжал Тёмного. Она посчитала, что после того, как Лу его прогнала, ему всё равно некуда идти. Киллиан хотел прийти на похороны парня, которого он едва ли знал, но Кора не позволила. А ему лишь просто хотелось узнать, как там Лу: пришла ли девушка в себя или до сих пор затворничает. — Эй! Ты уснул что ли? Голос у Коры скрипучий, словно остриём крюка по стеклу, и Киллиан едва заметно ёжится. — Я ищу, ищу. У меня просто только половина пары… рук, — горько замечает мужчина. — Почему бы тебе не попросить Крокодила этим заняться, всё-таки это… Но не успевает Киллиан договорить, как невидимая волна толкает его в спину. Мужчина налетает лбом на полку с книгами. — Не перечь мне, Крюк. В любой момент я могу забрать твоё сердце обратно. Киллиан, не оборачиваясь, корчит недовольную рожу и трёт место ушиба тыльной стороной ладони. Надо было раньше обо всём рассказать Лу! Найти любой способ, но дать ей знать, что действительно нужно её маниакальной бабушке! И плевать на Крокодила. Плевать на месть и на прочую ерунду. К тому же, Кора всё равно не даст Киллиану его убить до тех пор, пока не сотворит заклинание для передачи сил Тёмного. Киллиан прислушивается к разговору, который ведут Голд и Кора, но едва понимает, о чём речь. Кажется, решили вспомнить старые времена, а это Киллиану совершенно не интересно. Когда он находит нужную вещь — глубокое медное блюдо с какими-то символами на дне — он тут же поворачивается и протягивает её Коре. Женщина, вальяжно сидящая на небольшой кушетке, кивает в сторону Голда. Тот, повинуясь, принимает блюдо из рук пирата. — Ты знаешь, как это работает? — спрашивает Голд, и что-то в тоне его голоса настораживает Киллиана. Обычно, так разговаривают те, кому известно чуть больше, чем другим присутствующим. — Ну разумеется. Три сердца, кровь проводника, твоя и моя. И магия, как активирующее звено, — будничным тоном отвечает Кора. — А последствия? — Что-то вроде того, где ты остаёшься ни с чем, а я с силой Тёмного, дочерью и внучкой? Тонкие губы Коры растягиваются в улыбке, образуя пучки морщин в уголках глаз. Голд вопросительно приподнимает брови, глядя на неё, потом вдруг переводит взгляд на Киллиана и лишь тогда произносит то, от чего у пирата пробегает дрожь по всему телу, словно разряд тока: — Если проводник недостаточно силён, он умирает. — Теперь Голд переводит взгляд на Кору. — Ты не знаешь, насколько сильна Лу, а потому есть шанс, что живой ей не выйти. — Нет! — лицо Киллиана вспыхивает. Он непроизвольно дёргается в сторону Коры. Женщина лениво взмахивает левой рукой (правой она крепко вцепилась в кинжал Тёмного с выгравированным именем Румпельштильцхена на лезвии), и Крюка отбрасывает назад. Теперь он бьётся об стену спиной. От поясницы разливается боль, перед глазами звёзды от удара, приходящегося на затылок. — Ты не посмеешь, — цедит пират сквозь зубы. — Это же твоя внучка! — Красная Королева никогда не была склонна к сантиментам, — отмечает Голд. — Молчать! — вскрикивает Кора, и Голд тут же послушно смыкает губы. Она встаёт с места и принимается мерить комнату шагами. — Это осложняет ситуацию, — произносит она себе под нос. Киллиан нервно смеётся. — Осложняет ситуацию? Мы говорим о смерти твоей внучки! — И что? — Кора останавливается на месте и складывает руки на груди. — Моё счастье и счастье моей дочери против одной жизни, пусть даже и Луизы… Мне кажется, выбор очевиден. — Но Реджина, — не унимается Крюк. — Ты думаешь, она захочет снова потерять родную дочь, которую только что приобрела? Кора смотрит на Крюка из-под опущенных ресниц и тяжело вздыхает. — Она сама не знает, чего хочет. И так всегда было! Уверена, что если с ней останется Генри, со смертью Лу она сможет смириться, как смирилась и с кончиной Дэниела. Крюк не знает, что на это ответить. Слова Коры кажутся ему дикостью, небылицей. Разве так можно? Неужели, человек может настолько сильно чего-то хотеть, что пойдёт даже на убийство родного человека? Повисшую тишину прерывает хлопок входной двери и звон колокольчика, оповещающего о том, что в лавке Голда незваные гости. А ещё спустя мгновение появляется Лу. Одета она не как обычно: сейчас на ней чёрная блузка, открывающая ключицы, юбка до колена и каблуки. Крюк сказал бы, что выглядит она невероятно, если бы не лук в её руках с натянутой тетивой и размещённой на ней стрелой, и чистейшая ненависть, горящая в глазах. Мысли у Крюка путаются. Он совершенно не узнаёт ту, к которой умудрился привязаться даже без сердца, бьющегося в груди.***
Передо мной удивлённая Кора, уставший Голд и потерянный Киллиан. На лбу последнего горит красная полоса, как от удара. Я ни секунды не теряюсь, ещё сильнее оттягивая тетиву. — Милая! — с улыбкой восклицает Кора и делает шаг ближе ко мне. — Даже не думай, — цежу сквозь зубы. — Ещё шаг, и я выстрелю тебе в голову. Кора приподнимает брови и недовольно качает головой, словно я её разочаровала. — Ну что за глупости, Луиза, — снисходительно произносит она. Терпеть не могу, когда меня принимают за дурочку. — Я видела тебя в палате Тарана. Видела, как ты притворялась Реджиной, а потом убила его … Я всё поняла — ты держала его в плену, не она. Ты и, — я поворачиваюсь на Киллиана, и теперь он под моим прицелом, — твой ручной пират. Я смотрю в глаза Крюка, и мне становится нехорошо, будто съела что-то испорченное. Я уверена в сказанном, но почему-то просто не могу поверит в то, что Киллиан способен предать меня. Да и он сам выглядит так, будто его в угол загнали. — Всё было сделано для твоего же блага, родная, — мягко произносит Кора. Но я не могу отвести взгляда от Киллиана. Его лицо бледнее морской пены, рука сжата в кулак, словно готовится к бою. Но по глазам вижу — не со мной. — Ты всё время служил ей, да? — спрашиваю я. — Всё время знал, что она убьёт Тарана? Киллиан открывает рот, чтобы что-то сказать, но теряется, будто не может подобрать слов. — Не принимай это на свой счёт, Луиза, — произносит Кора. — А ты. — Она поворачивает голову на Киллиана и щёлкает пальцами. Губы мужчины на мгновение озаряет блёклый свет. — Замолчи. Киллиан касается своих губ. По растерянному взгляду я понимаю — пират не может говорить. Кора заколдовала его. — Для чего всё это? — спрашиваю я. Рука, оттягивающая стрелу, уже порядком затекла. Я чувствую тяжесть в плече, но опускать оружие не собираюсь. — Ради справедливости, — отзывается Кора. И тут Киллиан дёргается вперёд, заставая врасплох не только меня, но и всех присутствующих. Он кидается на Кору, но женщина, увернувшись, одним лёгким взмахом руки откидывает пирата в стену за моей спиной. Я замечаю у Коры во второй руке что-то длинное и блестящее, прежде чем оборачиваюсь проверить, в порядке ли Киллиан. Пират без сознания распластался на полу. — Голд, займись им, — произносит Кора, и, что самое странное — мужчина слушается. Я вспоминаю, где видела раньше кинжал, в который так крепко вцепилась Кора — в книге Генри. Это оружие способно управлять Тёмным. Так вот что ей нужно! Прячется за справедливостью, а сама просто хочет обрести больше власти! Голд проходит мимо меня и грубо поднимает Киллиана за шкирку. Трясёт до тех пор, пока мужчина не приходит в себя, а затем хватает его за горло, буквально вбивая в стену. — Эй! — вырывается у меня. — Дорогая, можешь не стараться. До тех пор, пока я приказываю Румпельштильцхену что делать, он не сможет остановиться. — Да? — с вызовом уточняю я. Мой прицел снова меняет позицию. Теперь он направлен на руку Коры, держащую кинжал. — Проверим, кто окажется быстрее: твой приказ или моя стрела? На секунду — буквально мимолётную — лицо Коры покрывает тень сомнения. Но она тут же сгоняет её и снова улыбается, правда теперь её рот напряжён, будто женщина съела что-то кислое и тщательно старается скрыть мину. — Не будь дурой, — её голос уже не так мягок. Теперь каждое её слово слетает с губ и разрывает воздух словно пуля. — Или твой друг умер зря? Ещё одно слово про Тарана, и моя рука может дрогнуть. Я сжимаю челюсть с такой силой, что скрипят зубы. — Я дам тебе лишь одну возможность всё объяснить. И если мне не понравится то, что ты затеяла, я буду стрелять. — Я делаю короткую паузу, чтобы не звучать как истеричка, а потом добавляю: — Пусть Голд отпустит Киллиана. Взгляд Коры медленно уходит за мою спину. Что-то с глухим стуком падает на пол, и я быстро оборачиваюсь. Киллиан, запутавшись в собственном плаще, сидит, прислонившись спиной к стене. В полушаге от него стоит Голд и брезгливо вытирает ладонь, которой держал пирата за шею, о свои брюки. — Ты в порядке? — обращаюсь я к Киллиану. Он поднимает глаза и смотрит на меня с невероятной усталостью. Совсем забыла — он же не может говорить. — Я думаю, сейчас ему лучше обычного, — подмечает Кора. В её голосе столько желчи, что я ощущаю явный подтекст этой фразы. Снова перевожу цель на неё, демонстрируя всем видом, что опускать оружие не собираюсь. — Говори, — требую я. — Только правду. Я почувствую, если ты соврёшь. Это ложь, но мне главное звучать как можно убедительнее. Кора подходит к дивану и присаживается на самый край. В тишине комнаты его пружины поскрипывают под весом женщины. Она, не отрывая взгляд от меня, устраивает руку с кинжалом у себя на ногах и начинает говорить, тяжко перед этим вздохнув: — Есть одно заклинание — древнее самой магии — способное забрать у человека всю его энергию, буквально выпить его до дна, превратив в пустой мешок с мясом, костями и кровью. С помощью него можно забирать и волшебство, даже то, что принадлежит самому Тёмному. И при этом, — Кора опускает глаза на кинжал, — больше не надо быть рабом какой-то железки. Она всегда хотела заполучить как можно больше власти. Магия равняется силе, сила равняется власти. Как же, оказывается, всё просто! — Это заклинание, — продолжает Кора, — очень сильное. И очень, очень тёмное. Чтобы сотворить его, нужно три сердца — забранное насильно, отнятое в бою и отданное добровольно — и пинта крови трёх человек — того, у кого забирается сила, того, кому она перейдёт, и того, кто совершает переход. — Ты могла бы выбрать любого человека в жертву, но взяла единственного, кто по-настоящему меня любил, — говорю я. Наверное, не стоило произносить такие эгоистичные слова. Хотя, плевать. — Он был моим другом! Он спас мою жизнь! — Я знаю, милая. Но в этом и есть весь смысл: каждая магия имеет цену. Пальцы сами отпускают тетиву. Стрела пролетает в сантиметре от щеки Коры. От лёгкого порыва ветра дрожат её волосы. — Следующая прилетит точно в голову, — констатирую я. Брови Коры ползут вверх. Я не вижу страха в её глазах — лишь брезгливость, словно я надоедливая муха, мешающая ей спать. Внезапно я замечаю, как она на самом деле немолода: морщины расходятся не только от уголков глаз и губ, но самые глубокие пересекают и лоб, а кожа на её лице не бледно-розовая, как мне почему-то казалось раньше, а, скорее, сероватая, словно покрытая тоненьким слоем пыли. Женщина, которая раньше казалась мне красивой, сейчас больше похожа на сушёный фрукт. Я не сразу понимаю, что совершила непростительную глупость — нужно было сразу метить в голову. Кора щёлкает пальцами. — Красавица, что ты задумала? — Киллиан снова может говорить, его голос хриплый и шелестящий, и он почти заставляет меня отвернуться от Коры. Почти — потому что я вовремя себя отдёргиваю. — Голд, покажи моей внучке, что я не шучу. Я стою на месте, удерживая Кору на прицеле. За спиной определённо что-то происходит: Киллиан недовольно бурчит, и его голос сопровождается странным шуршанием. А затем он вдруг начинает стонать, да так, что у меня кровь в жилах застывает. Я прикусываю нижнюю губу, но не свожу взгляда с Коры. Женщина откидывается на спинку кушетки и улыбается. Видимо, ситуация её крайне забавляет. Киллиану больно. Каждый звук, слетающий с его губ, отзывается дрожью в коленях и мурашками вдоль позвоночника. Пожалуйста, Киллиан, не заставляй меня поворачиваться! — Давай ты больше не будешь делать глупости, хорошо? — спокойно предлагает Кора. — Не указывай мне, — огрызаюсь я. Киллиан за моей спиной продолжает постанывать. В его голосе столько боли, что я буквально чувствую её физически: грудь сковывает невидимыми цепями, заставляя задержать дыхание. Почему мы с ним так связаны? Почему мне так больно, когда ему больно? — От тебя требуется только небольшая помощь: будь проводником. И я обещаю, что с твоим пиратом ничего не случится. Как я могу верить человеку, который убил любимого на глазах у беременной женщины? — Не… соглашайся… красавица, — доносятся до меня отрывистые слова. — Киллиан, ты в порядке? — спрашиваю я. Но в ответ мне уже не идёт ничего, кроме скрежета зубов и скулежа. Чёрт бы тебя побрал, Крюк! Я опускаю лук и разворачиваюсь на каблуках. То, что я вижу, совершенно не укладывается в голове: кисть Голда тонет в груди Киллиана. Когда он вытаскивает её наружу, я вижу бьющееся сердце, красное и светящееся, как звезда в небе. Киллиан облегчённо выдыхает, но лишь на мгновение — когда Голд сжимает ладонь, он снова тихо кричит и сползает на пол. Я дёргаюсь в их сторону, — кажется, нас отделяет шаг, не больше —, но резкий порыв ветра ударяет меня в лицо и отбрасывает назад. Пытаясь сгруппироваться, я роняю лук, но не успеваю подстраховать затылок и бьюсь им о шкаф, полки которого вместо с содержимым погребают меня под собой. — Лу! — слышу я не крик, а, скорее, рёв Киллиана. А затем ещё чей-то голос. Женский, обеспокоенный и такой знакомый. — Мама! Что здесь происходит? Реджина! Как же я рада её видеть! Я пытаюсь выбраться из-под полок, попутно стряхивая с себя какие-то осколки. Голова пульсирует невероятной болью, и её эпицентр — мой затылок. Виски немеют. Наконец я вижу Реджину. Она не одна, с ней Эмма, которая почему-то не входит в комнату — стоит в коридоре и бьёт ладонями по невидимой стене. — Реджина, милая, ничего противозаконного, — Кора встаёт с кушетки и приобнимает дочь за плечи. - Всё, как мы и договаривались. Я стою на коленях, пытаясь окончательно прийти в себя. Как только фокусирую зрение на чём-то конкретном, голову тут же пронзают удары тысячи наковален. — Что-то я не помню там пункта, где ты причиняешь боль моей дочери, — отвечает Реджина как-то слишком безэмоционально. Я не хочу снова разочаровываться в ней. Не стоит делать поспешных выводов — лучше послушать. Реджина оборачивается на Голда, но дарит ему лишь пару секунд своего внимания — затем оно всё снова достаётся мне. — Я в порядке, если ты хочешь спросить об этом, — произношу я. Почему-то мне кажется, будто слова слетают с языка медленнее, чем шевелятся мои губы. Не успеваю я подумать о сотрясении, как тошнотворный позыв скручивает желудок, и не рвёт меня лишь потому, что за завтраком я выпила чашку кофе, а предыдущие два дня и вовсе не съела и крошки. — Лу, — зовёт Киллиан. Я пытаюсь поднять голову и посмотреть на него, но боюсь, что мне снова станет плохо. Звук каблуков, и вот передо мной на коленях сидит Реджина. Она берёт моё лицо в ладони и приподнимает. Что-то солёное тут же попадает на губы. Я провожу языком по верхней. Кровь. Неужели, моя? — О Господи, — шепчет Реджина. — Милая … Сейчас, я … Женщина осторожно касается пальцами моих висков. Я чувствую лёгкое покалывание, а затем боль вдруг исчезает, словно её и не было. — Спасибо, — вырывается у меня. И Реджина вдруг прижимается губами к моему лбу — буквально на секунду — а потом помогает мне встать и, убедившись, что я держусь на ногах, оборачивается на Кору. — А теперь объясни, мама, что здесь происходит, — и взмахивает левой ладонью, будто разрезая воздух возле лица её ребром. Эмма тут же, споткнувшись на месте от внезапно исчезнувшей невидимой преграды, попадает в комнату. — Кровное заклинание, — добавляет Реджина прежде, чем я задаю вопрос. — Поэтому ты и я смогли пройти, а Эмма - нет. Я киваю, хоть это и не обязательно. — Тебе лучше спросить у самой Луизы. Это она выдумала какие-то проблемы, да ещё и чуть не убила меня! — Кора кивает на стрелу, застрявшую в стене. — Она убила Тарана, — наконец произношу я. — И отца. Она заслужила смерти. — Ты ведь его даже не знала, — Кора закатывает глаза. — Да, — соглашаюсь я и снова повторяю: — Из-за того, что ты его убила. — Всё это ради вашего же блага. Я устала слышать одни и те же слова, так легко слетающие с уст женщины. Отталкиваю Реджину и снова дёргаюсь в сторону Коры. Я безоружна, но мне плевать. Хотя бы попытаюсь сбить её с ног. Но меня снова встречает противоборствующая невидимая сила. В этот раз все мои конечности парализует, будто каждый нерв в теле одновременно умер. Но я жива: дышу, слышу, смотрю на всё происходящее — просто не могу пошевелиться. Вижу, как Эмма бросается мне на помощь, но путь ей преграждает мистер Голд. Кора уходит в сторону, хватает со стола какую-то миску и собирается было уйти прочь, когда её за локоть цепляет Реджина. — Я не буду помогать тебе, если ты хочешь пойти таким путём, — произносит она. — Неужели, Генри тебе уже не нужен? — в голосе Коры отчётливо слышно удивление (настоящее ли?). — Мой сын мне нужен всегда, как и моя дочь. Но не такой ценой. — Тогда, — Кора с лёгкостью вырывает свой локоть из хватки дочери, потому что держала её не так уж и крепко, — я всё сделаю сама, хорошо? Ради тебя, родная. Кора исчезает, окружённая столбом тёмного дыма. Я тут же отмираю и оглядываюсь по сторонам. Голда тоже нет, но, что самое страшное, нет и Киллиана. — Лу, ты в порядке? — Эмма подходит ближе и кладёт ладонь мне на плечо. — Что ей было нужно? — Кажется, я знаю, что, — отвечает Реджина. Женщина обхватывает одной рукой свой живот, будто бы ей плохо, а другой быстро проводит по волосам. Я отворачиваюсь от неё и смотрю на то место, где ещё несколько секунд назад, прижавшись спиной к стене, сидел Киллиан. Из-за меня он мучился от боли, и теперь Кора наверняка будет специально держать его рядом, чтобы в любой момент использовать как приманку. Теперь я марионетка в её руках; я деревянная кукла, а Киллиан — мои ниточки.
