Группа поддержки "Выживших"

      Пальцы хватают измятый подол, как корни дерева, не поддающиеся послушанию, дрожащие и огрубевшие одновременно. Волосы, растрёпанные от ветра, скрывают лицо. Ничего не видно, кроме чёрного-чёрного материала платья в чём-то липком, это, должно быть, всё та же кровь, стекающая из раненой ладони. Холодный воздух становится успокоительным для физической боли, очень жаль, что душу не залечишь перепадом температур.       — Почему я не умерла? Зачем я здесь? Для чего я живу? — шепчет она, не осознавая, что это всё вслух, несколько раз подряд пытается подняться и дышит с болью, как если бы рядом с лёгкими разрасталась опухоль.       Малфой подаёт руку, должно быть, хочет помочь, это в его стиле, вначале столкнуть с обрыва, а потом подбирать останки. Она ничего не видит до тех самых пор, пока крепкие пальцы не вцепляются в продрогшие плечи и не заставляют подняться, из его рук что-то белое падает на снег. Хочется заговорить, но получается, как у выброшенной на лёд рыбы, беззвучная мольба. Ей бы воздуха. Ледяные руки пытаются порвать ткань на воротнике платья, и как только слышится треск материала, а горло овевает холод, девушка начинает кашлять, как безумная. Воздух и столь желанная свобода возвращают возможность дышать.       Она толкает Малфоя онемелыми ладонями в грудь, и тот послушно отступает всего на пару сантиметров, которых становится достаточно, чтобы быть ещё более свободной. Её взгляд медленно скользит вниз, фокусируясь на двух вымокших бумажках с секретами, лежащих у их ног. Совершенно точно бумага пропахла алкоголем, так же, как и руки Малфоя, принёсшего их сюда. До сих пор память хранит то чувство, когда его пальцы держали на себе её запах, её запретное желание быть с ним, впустить его в себя. Пока она пытается согнуть израненные в кровь колени, Малфой быстро хватает записки и со злостью пытается развернуть её запечатанный секрет, пальцы начинает ломить от холода, у него долго ничего не получается.       «Этой зимой меня не станет».       Не веря, он перечитывает ещё раз и ещё раз, до тех пор, пока на сетчатке глаза не отпечатывается неровный почерк, ему кажется, закрой он глаза, всё равно пред ним предстанет страшный текст. Когда про смерть говорила Паркинсон, чувства потери не было, но в этом случае всё совершенно по-другому. Значит, он ни на что не способный выскочка, возомнивший, что что-то смыслит в психологии. Этим коротким предложением она унизила его, даже не подозревая об этом. Его серые глаза отрываются от записки, и взгляд медленно поднимается на Гермиону.       — Удивлён? — безэмоционально спрашивает она. - Моя предсмертна записка будет еще короче.       Сердце грохочет от возобновления возможности качать кровь и от вероломства, стоящего напротив. Было запредельно холодно, и при каждой его попытке заговорить, изо рта вырывалось облачко пара, растворяющееся в воздухе. Ей пришлось заставить себя вовсе отказаться от желания смотреть на его губы. Слишком велика вероятность, что она схватит в ладони ком снега и начнёт стирать с его рта прикосновения Паркинсон. Ей было не до ума, что он это сделал первым делом, как выбежал вслед за ней из паба, именно поэтому сейчас кожа на его губах безжалостно обветрена. Наверняка ему даже больно. Пусть.       Прочтённый секрет мог бы и ничего не значить, но только не для Малфоя. Ему хорошо известны эти поэтические увёртки про оставление мира, познание себя и желание уединиться. Внутри становится гораздо холоднее, сплошное обморожение.       — Ты… — как же дико сложно найти подходящие слова, у него ничего не получается. — То есть как? Ты убьёшь себя после, после… ты не сможешь, — его голос скрипит, каждое следующее слово даётся ему с огромной болью. — Грейнджер.       — А почему ты решил, что это будет делом моих рук?       В её глазах ему открылся мир, который Малфой предпочитал не замечать. Девушка, стоящая перед ним, была мрачной и несчастливой, всё это предалось и ему. Какая-то сверхъестественная сила заставила потянуться к ней в желании взять за руку, но Грейнджер стояла, как каменная, вцепившись пальцами в юбку. Она выглядела по-особенному раненой в этом порванной чёрном платье. Бледные руки её перестали дрожать, а шея перестала выглядеть покорной. Она держала голову ровно, даже грациозно, длинные волосы спадали ей на лицо, красивое своими привычными чертами, но было что-то пугающе жестокое в её привлекательности этим вечером.       — Что это значит? — говорит он тихо.       — Это дело времени, Малфой. Времени и тебя.       — Меня?       — Тебя, — её лицо уродуется, искажается в неестественную улыбку, переходящую в нехороший хохот. — Делаешь вид, что не понимаешь, издеваешься.       Она пытается кусать губы, чтобы заглушить дурацкий смех, у неё это не совсем получается, выглядит, как скрываемые рыдания.       — Грейнджер, — он слышит шаги, раздающиеся позади, но не оборачивается.       Кто бы ни шёл за ними, хруст снега затихает за несколько метров до цели. Как только она хочет разглядеть в темноте улицы, кто их преследует, Гермиона чувствует, как на солнечное сплетенье кладётся рука Малфоя, мягко и тепло, как никогда прежде. Успокаивающий жест, слишком доверительный для них обоих.       Его рука на моём теле, когда за нами наблюдают…       И если бы не тьма вокруг, скрывающая интимное действие, это было бы сравни того, что он касается её между ног, к примеру, у всех на глазах. Её тело отреагировало жаркой волной, из ниоткуда появилось бешеное желание забрать его руку себе под кости, чтобы она навсегда осталась с ней. Вросла. Переплелась с её органами и вырвала лёгкие.       — Малфой, — шаг ему навстречу, ближе больше некуда.       — Да? — шаг назад. Теперь они вступили под свет одного из трёх фонарей. Освещающих длинную череду домов.       — Гори в аду.       Её глаза внезапно расширяются, она видит то, чего не может видеть Малфой, кто-то стоит за его спиной. Единственное желание всего организма — сбежать, но он хватает её за руку, останавливая. Получается что-то вроде танца, пока Драко против её собственной воли заставляет встать на прежнее место, ведя молчаливую борьбу. Карие глаза смотрят на него, позади него и опять на него, и, когда он хочет обернуться, её рука ударяет Малфоя по бледной щеке. Агрессивно. Так что всю голову сводит болью.       Прежде чем ему удаётся спросить зачем, он уже хватает её за шею и поднимает, так что чёрные лакированные туфли только носками достают до асфальта. Его кто-то окликает, он не слышит. В голове гул, будто на них несётся состав на огромной скорости, глаза слепит. Она не сопротивляется, даже не обхватывает руку, в её лице читается боль, но не испуг, хотя он этого не видит, ему ничего не удаётся разглядеть, глаза заслоняет черная пелена.       Убей её, ты должен её убить.       Его лицо искажается гримасой боли, морщины на лбу становятся глубокими, очерчивая лоб, носовые складки, глаза, он будто стареет лет на десять и всё в несколько секунд. Сквозь подошву ботинок его стопы холодеют от проникшего в стельки снега. Внутри происходит щелчок, словно кто-то свыше переключил полярности.       Это она специально, это она пытается доказать свою правоту. Вывести меня при всех. Сука.       Он щурится, так что глаза почти закрываются, его рука расслабляется и отпускает её. Сжимая уже пустой воздух. Шея его дёргается в сторону и раздаётся хруст позвонков. Он снова в сознании, он снова всё контролирует. Он не убьёт ее. Ему много от кого предстоит избавиться, пусть встаёт в очередь.       — Ради этой херни ты целовалась с Симусом?! — ядовито шепчет он и растаптывает бумажку по снегу. А она молчит, смотрит на него испытующе, не говорит ни слова и не шевелится.       Что, что же тебе нужно? Не смотри так. Я не могу. Не упрекай меня, Грейнджер…       Когда он собирается выбросить вторую бумажку со своим секретом, она хватает его за руку и пытается разжать его пальцы.       — Ты не смеешь выбирать, что мне делать, Малфой. Ты больше мне никто. Я тебе никто.       Ей удаётся справиться с его крепко сжатыми в кулак пальцами, даже не подозревая, насколько ему приятно, когда она проводит руками по его твёрдым костяшкам, выхватывая мокрую бумажку и пряча её под манжетку рукава. Кровь с её руки стекает до локтя, пока она проводит эти бесхитростные манипуляции, ему хочется провести языком вдоль её ладони, ему хочется всё и сразу, но она не смотрит на него, она поправляет волосы и глубоко выдыхает, как от самой тяжёлой пытки. А затем нервически хватается за материал платья, сжимая и разжимая его.       Она ненавидит меня. Ненавидит и хочет быть с другими мужчинами. Я не контролирую её. Она может уйти от меня и рассказать кому угодно о моей проблеме. Предаст, она обязательно меня предаст.       — Ошибочка, — сдавленно говорит он. — Никаких больше… Ты всегда была мне никем.       — Как замечательно, что мы это уяснили, — она перестаёт теребить подол платья, отшвыривая его и резко проводя вдоль чёрного материала, похрустывающего от холода. Будто это поможет ей согреться и привести себя в порядок. — При всех.       Малфой каменеет, он всей кожей чувствует взгляд в спину, сколько там человек? Все пришли посмотреть на их спектакль или кто-то решил проявить ум, столь редкое качество для окружающих его людей?       — Здесь только я, — спокойно сказал Забини, словно прочитав его мысли. — И ещё подозреваю, что Полумна за нами следит.       — Оставьте меня, уходите, — голос слабеет до хрипа, последние силы ушли сквозь землю и снег. — Оба. Малфой… пожалуйста.       Его тело было оледенелым, Господи, даже его гневный взгляд был до отвратительности замораживающим. И он решает не слышать её просьбы, в голове собственные мысли мешают сосредоточиться на чём-то постороннем.       Не спрашивай. Заткнись. Кому это важно? Блять, всё равно, мне важно знать!       — Тебе понравилось быть с ним? — внезапно желания и мысли его стали кровожадными.       На глаза Грейнджер навернулись слёзы, которые собрались у ресниц и медленно скатились на щёки. Алкоголь выветрился, постыдность произошедшего сдавила горло. Закрыв глаза, она отвернулась от него.       Ему нужно было её успокоить, как положено практикующему сотруднику пансиона для самоубийц, быть внимательным к столь хрупким потребностям, но это не его метод. Внутри боролись два чувства: ненависть, убивающая разум, и крошечный порыв взять всё под контроль, вернуться в паб и проводить всех собственноручно в комнаты пансиона.       — Какой ответ хочешь услышать ты, а какой твоя метка?       — Гермиона… — его голос звучит так, будто она предмет, возникший из ниоткуда, благодаря невиданной ему прежде магии. Девушка, стоящая перед ним, не имеет права говорить такое, необходимо это прекратить, но вначале его интересует ответ.       — Да, чёрт возьми, да! — взрывается она. — И знаешь почему? Потому что я не ожидала, что он в любой момент всадит мне нож в бок или в лёгкое! Ясно!       — Тварь, — рявкает он, обрывая её рыдания. Вот его метод, быть ублюдком и конченым козлом.       Ярость поглощает Малфоя. Пальцы его вонзаются ей в плечи и сжимаются до тех пор, пока Грейнджер не начинает скулить от боли, и тогда он собирает последние части раздолбанного равновесия и прячет руки в карманы. Карие глаза смотрят на него сквозь слёзы, он не может сосредоточиться, как же его раздражает её жалкий вид.       Ты пахнешь им, ты пропитана чужим возбуждением. Ты мне противна, Грейнджер! Тебя нужно вымыть!       — Да, да и тысячу раз да. Ты прав! Тогда оставь меня к чёртовой матери, зачем ты побежал за тварью, зачем тратишь своё время? — на её крик он открывает рот, силясь что-то сказать, а затем, не найдя в голове ответа, закрывает его. — А я тебе скажу зачем! Ты боишься, что я кому-то расскажу о твоих наклонностях. Ты боялся с самого вечера, как мы вышли из пансиона. Ты боишься меня Малфой, даже больше, чем себя.       — Ты считаешь, что я думаю о тебе двадцать четыре часа в сутки?       Огонь гнева в сердце выжигает все органы, она еле стоит на ногах.       — Мне… мне… — мямлит она       Он хотел её вытащить из состояния затравленной, уличившей в измене мужчину женщины, которым он для неё не является, просто не может являться по всем правилам реальности. Ему хотелось ударить её по голове снежной глыбой, чтобы стереть свидетельства последних двенадцати часов. Резко зажмурившись, борясь с голосами в голове и резкой болью в руке, на которой жгла метка, он открыл глаза, в надежде, что желание убивать осталось в темноте сознания.       — Ты веришь, что я не забываю о тебе, как только ты выполняешь часть нашего уговора? — что-то странное, схожее с пьянящей весёлостью играет в его голосе. В его планах не было ломать её, не сейчас, не на улице, но слова лились сами собой, если удастся подавить её самоуверенность в том, что она что-то значит для него, только тогда он получит шанс увести её в тёплое помещение и успокоить. О том, что он медленно топит её, он подумает потом.       Грейнджер перевела униженный, пристыжённый взгляд на Забини, но он не ушёл, он стоял и слушал всё — от и до. Она захотела убить его. И убила бы. Будь у неё хоть сколько-нибудь сил сделать хотя бы шаг.       — Может, тебе и плевать, что творится у меня внутри. Я недостаточно больна, чтобы тебе хотелось изучать меня, разрезать мою голову и смотреть, что творится в мыслях, как ты любишь делать с остальными. Почему? Может быть, ты боишься прочесть в этих мыслях что-то о себе? — она пытается расправить плечи, стоя ровно. — Должно быть, в те моменты, когда тебе приходилось оттирать мою кровь в своей спальне, ты становился способным на то, чтобы подумать о том, какого мне терпеть тебя, быть с тобой, испытывая по сути одно желание — освободиться и не стать погубленной своими друзьями, тобой, собой. Поздравляю, Малфой, ты выиграл, — хрипло заканчивает она.       В его глазах на миг появляется какая-то особая внимательность, сменившаяся нерешительностью. Он пытался вспомнить, что необходимо говорить в таких случаях женщинам, но опыт его был невелик в плане разговоров о серьёзных отношениях, он не сумел сказать ей о своём страхе за её состояние. Ведь она могла уничтожить его одним словом, что он убийца и не должен беспокоиться за то, чья судьба и так предопределена. И если она играючи притворялась в своём чувстве ревности и симпатии перед ним, если он повёлся на её игру… Он боялся, что случится после. Он может сделать ей слишком больно, до смерти больно. Так что она потом сможет играть лишь мёртвую.       — Малфой, Грейнджер, вы умрёте от обморожения. Серьёзно, — не выдержав затянувшегося молчания, Забини решается встрять со своей помощью, а когда хочет подойти, Малфой, не оборачиваясь, останавливает его толчком локтя, попадая ему прямо в живот.       — Заткнись, Забини, если тебе нравится наблюдать за пациенткой, являющейся моим главным разочарованием, пожалуйста, — он злобно смотрит на Грейнджер и даже не пытается быть вежливым.       Её губы начинают синеть, а тело дрожит. Она крепко закрывает глаза, стараясь сжиться с той болью, которую приносят его слова. Ещё никогда прежде он не позволял себе унижать её при других, так откровенно, так безжалостно. Ради него она пошла на такие вещи, за которые ненавидит себя всем своим существом, и её широко открывшиеся глаза сказали всё за неё. Малфою захотелось схватить все слова, оставшиеся в воздухе, и запихать их себе обратно в рот, так чтобы прорвать глотку и харкать кровью на снег, пока не умрёт. На коленях. У её ног.       — Я бы никогда не поцеловал её, ты довела меня. Ты заставила меня сделать то, отчего меня выворачивает, — говорит он, ничего не отрицая о её рассказе про спальню, он мог бы с лёгкостью сказать Забини, что она двинутая, всё лжёт, но не стал.       Забини, видимо ожидающий опровержения словам Грейнджер, вдруг на мгновение удивляется, но вскоре его лицо становится таким же непроницаемым как прежде, он уже успел отдышаться после удара и, кажется, не собирался оставлять их наедине. Чего он боялся? Скорее не того, что Малфой сделает что-нибудь с Грейнджер, а последствия этого действия для Малфоя.       — Можешь не лгать, я всё видела, Малфой! Ты сам мне рассказывал! Ты любил её, ты хотел, чтобы она стала матерью твоих детей! Такое не проходит, такое, у нормальных людей это… — боль сдавила горло, она ненавидела себя за тон ревности, который почему-то затмил мысль об освобождении, о договоре, в данный момент она забыла, что между ними всего лишь клочок несуществующей бумаги с двойной подписью. Его верхняя, красивая и властная, и её, где-то внизу, мелким шрифтом. Без права на отказ.       — Я… — он только хотел придумать едкий ответ, а она уже прошла мимо него, даже не взглянув. — Грейнджер!       Не обращая внимания, она шагает, несмотря на свою притупленную боль, прилагая огромные усилия, чтобы не упасть. Миновав пробег в один из домов, Гермиона замечает Полумну, с сочувствием смотревшую на неё. Забини был прав, должно быть, бывшая подруга караулит своего долбанутого на всю голову дружка. С неё хватит. Она больше никому не верит, даже себе. Хотя в себя веры у неё давно уж не было.       — Куда ты, идиотка! — он стоит на месте, сейчас он не такой сильный, как она, у него не получается ступить и шага. — Я… Грейнджер, я…       Пристальным взглядом он прожигает дыру в затылке Грейнджер, шагая за ней след в след, по растаявшему снегу.       Он оказался заполнен своими страхами, желанием быть с ней, над ней, в ней. Он был до краёв. Как скрыть полный стакан от посторонних, если ему хочется кричать и он кричал, молча кричал, в своей голове он орал?       Какого чёрта всё это?       — Ты нужна мне!       И последующие её шаги заменяются попыткой устоять на месте, лёгкие разрывает холодный глубокий вдох. Полумна, идущая к ней, кажется, тоже чувствует эту боль, вибрирующую повсюду.       Гермиона не в силах развернуться. Только слегка оборачивается и видит, что Забини смотрит на Малфоя так, будто тот вытащил свои глазные яблоки из глазниц и швырнул их ей в спину. Малфой как-то странно с болезненной гримасой изучает её лицо, стараясь прочитать реакцию.       — Зачем?! Зачем ты это сказал!       Она была совершенно беспомощной, выкинутой за борт, будто Боинг приземлился неудачно и все долетели, оставшись в живых, а её и ещё пару пассажиров выкинуло сквозь запасной выход. Вопрос «за что» стоял в её глазах, он же предпочёл быть слепым ко всему.       Он готов был скорее умереть, чем признаться в сказанном повторно. Объяснять было нечего, он ничего подобного не чувствовал. Уже не чувствовал, потому что кровь с жадностью начала проникать в охладевшее сердце и он уже чётко видел, как вернёт её в пансион и добьётся, чтобы она захлебнулась в раковине.

***

      — Это безумие!       — Это реалии, господин Малфой.       Мужчина в чёрном костюме, возвышающийся над Драко, смотрел ему в висок, выжигая мозги.       — Покажите мне, — его голос готов сорваться в любую секунду, он сам убийственно спокоен, хочется покончить со всем этим.       — Я не думаю, что вы готовы…       — Покажите.       Глаза в глаза, уверенное безразличие Малфоя и пугливая неуверенность старого знакомого. Дрожащий мужчина был другом Люциуса, оттого подобная встреча становилась всё более неуместной и напряжённой.       Костлявая рука вытаскивает из кармана измятый крафтовый конверт.       — Уверены?       Малфой хватается за противоположную сторону конверта, притягивая мужчину к себе, тот почти падает, кажется, что конверт приклеился к его пальцам. Драко начинает раздражать всё происходящее. Если он пришёл не за этим, чтобы показать материалы, тогда зачем?       — Чёрт возьми! Вы можете взять себя в руки, хотя бы попытаться, что я могу там увидеть…       Из гневно разорванного конверта на пол падают несколько фотографий, но большая часть остаётся у Малфоя в руках и как только ему удаётся в тёмном освещении разглядеть изображавшихся на них людей, его пальцы непроизвольно сжимают фотоматериал ещё сильнее, будто боясь, что изображённые изувеченные мертвецы на снимках смогут выбраться в его комнату и начать изрыгать свою кровь ему на ботинки.       — Мне нужно помыть руки, — швырнув фотографии на деревянный стул, он спокойно выходит из комнаты, но стоит двери за ним захлопнуться, он как помешанный несётся наперегонки со своей тенью в ванную комнату, включает воду в раковине и топит руки в кипятке.       Мёртвые. Мёртвые люди. Отрезанные руки, сдёрнутые куски кожи. Чёрные. Чёрные метки. Им всем что-то от него нужно: Паркинсон, соседям по огромному особняку, Филиусу, ждущему его через три лестничных проёма в его комнате, всем.       — Ну почему я? — удар горячими руками по дну раковине, так что всплески воды летят на брюки и в лицо. — Почему вы думаете, что я способен всё это вынести. Мама… ты же знаешь, что я не смогу. Я ничего не контролирую, я не хочу стать тем, кого они хотят видеть.

***

      В пансион все возвращались молча. Люди, идущие впереди Малфоя, больше напоминали похоронную процессию. Без особых усилий он собрал своих подопечных у паба и, не стараясь распинаться в объяснениях, приказным тоном объявил о том, что им пора вернуться. Если кому-то и было под силу возразить, то никто даже не стал пытаться. Выглядел при этом Малфой весь красным от холода, губы его, плотно сжатые, выражали остервенение, никому и в голову не смогло прийти сказать слово против. Таким его приходилось видеть только Грейнджер, поэтому неподготовленные испытывали подавленное чувство покорности.       Гермиона шла последней, Полумна остановилась, пытаясь взять её за руку, но девушка посмотрела на неё, как на главного предателя в своей жизни, и, вспыхнув от гнева, оттолкнула тянущиеся к ней бледные пальцы. Тогда Лавгуд начала быстро что-то шептать ей на ухо, Малфою не удалось конкретно услышать, о чём говорила блондинка, до него донеслось лишь: опасно, срочно нужна помощь, прощение.       Дослушав до конца, Гермиона откинула голову назад, всматриваясь в звёздное нёбо, и выдохнула через рот, стараясь сдержать новый поток слёз, теперь она в этом почти мастер. Малфой удивился тому, с какой лёгкостью может прочесть её чувства по одному лишь взгляду в спину.       — Ему жаль, — уже громче сказала Полумна. — Он уже сожалеет, Гермиона…       Не дослушав подругу, она слегка оборачивается через плечо, чтобы посмотреть ему в лицо, Малфой ничем не выдал своего дискомфорта и не изменил прямого направления взгляда конкретно в её спину. Только весь облик его, всё лицо, освещённое Люмосом от палочки, приобрело неизменную твёрдость мёртвого, и выражение это нисколько не изменилось при виде убитого взгляда Грейнджер. Подходя к пансиону, он нагнал их с Полумной и, повернув к ним голову, всё с тем же выражением обратился к остановившимся.       — Пожалуйста, все разойдитесь по своим комнатам, завтра у нас выходной.       Спокойно дождавшись, когда идущие впереди пропустят его к воротам пансиона, он сделал то, отчего Грейнджер почти стошнило: придержал ей дверь, да так бережно и нараспашку, что выглядело это скорее комично, чем заботливо.       — Все кроме Грейнджер, — сквозь мягкую, поскудную улыбку проворковала Паркинсон и, проведя Малфою рукой по плечу, стряхивая несуществующий снег с его пальто, довольная собой, она поспешила выйти за ворота пансиона (переступать порог ей строго запретил Малфой ещё при первой их встрече).       — Да, — ответил он всем и никому одновременно, — у всех, кроме Грейнджер, завтра выходной, наша знакомая права.       Провожая Паркинсон взглядами, уставшие и выпившие воспитанники пансиона заходили внутрь, придерживая друг перед другом двери, по невидимой причине им не хотелось оставаться вне стен некогда нелюбимого здания. Грейнджер последовала на лестницу вместе со всеми, пока взгляд Малфоя не пригвоздил её туфли к лестничному проёму.       Малфой быстро поднялся к ней, ограждая от проходивших людей, чтобы её не толкнули и, дождавшись когда все разойдутся по комнатам, оторвал свой взгляд от её лица, осматриваясь.       — Зачем при всех? — она глядела него, физически ощущая свою приниженность, и больше ничего не смогла сказать.       — Никогда, — он хотел схватить её за руку и будто сам, удивившись этому, заставил себя передумать, — никогда больше так не делай. Если тебя тешит моя ревность, то она лишь в твоей голове. Мне нужно одно — чистая ты.       Бледный, с подрагивающими от напряжения руками, он стоял ниже её на несколько ступенек, хотя это не мешало ему возвыситься над ней, в моральном смысле. Им обоим прекрасно известно, Малфой марает её единолично и эту грязь уже ничем не смыть.       — Если я не напишу на тебя записку о ненадлежащем поведении, остальные могут заподозрить мою излишнюю доброту к тебе, — говорил он тихим шёпотом, — этого нельзя допустить.       — Твою… — её голова опускалась всё ниже, с каждым его словом, и Гермиона, всем телом сгибаясь, готова была упасть с лестницы, если бы не он, стоящий перед ней, — доброту?       Вины она не чувствовала, ей хотелось одного, чтобы он прекратил лицемерить хотя бы перед самим собой. О какой доброте может идти речь? Это слово с ним никогда не соприкасалось. Она понимала, что от неё требуется всего лишь вернуть всё в обычное положение, быть с ним несколько раз в неделю наедине, проходить лечение и никогда больше не позволять ничего чувствовать. Всё бы это сработало, если бы не одно «но»: между ними теперь стоит её унижение и ничего больше.       Озлобленность, смешанная со страстным желанием столкнуть его с лестницы, она жертва, готовая защищаться любой ценой, даже если придётся тащить его вниз вместе с собой, насмерть, так она и хватает его за воротник пальто. А потом замирает и не шевелится.       — Что мне сделать? — говорит она с оттенком холодного отчаяния на лице.       Он смотрит на свою жертву подобно убийце и касается руками её талии, как убийца.       — Проси прощения, — тихо говорит он.       Прости. Прости. Она не может даже заставить себя в мыслях вложить это слово в предложение. Что толку в её просьбе? Ещё одна насмешка. А он? Он никогда не попросит прощения за себя. Ей плевать. Всё, что в нём есть, это предательство. Сейчас она хочет стереть Паркинсон с его губ, стереть из себя всё, что было за этот вечер, оказаться в своей или его спальне и уничтожить.       — Проси, — говорит он.       Его глаза, губы, руки. Он повсюду, неуловимо. В ней, в крови, под кожей, в костях.       Лампы погасли, и Малфою пришлось топнуть ногой, чтобы возобновить освещение. Они стояли не двигаясь слишком долго, дом решил, что здесь никого нет. Вернувшись в привычную обстановку пансиона, она почувствовала пустоту в своих лёгких, изо всех сил стараясь обрести способность расходовать воздух равномерно. Нахождение в привычном месте, на лестнице, где они встречаются почти каждый день, в этом здании, хранящем в себе тайны их близости. И то, как он, выходя отсюда, уже забудет о её существовании буквально за считаные минуты, а если ещё хуже — уйдёт к чужой женщине. Всё это заставило её изнывать от боли.       Он же думал о том, сможет ли сосредоточиться на её наказании… что можно придумать? Написать свою родословную и разобрать, были ли в её семье самоубийцы издевательства ради или провести сеанс гипноза? Как он мог думать, если она так близко, и вина за свой эгоизм давит на него?       Если я буду думать обо всех её отвратительных чертах характера по отдельности, может быть, тогда она не сможет смести прочь все мои попытки обвинять её своим реальным взглядом, стараясь сокрушительно и зря.       Её глаза смотрели слишком глубоко, они отвечали на его взгляд, в котором было одно желание остаться с ней наедине этой ночью. Её язык облизал бледно-розовые губы. Серое пальто почти спало с плеч, обнажая белую гладкую шею в порванном вороте платья, и он, представляя, как проведёт её в свою комнату, застыл. Представляя, как испробует её, спускаясь губами вниз по горлу, исследуя каждый сантиметр раненой кожи, хранившей на себе борозды в виде размытой гематомы удушья от его пальцев, расстегнёт замок её платья и спустит его вниз, чтобы коснутся её там… Губами, меджу ног…       — Рабочий день окончен.       Он щурится, стараясь уцепиться за цепочку мыслей в её от алкоголя поглупевшей голове.       — Считай, ты мои сверхурочные.       Его взгляд скользит по стене, с их тенью, Грейнджер мастер уничтожить его желание быть с ней, возбуждение уходит почти бесследно.       — В любой момент, — чувствуя, что потеряла власть над ним, она шепчет ему в ухо, обжигая губы о его холодную кожу. — Ты сможешь уйти отсюда, перестать думать о своих больных, начать общаться, с кем пожелаешь, — он хочет взглянуть ей в глаза, но ему слишком приятно, как воздухом она ласкает мочку уха. — У меня нет ничего, Малфой, и ты прекрасно это знаешь. Ни семьи, ни друзей, ни дома.       — У тебя есть пансион, он твой дом, — медленно поворачивая голову, он слегка отстраняется, чтобы не касаться её кончика носа своим.       Она издаёт хмыканье, похожее на издевательский смешок, и вглядывается в его глаза.       — Я бы никогда не позволила себе быть с тобой, если бы мне было куда уйти, — её тон был мягкими, даже если она хотела его оскорбить, он этого не заметил, упиваясь своим превосходством. — Если бы у меня был дом.       Выкинув все мысли из головы, она прижимается губами к его губам. Вероятно, удивлённый её неожиданным желанием, он пытается отстраниться, но позади лишь ступеньки. На мгновение Грейнджер кажется, что план с убийством сработал бы, но он уже обнимает её одной рукой, а второй держится за перила, обхватывая девушку слишком крепко, как если бы был уверен, что если упадёт вниз с лестницы, то прихватит с собой компаньонку.       — Не переношу чужие прикосновения на тебе, — он старался, чтобы его слова звучали не как обвинение, но чувствовал по её напряжённому дыханию, что ему это не под силу.       — Обещай, — её пальцы запутались в его светлых волосах, нежные и прохладные, она точно знала, как этим невинными касаниями доставить мурашки его телу. — Обещай, что наказание будет оправданным, что это не месть за Симуса, а лишь прямой выговор за несоблюдение установленных правил в виде побега.       Он уже её не слушал, он уже как несколько секунд стоял абсолютно глухим. Дождавшись, когда её рот перестанет говорить, прошептал в её губы, чтобы она прекратила решать, что ему делать. Если она ещё раз испортит его желание быть с ней, то он уйдёт, оставив её на лестнице одну.       И тогда, воспользовавшись его приоткрытым ртом, она поцеловала его, прижавшись своими губами к его губам и он, не упуская эту возможность, скользнул внутрь языком. Неизбежно этот вкус возбуждает в ней обрывки воспоминаний, как бы она ни старалась закрыться, у неё не могло получиться. Сегодня ей это нужно, сегодня ей нужен он, чтобы стереть то пятно страха, остаться одной. Они прижимались друг к другу, испытывая великую вселенскую несправедливость, что на них слишком много одежды. Он разорвал поцелуй только ради того, чтобы извергнуть свои чёрные слова:       — Даже теперь, когда мы дома, меня тошнит от его запаха на тебе.       Она проводит пальцами по его волосам и сжимает их. Ей становится жутко оттого, что он считает домом это гиблое место. И осознав, что он только что сказал, он готов сделать шаг на ступеньку назад, но она его не отпускает. Его тело знобит, ему страшно и почему-то вновь холодно. У него тоже нет дома, у него тоже нет семьи, у него даже нет его самого, потому что с каждым днём всё становится только хуже. Ему жутко. Ему одиноко и очень пугающе страшно.       — Ты не сорвался этим вечером, — она мягко обнимает его и шепчет в плечо промокшего пальто. — Ты справился, на глазах не только у меня, но и у Забини.       Ему становится не по себе, не она должна была его утешать, а наоборот. Лестница под ним обязана проломиться и исключить его из пансиона за несоблюдение субординации, но он был слишком эгоистичным и позволил Грейнджер успокаивать себя и их обоих.       Она вытерла ему губы пальцами, поправила ворот его пальто, всё это мягко, привычным движением, будто причастна к его жизни гораздо крепче, чем оба догадывались. Ему должно было быть комфортно от её беспокойства и того, что на губах стёрт вкус её слюны. Но он смотрел на неё так, будто она через их поцелуй переслала ему тараканов в рот. Он не мог объяснить каким образом предчувствие от её весёлого взгляда вызвало в нём совершенно противоположные эмоции.       — Я говорила с Макгонагалл, ты можешь себе представить, ко мне заходил Гарри, — сказала она сквозь еле заметную полуулыбку. — Он хотел увидеть меня!       Малфой изучает взглядом её кулон. Сердце пропускает удар.       — В тот самый момент мы были с тобой в городе, и он не смог меня застать, но я уверена, он вернётся ещё раз обязательно. Что, если он захотел исправиться, вернуть нашу дружбу, мне сейчас это так необходимо, Малфой, я смогу быть хоть немного прежней. Ты рад за меня? Скажи, ты рад, мне кажется, это позволит нам с тобой, это позволит мне…       Он по-прежнему смотрит на светящийся кулон.       — Малфой, — она пытается заглянуть ему в лицо, но у неё не получается и её руки, мягко держащие его за плечи, резко опускаются. — Ты… ты знал, что он искал меня? Ты знал, что он приедет заранее и специально увёл меня из пансиона? — её голос задрожал, а улыбка, озарявшая лицо, растаяла. — Малфой…       Он опускает голову.       Он. Смотрит вниз. Господи.       Он знал.       Она чувствовала себя, как несколько преданных женщин одновременно.