Только ты

      В пустующей во время обеда учительской воцарилась напряженная и тяжелая атмосфера. Оказавшись у стола директора, Куруми не могла подавить в себе две противоречащие друг другу эмоции: прежнюю злость на председателя и волнение из-за испорченной блузки тети. И так как на сегодняшний день у Цунаде была назначена встреча с попечительским советом, она и сама с трудом пыталась держать себя в руках:       ― Невероятно… ― женщина приложила бумажную салфетку к пятну на блузке, затем вернула взгляд на стоящих перед ней студентов. ― Что за сцена произошла в столовой?       Как только голос Цунаде нарушил царящую в учительской тишину, Куруми вздрогнула. Но стоило ей вспомнить причины произошедшего, злость и не довольство все-таки уступило ее волнению. Она сжала кулак и глубоко вдохнула, стараясь подобрать правильные и приличные слова, чтобы объясниться. Однако стоило ей открыть рот, как вместо нее ответил Итачи:       ― Полагаю, я был неосторожен в своих словах, поэтому Ваша племянница перенервничала… и не сдержалась.       ― «Неосторожен… в словах»? ― нахмурив брови, Куруми резко повернула голову к плечу. ― Да ты ведь просто перешел все границы!       ― Куруми.       Вновь услышав голос тети, которой явно не нравилось продолжение их конфликта, Сенджу с прежним настроем повернулась к ней. И даже несмотря на то, что из-за ее слишком яркого проявления эмоций она создала себе лишние проблемы, она не могла вновь не обвинить председателя:       ― Но это так. Он позволил себе слишком наглое своевольство.       ― Я извинился.       ― Извинился… ― тихо протянула Куруми, покосившись на председателя. ― А тебе не кажется, что ты немного с этим опоздал?       ― Куруми, ― вновь обратившись к племяннице, Цунаде терпеливо наполнила легкие воздухом. ― Прекратите выяснять отношения в этом кабинете.       ― Ты ведь сама говорила, что лучше поздно, чем…       ― Итачи!       Вернув взгляд на директрису, на лице которой горело явное недовольство, Учиха опомнился. Так как ситуация уже давно вышла из-под его контроля, ему осталось лишь принять ее. И задумавшись над тем, что выяснение отношений на глазах Цунаде действительно может сделать только хуже, Итачи тихо произнес:       ― Извините.       ― Поверить не могу… ― устало вздохнув, женщина в очередной раз качнула головой и протянула председателю салфетницу. ― Скажите спасибо, что я не ваш учитель физкультуры. Его методы хоть и суровые, но действенные.       Молча вытянув бумажные салфетки, Итачи принялся вытирать лицо. И наблюдая за тем, с каким спокойствием он стирает остатки сока с щек и шеи, Цунаде перевела взгляд на недовольную племянницу. Но стоило ей мысленно выстроить новый вопрос, чтобы хоть как-то разобраться в произошедшем, женщина услышала поступивший звонок на свой телефон.       ― Да? ― прижав телефон к уху, Цунаде подошла к окну. ― Они уже приехали? Ясно… Мне срочно нужен халат из лабораторной. Я буду в своем кабинете, принеси его туда.       Сбросив звонок, Цунаде заметила проходящих через школьный двор представителей попечительского совета. Но несмотря на внезапно возникшие дела, она все равно не забыла о своем учительском долге. Поэтому вернув взгляд на стоящих возле ее стола студентов, Сенджу озадаченно нахмурила брови:       ― И что делать? Не могу же я так просто вас отпустить… ― пытаясь найти выход, Цунаде внезапно опомнилась и бросила взгляд за один из учительских столов. ― Какаши?       ― Здесь…       Удивив своим присутствием учеников, Какаши выглянул из-за внушительных стопок тестов на своем столе. Не изменяя своей привычке оставаться на обеденный перерыв в одиночестве за чтением любимых книг, он невольно стал участником предстоящего разговора с учениками. Но так как подобные беседы входят в его обязанности как школьного психолога, мужчина закрыл книгу и взглянул на Цунаде в ответ.       ― Проведи для них воспитательную беседу. Мне нужно переодеться и привести себя в порядок, чтобы встретить делегацию.       ― Воспитательную беседу? ― задумчиво протянул Какаши, окинув взглядом учеников. ― Постараюсь…       Оставив председателя и свою племянницу с школьным психологом наедине, Цунаде направилась в свой кабинет. Провожая взглядом тетю, Куруми мысленно поблагодарила объявившихся представителей попечительского совета. И так как нотации от директрисы сорвались, Сенджу принялась покорно следить за тем, как Хатаке освобождает свой стол от бумаг.       ― Вроде всё… ― оценив наведенный им порядок, Какаши встал из-за стола и поставил напротив него два стула. ― Готово.       С интересом наблюдая за тем, с каким старанием мужчина пытается создать для них комфортную обстановку, Куруми невольно задумалась над происходящим. Стоило ей провести некоторое сравнение, она поняла, что предстоящий разговор будет не воспитательной беседой, а настоящим приемом у психолога. И это только больше вынудило ее напрячься, так как в данный момент она меньше всего хотела бы выяснять отношения с человеком, который стоял рядом с ней.       ― Садитесь, ― Какаши сел за свой стол, после чего взглянул на стоящих на месте студентов. ― Давайте-давайте. Разговора вам в любом случае не избежать. Будем разбираться вместе.       ― Замечательно… ― недовольно нахмурившись, Куруми все-таки подошла к столу учителя и заняла свое место. ― Надеюсь, это закончится быстро. Я больше не хочу находиться с этим человеком в одном помещении.       Ничуть не удивившись подобному высказыванию, Итачи промолчал и так же занял свой стул. Хоть в нем по-прежнему оставались силы проявлять терпение и спокойствие, сейчас их становилось в разы меньше. С каждым услышанным словом Учиха понимал, что как бы ни старался объясниться перед этой девушкой, ей будет все равно. Поэтому попытки успокоить ее или переубедить уже заведомо стали бесполезными.       ― Я обещаю, что этот разговор останется между нами, ― Какаши опустил руки на стол и сцепил пальцы в замок. ― Что у вас произошло?       Услышав в ответ предсказуемое молчание, Хатаке все-таки решил проявить терпение. Прекрасно понимая, что в их юном возрасте разговоры и примирение после конфликта расценивается, как поражение, мужчина приготовился к тому, что ему придется подождать. И это ожидание окупилось сразу, как только воцарившаяся тишина наконец-то была нарушена Куруми:       ― Боюсь, это слишком долгая и печальная история, сенсей. Зачем Вам забивать этим свою голову?       ― Ох, ну… Я ведь все-таки должен понимать, на какой почве основывается ваш с Итачи конфликт. Поэтому, какой бы сложной и долгой ни была эта история, я готов вас выслушать.       ― Но, к сожалению, я не готова ее вспоминать, ― вновь недовольно нахмурив брови и губы, Сенджу отвела взгляд в сторону. ― Это не история, а сплошная… ложь и лицемерие.       ― Возможно, ты сможешь всё объяснить, Итачи?       Переведя взгляд на безучастно смотрящего в окно председателя, Какаши искренне надеялся уже только на него. Так как в силу ее обидчивой и упрямой природы с Куруми не удалось найти общий язык, мужчина полностью рассчитывал на ее оппонента. И как только Учиха оставил изучение пейзажа за окном, Хатаке облегченно выдохнул и неловко улыбнулся, встретившись с ним взглядом:       ― Пожалуйста, постарайся объяснить, что стало причиной вашего конфликта.       ― Между нами произошло непонимание. Я не известил Куруми о некоторых обстоятельствах, на что она на меня, мягко говоря… погорячилась.       ― Погорячилась? ― едва подавив в теле дрожь возмущения, Куруми сжала кулаки на коленях и покосилась на председателя. ― Да я тебя… под поезд толкнуть готова за то, что ты заставил меня… с тобой… Ненавижу.       Вновь недовольно отвернувшись от Итачи и вернув свой взгляд на один из пустующих столов, Сенджу пыталась призвать остатки своего терпения и сил. И наблюдая за тем, с каким трудом ей удается держать себя в руках, Какаши невольно пришел к одному выводу:       ― Кажется, у тебя весьма нелегкий характер. Хотя… ты ведь ее родственница, ― вспомнив женщину, вышедшую из этого кабинета, Какаши едва ли не с сочувствием взглянул на председателя. ― Кажется, непросто тебе приходится с ней… Итачи.       ― Не беспокойтесь. Все же, как бы трудно мне ни было, это терпимо.       ― О, понимаю…       Но стоило Какаши выразить свою мужскую солидарную поддержку Итачи, как Куруми вновь повернулась к последнему. Едва только осознав смысл сказанных им слов, она не сдержала эмоций и решила задать ему вполне уместный вопрос:       ― Что значит «терпимо»? Хочешь сказать, что, разговаривая со мной, ты проявляешь… терпение?       ― Да, ― ответив на ее вопрос, Итачи все еще не спешил повернуть голову в ее сторону. ― Иначе никакого бы разговора у нас не вышло.       ― Поверить не могу… ― едва не прожигая насквозь своим взглядом профиль его лица, Куруми перевела взгляд на Какаши. ― Вы это слышали?       ― Отчетливо… ― нервно сглотнув от пламени голубых глаз, которые обратились к нему, Хатаке уже понимал, чем может кончиться их беседа. ― Это было весьма… смелое заявление, но…       ― Смелое и очень глупое. Этот человек говорит, что меня терпит, однако в каждой ситуации виноват только он сам.       Вернув взгляд на председателя, чем позволила Какаши расслабить напряженные плечи и свободно вздохнуть, Куруми дала волю своей обиде и недовольству. Хоть некоторое время назад она старательно пыталась прийти к спокойствию и не давать реакцию на бессмысленные слова председателя, сейчас в этому же не было никакого смысла. Поэтому вновь наблюдая его непоколебимый спокойный вид, она окончательно отказалась осторожничать в выражениях:       ― Словами передать не могу, насколько ты невыносим. Лживый, лицемерный и наглый. И как тебе только удается пудрить людям головы?       ― Видимо так же, как это удается тебе.       ― Что… ― едва не поперхнувшись воздухом от наглости его ответа, Куруми задержала на его лице недоумевающий взгляд. ― Вот как? Сейчас ты решил говорить все сразу без утайки? Знаешь, а ведь такая честность тебя когда-нибудь погубит.       ― В таком случае, воздержусь от перечисления того, что погубит тебя.       ― Ты еще и благородный… Воздержишься, чтобы не расстраивать меня?       ― Чтобы не утомить, ― наконец-то повернув голову к плечу и взглянув на девушку в ответ, Итачи вызвав в ее теле дрожь. ― Список «достоинств» твоего характера настолько длинный, что мне придется перечислять его до самого утра.       ― Т-ты… — с нарастающим возмущением Куруми покачала головой и шумно вздохнула. — Какой же ты…       От морального бессилия и физической усталости, которая ее настигла за какие-то несколько минут, Сенджу отвернулась от председателя. Ее тело уже не просто реагировало на каждое его слово, оно едва ли не с больным отчаянием пыталось хоть как-то защититься. Но чем больше Куруми предпринимала попыток успокоиться, тем меньше сил и стойкости в ней оставалось. И так как услышала о себе уже довольно много, ей не составило труда осознать еще одну неприятную вещь:       ― Оказывается, у председателя школьного совета своеобразное хобби ― ждать подходящего момента, чтобы задеть меня и унизить.       ― Боюсь, что это не так, ― своим осторожным замечанием Какаши вернул взгляд Куруми на себя. ― Как наблюдающий за вами, я вижу ситуацию совсем иначе. В вашем случае инициатором обвинений и унижения являешься именно ты, Куруми. И публично пролитый сок на лицо Итачи является тому… подтверждением.       ― Но он это заслужил. И если бы не я, то председатель обязательно бы сотворил что-нибудь…       ― Обязательно? ― не сдержав своего искреннего недоумения, Итачи вновь повернулся к девушке. ― Ты всегда такая до крайности мнительная?       ― Не всегда, ― ответила она, оставив свой взгляд на учителе. ― Мои предположения обоснованы.       ― Я спросил тебя о твоей мнительности, а не о роде твоих «предположений».       Шумно и резко наполнив легкие воздухом, Куруми, к своему удивлению, смогла сохранить спокойствие. И так как уже чувствовала на себе взгляд председателя, она набралась новой смелости, чтобы посмотреть на него в ответ и кое-что сказать:       ― Я так и ответила. Какая бы моя мнительность, как и предположения, ни была, она обоснована. Это одно и то же, поэтому…       ― Это не одно и то же.       Куруми взяла молчаливую паузу в ответ на возражение, которое выразил Итачи. И так как ее взгляд говорил о том, в каком настроении она пребывает, следящий в это время за ней Какаши вновь ощутил беспокойство. Но теперь его заботила не только девичья эмоциональность Сенджу, но и ответ на эту конфронтацию от председателя. Мысли о том, что выяснение их отношений может кончиться новым конфликтом, заставило мужчину предпринять попытку к ним обратиться:       ― Слушайте, я ведь все-таки должен провести вам…       ― Значит, это не одно и то же? ― Куруми скрестив руки на груди, приготовившись выслушать ответ председателя. ― Будь добр, поясни.       ― Твоя мнительность проявляется бесконтрольно, от того и кажется до крайности абсурдной и необоснованной. Ты не можешь контролировать ее осознано. И так как мнительность одна из вещей, характерная для невротического расстройства, она ничего общего с предположением не имеет. Верно?       Повернувшись к Какаши, который в этот момент невольно вслушался в подобный аргумент, Итачи уже увидел на его лице явную солидарность. Полностью разделив мнение с учеником, Хатаке ответил ему кивком полного согласия:       ― Думаю, да. В общих чертах, это действительно…       ― Характерно для невротического расстройства? ― Куруми вскинула брови, не веря в то, что слышит подобные обвинения в свою сторону. ― Уму непостижимо… Самый лживый и наглый человек утверждает, что у меня невротическое расстройство, только от того, что я допустила мысль о вполне возможном факте.       ― Я не утверждал, что у тебя невротическое расстройство. Я лишь объяснил разницу между твоими предположениями и мнительностью, как ты и просила. И твоя крайняя эмоциональность говорит о том, что…       ― Да в мире нет спокойнее человека, чем я! ― резко возразила Сенджу, не позволив председателю договорить. ― Однако тебе все же удалось меня довести.       Очередная воцарившаяся в кабинете тишина оказалась в разы тяжелее и опасней, чем предыдущая. Наблюдая за тем, с какой яростью и страстью развивается ход этого непростого разговора, Какаши вновь озаботился его прекращением. И пока сидящие напротив него ученики молча сверлили друг друга взглядом, мужчина прочистил горло и неловко улыбнулся. Но стоило ему сделать вдох перед тем, как что-то сказать, молчание в кабинете нарушил Итачи:       ― Если говорить о том, каким был наш последний разговор, то все-таки твоего спокойствия в нем оказалось мало.       ― Ну прости, что я была с тобой крайне груба и невежлива, ― вскинув руками от переполнившего ее отчаяния, Куруми устало откинулась на спинку стула. ― Кажется, мне и вовсе стоило одаривать тебя безгранично слепым доверием, чтобы ты пользовался им во благо своих низких замыслов, продолжая нарочно подстраивать наши встречи.       ― «Нарочно подстраивать встречи»? ― не скрыв и своей усталости, Итачи шумно вздохнул. ― Теперь я и вовсе склонен думать, что у тебя… паранойя.       Возмутившись от нового оскорбительного мнения, Куруми покосилась на председателя, который так же прислонился к спинке стула. Но так как к этому времени в ней уже не осталось сил для ответных обвинений, она смиренно приняла его позицию.       ― Значит, у меня еще и паранойя? Ты уверен?       ― Абсолютно. Я никогда не подстраивал наших встреч. Кроме последнего раза, за который я уже извинился.       ― А я тебя не прощаю, ясно? ― Куруми выпрямилась и полностью повернулась к председателю, приготовившись загибать пальцы на руке. ― Я по-прежнему буду настаивать на том, что ты все сделал специально. Во-первых, ты наглым образом забрал мой кабинет. Во-вторых, ты изменил списки на спортивном фестивале. В-третьих, ты нарочно выбрал тему доклада из того же раздела, что у меня и…       ― Держите.       Услышав голос Какаши, который не позволил ей закончить, Куруми повернула голову в его сторону и замерла от недоумения. Уже сделав свои выводы, Хатаке понял, в чем на самом деле заключается причина их конфликта. Поэтому, без каких-либо сомнений и противоречий он склонился через свой стол и протянул им карточку. И когда увидела то, что учитель держал в руке, Сенджу проявила свое непонимание:       ― Простите, но… что это?       ― Это моя визитка. Когда вы поженитесь, я бы хотел быть вашим семейным психологом. К тому времени я уже перейду на частную практику и буду готов консультировать вас в любое время суток. Ваша пара станет моей самой любимой. Я уверен.       ― Чего… ― тихо протянула Куруми, все еще пребывая в легком ступоре. ― Вы…       ― Хорошо, ― ответил Итачи, взяв визитку из руки учителя. ― Мы обязательно обратимся к Вам, если возникнут какие-то проблемы. Спасибо.       Так как смысла в дальнейшем споре и разговоре не было, Итачи решил принять подобную помощь от школьного психолога и поставить точку в их беседе. Поэтому, как только убедился, что и его «собеседница» не имеет никаких возражений, Учиха вместе с ней поднялся со стула. И попрощавшись с Хатаке, они оба направились в сторону выхода.       Подведя итог не только минувшего разговора, но и всего, что произошло с ней за этот триместр, Куруми обозначила ту самую точку, когда все поделилось на «до» и «после». Все оставалось прежним и комфортным для нее лишь до того момента, пока она не столкнулась с человеком, вместе с которым сейчас покинула учительскую. И это осознание вызвало в ней настолько сильное сожаление, что она отпустила все свое недовольство и с легким озарением взглянула на Итачи:       ― Невероятно… ― остановившись в коридоре, она уже встретилась с задумчивым взглядом черных глаз. ― Я только начала привыкать к обстановке в новой школе, желая быть тихой… и незаметной. Однако стоило мне встретить тебя, как в моей жизни всё пошло… под откос. Одно приключение за другим.       ― Впервые соглашусь с тобой и скажу, что испытываю те же чувства. Мне было бы намного легче, не встреть я тебя.       Откровенная искренность, с которой он ответил на ее слова вызвали в девушке очень странные чувства. Помимо того, что успела удивиться тому, что он согласился с ней, она ощутила легкий холод, прошедший по ее телу. Но так как человек ставший этому причиной был погружен в свои мысли, он не заметил никаких в ней перемен. И уже спустя несколько мгновений ей пришлось молча наблюдать за тем, как он уходит. Но вместо того, чтобы так же опомниться и уже отправиться по своим делам, Куруми осталась на месте.       То самое чувство, которое возникло после сказанных им слов, отбило в ней желание куда-либо идти. К ее собственному удивлению, она дала реакцию на то, что раньше не стоило бы ее малейшего внимания. Но не теперь. В данный момент она посвятила этому все свое внимание и мысли. И стоило ей задуматься над тем, что же ее так смутило и вызвало в ней неприятный холод, Куруми невольно наткнулась на причину всего этого.       И как только в ее мыслях мелькнуло слово «разочарование», она вновь ощутила знакомый холод. Испытав именно это в ответ на его последнюю фразу, она лишь сейчас осознала, насколько горьким и сильным оказалось ее сожаление. И даже несмотря на то, что ее мысли уже стали непозволительно откровенными, Куруми не стала их прогонять. Вопреки своему желанию, она продолжала думать о том, что их встреча обременила его сильнее, чем ее. Но только сделав подобное исключение, девушка тут же заставила себя возразить:       ― Еще чего… ― тихо протянула Куруми, сложив руки на груди и наконец-то двинувшись с места вперед. ― Я тоже предпочла бы с ним не видеться.       Разбавив свои не самые позитивные мысли проявлением своей гордости, она продолжила идти по коридору. Ей пришлось сделать усилия над собой и наконец-то задуматься над тем, в какую сторону нужно идти. Однако прекрасно зная, какой урок у нее стоит после обеденного перерыва, Куруми не могла вспомнить, в какой стороне находится кабинет. Вместо необходимого ей маршрута перед глазами стояла совершенно другая картина. Пусть и старалась не думать о том, что сказал председатель, но Сенджу уже видела перед собой его глаза. И как назло, стоило ей случайно обратиться к мыслям о нем, раздались его слова. Однако в этот раз реакция на них оказалась намного ярче и неприятней.       Пройдя вперед еще несколько шагов, Куруми ощутила знакомую усталость, от чего остановилась. Теперь вместо обычного холода и разочарования, ее беспокоило кое-что посерьезней ― обида, которая успела уже сказаться на ее лице. И от этой внезапной горькой досады возник не только ком в горле, но и заболела голова. Девушка обхватила ладонями лицо и всерьез задумалась над странным поведением своего организма:       ― Да что со мной…       Нервно сглотнув ком в горле, она озадаченно нахмурила брови. Но несмотря на оперативность возникновения ее мыслей, она так и не смогла ответить на свой вопрос. А время, в котором она молчаливо пребывала в очередном недоумении, шло. И уже едва ли не встав на путь отчаяния, Сенджу замерла, когда в ее памяти воспроизвелись слова:       «Дело не в твоих гормонах, а в тебе самой…»       Куруми затаила дыхание, стоило предположению Анами возникнуть из неоткуда. Мысленно вернувшись к разговору, в котором не только узнала правду о председателе, но и выслушала мнение его заместителя, она только сейчас об этом задумалась. И помимо этих мыслей возникали те самые воспоминания, которые даже сейчас каким-то образом вызывали в ней странные чувства. Сердце в знакомом и привычном ему ритме забилось быстрее, а к щекам подступило тепло, которое Куруми уже чувствовала ладонями. Но несмотря на всю слаженность и убедительных аргументов «за», она отчаянно пыталась найти «против». Если еще некоторое время назад она признала, что председатель ей нравится, то именно сейчас она начала осознавать настоящую причину этого. И правда оказалась настолько нестерпимой и неприятной, что Куруми вновь упрямо отказалась ее принимать:       ― А может, все-таки… в гормонах?       ― Да хватит уже нести эту чушь!       ― Ч-что… ― осторожно опустив руки, Сенджу вновь затаилась всем телом.       ― Ты прекрасно знаешь, что это не так.       Вздрогнув от внезапно раздавшегося голоса, Куруми обернулась. Уже погруженная в полное недоумение от ответа, который услышала, она увидела идущих девушек по коридору. И едва преодолев чувство своей обескураженности, Сенджу осознала, что те слова были сказаны не ей. Что-то бурно обсуждающие студентки прошли мимо стоящей посреди коридора Куруми, продолжая при этом спорить:       ― А я тебе говорю, что нет!       ― Боже… ― уже лишившись каких-либо сил и желания спорить с подругой, девушка прижала ладонь к лицу. ― Пора смириться с тем, что отрицать очевидное… это твоё…       Провожая задумчивым взглядом уходящих школьниц, Куруми невольно связала слова одной из них со своим вопросом. И в этот раз предположение о том, что все дело исключительно в ее гормонах, уже не казалось таким убедительным и вероятным. За этот день она услышала и прочувствовала слишком много, чтобы продолжать избегать реальную правду. В ее случае, отрицание очевидного ничем хорошим не закончится, поэтому стоит смириться и принять то, что Учиха Итачи больше не кажется ей ужасным. И даже несмотря на то, что он нагло лишил ее покоя и усложнил ей жизнь, она действительно изменила о нем свое мнение.       ― Но он все равно меня… раздражает.       И все-таки дав голос своему гордому упрямству, Куруми решительно отбросила мысли об этом человеке. Так как они оба изъявили желание друг друга не видеть, она уже спокойно и уверенно могла передать Неджи посещение последнего старостата в этом триместре. И до сих пор не имея доступа в музыкальный кабинет и к занятиям своего кружка, Сенджу не без помощи своего учителя нашла выход.       Как только прошла еще одна учебная неделя и наступили долгожданные летние каникулы, Куруми выпала возможность музицировать вместе с репетитором. Понимая, что во время каникул их совместная практика ей необходима, Акио предложил заниматься у него. И то, с каким нетерпеливым желанием Куруми согласилась, доказывало, как сильно она успела соскучиться по их урокам.       Уверенно решив настроиться на музыку несмотря ни на что, она смогла преодолеть трудности, которые испытывала раньше. Если некоторое время назад она не знала, как именно закончить свою композицию для конференции, то за первую неделю летних каникул ей удалось это исправить. Теперь, если она и испытывала трудности, то только перед выбором того, какой именно вариант ей выбрать. И так как в данный момент она располагала временем и возможностью лично посоветоваться с учителем, подобная трудность не казалась ей значительной.       ― Я определилась и оставила два варианта на выбор.       Сидя в гостиной учителя за фортепиано, Куруми начала игру своей композиции с заключительной части. Умеренные и местами сдержанные мотивы, на которых и держалось произведение, постепенно набирали темп и возвышенность. Решив все-таки поддержать идею с технически усложнённым исполнением в конце, она остановила свой выбор на беглом чередовании нот. И для правильного и четкого исполнения пришлось полностью задействовать самые медлительные пассивные пальцы, на которых и будет держаться заключительная игра. Но вслушиваясь сейчас в свой первый вариант кульминации, Куруми уже сочла ее слишком простой.       ― Может, добавить трель?       Наблюдая у окна за ученицей и вслушиваясь в ее игру, Акио не сдержал своего удивления, когда гамма сливающихся красочных звуков разбавилась новыми акцентами. Невольно поймав себя на том, что слушает уже не то, что было в самом начале, мужчина опустил взгляд на ногу девушки, которой она уже задействовала правую педаль. И как только ритмичный концепт ее игры осложнился и выделился, он нахмурил брови. Но, судя по всему, такая резкая подача смутила только его, так как Куруми продолжала скользить пальцами по клавишам и усиливать звучание педалью. Однако Акио хоть и являлся ценителем ее таланта и преданным «фанатом», он уже не мог молчать:       ― Куруми?       ― Да?       Прервав игру, она повернула голову к плечу, после чего наткнулась на легкое замешательство учителя. И встретившись с ней взглядом, он уже начал правильно подбирать слова, чтобы выразить свое впечатление:       ― Тебе не кажется, что ты немного… нагружаешь свою игру?       ― Нагружаю? ― отреагировав на его замечание удивлением, Куруми взглянула на свои ноты. ― Думаете, вышло не очень?       ― Вовсе нет. Ты показываешь отличные технические результаты. И педалируешь, как всегда, грамотно и точно. Но с лирической гаммой твоей работы под конец происходит что-то… не то. Из нежной и чувствительной она превращается в слишком яркую и немного… противоречивую.       ― В противоречивую? ― девушка вновь вернула взгляд на учителя, который направился к ней. ― То есть…       ― В резкую. Я имел в виду это. Своей игрой ты выражаешь именно резкость. И, кажется, свою… злость. На что-то или на кого-то.       Испытав очередное удивление, Куруми не успела даже задуматься над словами учителя, как услышала свой внутренний голос согласия. В последнее время ее наполняли лишь безумные и неудержимые чувства, которым она все-таки дала возможность вылиться в звуки. И то, что Акио понял это, едва услышав ее игру, не позволило ей сдержать своего искреннего непонимания:       ― Как Вы…       ― Я знаю тебя уже очень давно, ― мужчина сел рядом с ней на банкетку и взял ноты. ― Музыка для тебя не только выражение мыслей, но и чувств. Выбранный тобой репертуар всегда говорил о твоем настроении. Чем сложнее исполнение, тем хуже ты себя чувствуешь. К резкой виртуозности тебя подталкивали Рахманинов и Шопен, а к спокойствию и гармонии лишь Чайковский.       И пока мужчина оценивал ее черновики, Куруми вновь задумалась над тем, как ей удалось наполнить свою композицию быстротой и резкими перепадами. Испытывая злость и обиду на человека, который выразил искреннее сожаление в знакомстве с ней, она могла лишь выговориться за игрой. Поэтому заставляя себя больше не думать о том разговоре, она невольно выражала свое не озвученное недовольство клавишами, по которым скользили ее пальцы. И чем больше ей хотелось высказать в лицо председателя, тем быстрее становился темп. Лирическая часть внезапно оборвалась и перешла в активную. Вся та нежность, с которая она когда-то начинала свое произведение, растворилась в звуках противоречий и борьбы. Она злилась, но и вместе с этим испытывала обиду, которую до последнего не хотела признавать.       ― Левая рука…       ― Что? ― внезапно прервав ход своих мыслей, Куруми вернулась к реальности и взглянула на учителя. ― Левая?       ― Твои гармони, ― начал Акио, посмотрев на девушку в ответ. ― Их задает левая рука несмотря на то, что нот больше играет правая. Ты неплохо подготовилась. Хоть мы больше и не практикуем с тобой в школе, ты не забыла про тренировки.       ― Да, как Вы и советовали, я работала над техникой и скоростью.       ― И увлекалась настолько, что перестаралась, ― Акио тяжело вздохнул, после чего закрыл тетрадь с нотами и прикоснулся к руке девушки. ― Если продолжишь в том же духе, все кончится судорогой.       Нервно сглотнув от того, что он перевернул ее ладонь и принялся рассматривать каждый палец, Куруми замерла. Действительно испытывая в последнее время дискомфорт в руке, которую нагрузила больше, чем было необходимо, сейчас она пыталась это скрыть. Но так как Акио знал ее руки уже очень давно, он все заметил.       ― Она уже тебя беспокоит, ― тихо заметил он, с явным неодобрением покосившись на ученицу. ― Куруми, если продолжишь практиковать престо без разогрева, лишишь свои руки не только скорости, но и их главного преимущества.       ― Какого?       ― Мизинца и безымянного. Еще со средней школы по цепкости они ничем не уступают остальным.       ― Правда? ― приятно удивившись тому, что заслужила не только упрек, но и похвалу, Куруми взглянула на свои пальцы. ― Не замечала…       ― Потому что ты уже давно сделала их активными. Но все же, что касается твоей заключительной части, ― Акио вернулся к просмотру нот. ― Как ты поняла, выбранный тобой темп и тональность вызывают у меня вопросы.       ― Думаете, от анданте к престо, это… слишком?       Но задумавшись о том, что уже несколько минут не давало ему покоя, Акио не спешил отвечать на ее вопрос. Он взял продолжительную молчаливую паузу для того, чтобы разобраться в своем окончательном впечатлении. И осторожно наблюдая за учителем, Куруми заметила, что ее рука все еще находится в его ладони. Но стоило ей приложить минимум усилий, чтобы освободить свои пальцы, как хватка Акио усилилась.       ― Если не будешь беречь свои руки, я буду разговаривать с твоим отцом, ― не выпустив ее руку из своей ладони, он вернул на Куруми взгляд. ― Думаю, он найдет способ за тобой следить.       ― Но ведь нет ничего плохого в том, что я работала над…       ― Нет. Ты не работала над собой, а просто вымещала свою злость на инструменте.       Стоило Акио сделать подобный вывод, как Куруми вновь испытала удивление от того, насколько хорошо он ее знает. И уже не имея никакого сомнения в том, что этот человек понял, в каком настроении она пребывала на самом деле, она не стала ему возражать. Поэтому воспользовавшись ее молчанием, мужчина решил продолжить:       ― Я не вижу ничего плохого в том, что ты перешла в до-диез минор и хочешь завершить его в быстром темпе. Но ведь это совсем не твой стиль. Подобной виртуозностью в конце ты можешь лишить слушателя той нежности, которую он испытал в начале.       Вновь прислушавшись к его словам, Куруми уже наткнулась на очередное согласие. Лишь сейчас оценив всю проделанную ею работу со стороны, она попыталась встать на место слушателя. И вспомнив идею, которой наполняла свою игру с самого начала, она осознала, что действительно изменила свой стиль и позволила ему разбавиться излишними эмоциями. Но даже если данные перемены ярко выражали ее противоречивые чувства, они все равно не казались лишними. Поэтому, как только соединила две готовые части в одну композицию, Куруми поняла, что должна сделать:       ― Порядок ведь можно изменить.       ― Изменить?       Отпустив руку девушки, чем позволил ей взять свои ноты, Акио уже наблюдал за тем, как она меняет листы местами. Схватившись за идею, которой ей так давно не хватало, Куруми уже поспешила ее оценить. И приведя ноты в нужную последовательность, она с ярким чувством озарения перевела взгляд на учителя:       ― Я могу начать с заключительной части и снизить темп до аллегро. А на конец оставить эту.       ― Закончить в мажорной тональности? ― Акио задумался, наблюдая за тем, как Куруми готовится проиграть вводную часть в новом темпе. ― Это что-то в стиле Фантазии Шопена. Так же насыщенно и в меру лирично. Каждая трель и каждая гармония наполнены люб…       Едва успев закончить свою мысль, мужчина вздрогнул от раздавшегося удара по клавишам. Не уследив за своей реакцией, Куруми бросила обессиленные руки на инструмент, после чего тот издал грубый и неуклюжий звук. Неожиданно в груди что-то защемило, а к щекам подобралось знакомое тепло, от которого внезапно пересохло в горле. И уже спустя несколько мгновений девушка ощутила навалившуюся на ее плечи тяжесть, от чего резко отстранилась от клавиш и повернулась к учителю:       ― Простите! ― едва успев скрыть дрожь своего волнения вперемешку со смущением, Куруми нервно сглотнула. ― Я… у меня… руки…       ― Соскользнули? ― предположил Акио, преодолев свое недоумение, которое выразил неловкой улыбкой. ― Но, вижу, ты напугалась не меньше, чем я.       ― Я… не хотела…       Виновато опустив голову, Куруми осторожно вернулась к пианино. Даже если и создала неловкую ситуацию, за которую проклинала себя каждое мгновение, она решила продолжить то, на чем остановилась. Однако, как только ее пальцы снова потянулись к клавишам, в мыслях снова мелькнули слова учителя, которые вызвали в ней столько эмоций. И несмотря на то, что уже была готова вернуться к репетиции, она не сдержала своего любопытства и снова повернулась к Акио:       ― Вы не закончили…       ― Что?       ― Ну, ― наткнувшись на легкое недоумение мужчины, Куруми неловко отвела взгляд в сторону и прочистила горло. ― Вы сказали, что… гармонии и трели в ней наполнены…       ― Любовью? ― заметив, что своим ответом он заставил девушку нервно сглотнуть, Акио вновь не сдержал задумчивой улыбки. ― Да. Шопен сочинил ее, когда был влюблен. Поэтому она является самым загадочным и волшебным произведением. Именно любовь наполняет музыку красками, чувствами и даже душой. И он всегда этим пользовался. Безнадежно влюбленный романтик, как и неопределённый Прокофьев. Каждая его новая любовная история начиналась с нового произведения. Или же трагично влюблённый Бетховен, который написал Лунную сонату в момент, когда его сердце было разбито.       ― Бетховен написал Лунную сонату, когда был безответно влюблён?       Позволив своему удивлению взять контроль над ее неловкостью и смущением, Куруми вернула взгляд на учителя, когда он поднялся и направился к книжному стеллажу. Держа в памяти книгу, которую решил найти, Акио уже заметил ее на одной из полок.       ― Не совсем, ― мужчина потянулся к верхней полке, после чего в его руке оказалась биография композитора. ― Бетховен начал работу над новой сонатой, когда его переполняла любовь к девушке, которой он давал уроки. Однако заканчивал он ее уже в гневе и настоящей ярости.       ― Почему?       ― Она была очень молода. Ей едва исполнилось семнадцать, когда они познакомились. К тому времени уже встретив свое тридцатилетие и первые проблемы со слухом, Бетховен влюбился и просто потерял голову.       ― Кажется, ее звали… Джульетта? ― припомнив некоторые факты из личной жизни композитора, Куруми воспроизвела в памяти и другие. ― Она упоминалась в его биографии как графиня и жена австрийского композитора. Но если до этого она была ученицей самого Бетховена, то…       ― Верно. Когда дело касалось музыки, он становился скупым на сантименты человеком, ― Акио вновь направился через всю гостиную, листая книгу. ― Предложив ей уроки, он все равно проявлял к ней чрезмерно учительскую строгость. Стоило ей сделать ошибку, на пол летело всё и не только ноты. Но несмотря на его нрав, Джульетта продолжала у него учиться. До определенного момента.       ― До ее встречи с графом?       ― Да. Узнав о том, что у нее роман с молодым восемнадцатилетним музыкантом, он впал в ярость. Но что еще было хуже, она считала своего возлюбленного гением, о чем осмелилась сказать Бетховену в лицо. И в тот момент оскорбленный этим признанием, он прогнал ее и попросил больше не ходить на его уроки.       ― Кажется, ему было непросто смириться с тем, что…       ― Она оскорбила его, похвалив человека, которого он считал дилетантом? ― Акио усмехнулся, после чего задумчиво кивнул и перелистнул страницу. ― Несомненно. Ее избранник отличался разве что чрезмерной посредственностью и простотой. Считать его гениальным было крайне глупо и неуважительно по отношению к музыке.       Акио прошелся взглядом по новой странице, вспоминая главу, которую читал не так давно. И пока он искал нужный ему момент, Куруми уже мысленно успела осудить эту девушку за то, что та позволила себе подобную дерзость. Мало того, что сам по себе Бетховен не мог даже сравниваться с любым маэстро того времени, он еще и написал часть своих шедевров будучи глухим. И с детства зная об этом, Куруми всегда ставила его выше всех остальных как пример того, какой неповторимой и бескрайней силой воли может обладать композитор.       ― Но несмотря на то, что после их ссоры Джульетта вышла замуж, Бетховен не смог ее забыть, ― продолжив свой рассказ, Акио подошел к Куруми. ― Он начал встречаться с другими женщинами, но чем больше проходило времени, тем сильнее его поглощала боль от безответной любви. Это письмо, которое он написал ей перед смертью, но так и не успел его отправить.       Мужчина протянул раскрытую книгу ученице, которая уже с интересом принялась читать отрывок из того самого письма. И наполненные отчаянным сожалением строчки едва не вызвали в ней недоумение. Талантливый человек, который прославился на весь мир не только своими музыкальными произведениями, но и скверным характером, оказался чутким и очень чувствительным. За строгим и суровым выражением лица, с которым нередко изображали Бетховена, скрывалась его пылкая и непогасшая любовь к девушке, сердце которой принадлежало другому. И задумавшись над этим, Куруми не смогла сдержать своего искреннего девичьего недоумения:       ― Но ведь с самого начала она просто хотела проводить время с ним, поэтому и согласилась на уроки, ― закончив чтение письма, Куруми подняла взгляд на Акио. ― И на тот момент с австрийским музыкантом ее ничего не связывало. Почему Бетховен даже не попытался…       ― Он вряд ли мог что-то исправить.       ― Разве? Ведь он ее так сильно любил. Но прогнав ее в первый раз, спустя несколько лет он поступил так же, когда она пришла к нему.       ― Ты ведь прекрасно понимаешь, что на самом деле не все так просто? ― заметив в ее глазах мелькнувшее возражение, Акио понял, что оказался прав. ― Говорят, что обманутая и брошенная женщина опасна и порой жестока. Однако влюбленный и отвергнутый мужчина опасен не меньше.       Задержав взгляд на лице учителя, который говорил осторожно, но слишком внушительно, Куруми уловила главный смысл его слов. Взвесив все имеющиеся факты, которые было не особо приятно принимать, она все-таки с ним согласилась. И когда заметил, что она больше не намерена ему возражать, Акио решил закончить:       ― Пусть и на эмоциях, но прогнав девушку, которая не ответила ему взаимностью, он поступил правильно.       Когда обсуждение личной жизни одного из великих композиторов было окончено, они вернулись к занятию. Получив одобрение учителя на итоговый вариант своего произведения, Куруми сделала пометки в нотах. Так как все еще не хватало одной промежуточной части, которая необходима в середине композиции, Акио обозначил это как задание. И благодаря тому, что все еще пребывала в нужном настроении, Сенджу уже мысленно перебирала варианты мотивов, которыми объединит начало и конец.       Попрощавшись с Акио, Куруми прошла через двор его дома и сразу же наткнулась на приятный теплый вечер. Очередной день подходил к концу, а уходящее солнце отчаянно заливало город золотисто-красными лучами. Впервые за последнее время увидев городской пейзаж не таким серым и невзрачным, как раньше, она нашла его красочным и живым. В воздухе витало довольно приятное и даже романтическое настроение, от которого Куруми даже не сразу заметила, что все еще стоит. Невольно остановившись на тротуаре и задержав взгляд на бескрайнем вечернем небе, она уже не испытывала того недовольства, с которым жила последние пару недель. Окружающий мир, как и мысли о человеке, который смог ее разозлить и даже обидеть, больше не казались ей раздражающими. И задумавшись о причинах того, что теперь чувствует себя совершенно иначе, Куруми вспомнила прошедшую репетицию и опустила взгляд на свои руки. Если до этого она могла смотреть на них лишь с осуждением и требованием, то сейчас ей даже захотелось их похвалить.       ― Оказывается, мы неплохо с вами постарались, ― тихо протянула девушка, обращаясь к своим пальцам. ― Особенно вы двое… то есть четверо.       ― Куруми?       Услышав знакомый мужской голос, который раздался со стороны, она повернулась. И увидев человека, который уже шел ей навстречу, Куруми не сдержала искреннего удивления, так как встретиться с ним на улице она ожидала меньше всего.