Группа поддержки "Выживших"

      Три часа он лежал без сна, ворочаясь с бока на бок, борясь с простынёй, облепившей тело сквозь белую футболку. Сердце грохотало, будто он испытывал сильнейший приток адреналина, лёжа на спине и наблюдая за бегающим по потолку светом от луны. Перед сном ему запомнилась лишь тянущая боль в руке, протекающая вдоль всего запястья и отдающая в плечо.       Сознание ускользает по длинной спирали, он оказывается в вихре песка, проваливается, попадая в бесконечное падение, погружающее в полудрёму. Перед ним образуются предметы, люди, материи. Его комната начинает оживать, в полутора метрах от него на столе сидит незнакомец, с вырванными руками по самые запястья, этот человек смотрит на свои руки, валяющиеся на полу, пытаясь поддеть их пальцами ног. Только Малфой перестаёт смотреть на отвратительнейшую картину кровавого месива, как весь пол его комнаты становится устлан телами. Из вырванных глазниц покойников течёт чёрная запёкшаяся кровь, а у проголовашки кровати, слегка уцепившись за гнутое железо, стоит мертвец, его голова наклонена в бок, а челюсти разжаты так, что язык выпал наружу, сукровица с разорванного рта капает Малфою на лоб. Драко пытается встать, спасаясь от мерзкого контакта, но у него ничего не получается.       — Я хочу проснуться. — шепчет он.       Тело не поддаётся контролю, глаза застилает смрадно пахнущая жидкость изо рта мертвеца.       — Пожалуйста! — истошный крик вырывается из его побелевших губ. — Я умоляю! Дайте мне проснуться!       Кровать под ним начинает трястись, простыни овевают его тело, завязываясь на запястьях и лодыжках, шею обматывает пододеяльник, а в рот проникает оживший кончик наволочки, добравшийся до глубины глотки. Вместо криков остаётся только истерическое мычание. Он душил мать подушкой, столь изысканное издевательство теперь посылают в его голову, было бы даже комично, но он не мог думать о чём-то, кроме своих мучений.       К его кровати подходят мёртвые родители, несколько самоубийц, которых ему не удалось спасти, и ещё пара жертв его собственных рук, которых он старался не вспоминать… никогда. Они наклоняются над ним, смотрят своими мёртвыми, прозрачно-рыбьими глазами, их тела разложены, в щеках у матери кишат черви. Отец, пытаясь что-то сказать, беспомощно хватается за нижнюю челюсть, норовившую выпасть.       «Убийца. Убийца. Убийца».       Повторяли разложившиеся рты, скандируя, как болельщики во время самой неудачной игры, в которой и победителям, и проигравшим суждено сгинуть.       Больше не пытаясь кричать, в мыслях он подсчитал, что скоро будет утро и удивился тому, что часы на стене показывают 7:00, а вдруг это не сон? А вдруг, к нему в комнату постучатся, чтобы он сказал, какое наказание ждёт нарушившую правила подопечную?       А если в комнату войдёт лично Грейнджер и увидит стоящих у кровати покойных Нарциссу и Люциуса? Это будет конец.       Он чувствует, как его кто-то хватает за плечи и начинает трясти из стороны в сторону, голова больно ударяется о спинку кровати, его недоумевающий взгляд скользит по мертвецам, но к нему никто не прикасается и, как ни странно, кровавая слюна с глаз куда-то исчезает. Остаётся белый-белый потолок и головная боль от удара.       Образы родителей превращаются в мутное подобие, будто в глаза насыпали песок. Зажмурившись, он корчится от головной боли, а открыв глаза, замирает. Над ним нависает Грейнджер. Волосы её заколоты в пучок, чёрная блузка с кружевным воротом кажется ему отвратительно старушечьей, вот и она, вот она реальность. Он будто трижды умер прежде чем увидел явь.       — Малфой. Вы… ты так кричал, что я испугалась и решила, что, — она вся дрожит, даже больше, чем он, — я решила, что тебя необходимо разбудить.       Опустившись у кровати на колени, она поправляет его упавшее на пол одеяло. Он поворачивает голову набок, ничего не отвечая, только смотрит на неё, а скорее сквозь неё, ожидая увидеть в комнате ещё кого-то.       — Вы… — она оборачивается, пытаясь понять, кого он видит, напугавшисьь, что её поймут превратно, если застанут в этой комнате, но дверь заперта, она точно помнит, что захлопнула её, — ты в порядке?       Его рука протирает глаза, и он удивлённо смотрит на свои белые, абсолютно чистые кончики пальцев, не обнаруживая на них следов крови.       — Да что с тобой? — её голос делается напуганным, а он не пытается её успокоить, сказав хотя бы одно слово.       Её мягкие, нежные руки ложатся ему на голову и поглаживающими движениями опускаются к щекам.       — У тебя температура, — она гладит его лоб, скулы, шею. — Ты заболел после вчерашнего переохлаждения. Конечно же, ты заболел.       Найдя логическое объяснение его нездоровому внешнему виду, она сочувствующе улыбается, хотя заготовила для их встречи совершенно другие маски с эмоциями от гнева до ненависти.       Малфой смотрит на её губы. Ему хочется ударить по ним кулаком, какую чушь они произносят? При чём тут простуда, при чём тут грёбаный холод? Неужели она не видит, что он умирает, неужели она не замечает, что он погиб, уже.       — По имени, — шепчет он сухими губами. Она наклоняется чуть ближе, стараясь расслышать. — Называй меня по имени, чтобы я не смог забыть, кто я.       Он переводит взгляд на простынь, на ту сторону, где лежит его рука с меткой, белое волокно испачкано чёрной сукровицей, он обретает способность к движению и подминает испачкавшийся материла под себя, а руку прячет под одеяло. Больше ей в глаза он не смотрит, он изучает свой стол, на котором должен был сидеть мертвец без рук.       — То, что ты сказал мне вчера на улице…       — Извини. Я поставил нас в дурацкое положение.       — Не перебивай, — получается резко, и он удостаивает её нервным взглядом, что даёт ей толчок говорить мягче, — пожалуйста, дай мне договорить… Спасибо, что не побоялся сказать вслух это, ведь всё время между нами была немая условность, что ты нужен мне для спасения, а я вполне заменимая. Спасибо, что дал почувствовать обратное.       На секунду ей начинает казаться, что он совершенно её не слушает, но затем Малфой прикрывает глаза и осторожно кивает в знак согласия, только ей непонятно, с чем именно он согласен из её потока откровенности.       — Если ты не хочешь, чтобы в моей жизни был Гарри, а оставить Паркинсон в своей ты намерен, это нечестно. Значит, мы равноценные эгоисты, не желающие слушать, понимать… Мы не пара, мы не имеем права решать судьбу друг друга.       Она говорила долго, ему казалось, она не заткнётся никогда, если бы он смог встать, то просто вышел бы из комнаты и закрыл её здесь на неделю. Но ему приходилось слушать каждое слово, всё до единого влетало ему в левое ухо. А когда он уже не выдержал, то оборвал её, слегка привстав на локтях, он внимательно посмотрел в её глаза, и она наконец-то заткнулась.       — Я всё решил, скоро ты станешь счастливее, чем сейчас. Скоро ты должна будешь сожалеть, но ничего не поймёшь. А моё чувство вины, моё дражайшее чувство вины, навсегда покинет меня, — он закончил самое длинное предложение за весь момент их встречи, завершив его сардонической улыбкой, застывшей на бледном, потном лице.       У Грейнджер вырвался шумный выдох из лёгких. Она чувствовала, что его мучает нечто более глубокое, чем её мнимая обида, чувствовала всем нутром, что мысли его черны и опасны, но не могла влезть ему в голову, не могла помочь. Ей стало жутко и страшно. Ей хотелось, чтобы её обняли и закрыли от всего мира. Но он этого не сделает, она знала, он так не поступит, ни за что.       — Ты знал, ты всегда знал, я готова на многое, чтобы выйти отсюда. Я готова почти на всё. Именно поэтому ты выбрал меня, не потому, что я тебе нравилась, а потому, что идеально подошла, вот и всё. — Она обхватывает его шею руками и прижимается к нему. Драко не поправит её, не скажет, что она значит для него больше, чем любой другой пациент. Она не смогла смотреть на него в подтверждении своего неоправданного ожидания.       Прильнув с плотно закрытыми глазами, она замерла, ему даже показалась, что она его поцелует, но не поцеловала, а через мгновение отстранилась.       Облизав сухие губы, он хриплым, убитым голосом говорит, что больше не прикоснётся к ней, никогда. И просит, чтобы она оставила его. Грейнджер теряет способность говорить, то, чего так отчаянно ждал Малфой, но её дальнейшее действие удивляет даже его омертвевший организм. Она молчит и только целует его в холодные, сухие губы, смачивая их своими жаркими прикосновениями, нужно и много, очень много, так что его нежилые губы приобретают красный оттенок.       — Я буду с тобой столько, сколько понадобится.       Его жалкий вид вызывает в ней одно желание: расстелиться перед ним и вымолить за что-то прощение и это что-то очень нехорошее, если он так на неё смотрит. Её желание освободиться, выйти из пансиона и не зависеть больше от кого-либо настолько сильное, что она теряет грань между своей возможностью влиять на Драко и тем, как необязательно было бы целовать Драко, если он об этом совершенно не просил.       Она так и не назвала его по имени.       Малфой кладёт обратно голову на подушку и, рассматривая шершавый потолок, понимает, что ему уже всё равно.

***

      — Ты никому не говорила, что придёшь ко мне? — Малфой прохаживался по коридору, составленному из книжных полок, из стороны в сторону, сцепив руки за спиной. — Тебя точно никто не видел? — он остановился и с убийственной решительностью посмотрел на неё.       В чёрной мантии, скрывавшей под собой зелёное шерстяное платье, Паркинсон крадучись двигалась по направлению к центру библиотеки. Книжные полки, нависавшие, буквально возвышающиеся над ней, придавали уверенности в абсолютной секретности.       — Да, всё как ты просил, — заправив выбившуюся прядь волос за ухо, она испытующе долго отвечала на его взгляд, сдавшись спустя двадцать секунд после начала поединка.       Чёрная водолазка с натянутыми рукавами по самые костяшки пальцев, растянутый ворот, он выглядел так, будто это обыкновенная встреча хороших знакомых, единственное, что его выдало, это грязные ботинки, на подошву налипла прошлогодняя листва. Паркинсон достаточно хорошо знала Малфоя и помнила его привычку к чистой обуви, граничащей с увлечением маньяка, она не могла не отметить эту странную в нём перемену.       — Гуляешь по парку? — ухмыльнулась она, скидывая мантию на пол.       — Хотел выкопать яму, — он закатал рукава, демонстрируя идеально чёрную метку и, наклонившись, поднял с пола её мантию, аккуратно повесив на спинку одного из читательских стульев, — но я слишком переменчив.       — Слишком.       Как в знак согласия, она погладила волосы на затылке, будто запёкшаяся кровь от его избиений осталась там спустя много месяцев. Его взгляд выразил уязвимость. А она с нескрываемой завистью смотрела на его здоровую руку с идеально чёрным рисунком, не то, что у неё.       — Ты понимаешь, что надоела мне? — голос эхом раздался по библиотеке, книжки впитывали его признание одно за другим. — Ты понимаешь, что мне придётся убрать тебя?       — Что? Убрать?       Она переспрашивает с насмешкой, но глаза её выдают страх с лихвой.       — Да, знаешь, думаю, ты мне мешаешь.       Свет и без того тусклый, от трёх свечей, висевших в воздухе по периметру, блёкнет от резких движений рук Паркинсон, она, не зная, куда их деть, сцепляет пальцы в замок, а потом поправляет ворот шерстяного платья. Малфой знал, что у неё аллергия на определённые виды шерсти и то, как он помнил это до сих пор, напугало его.       — Не говори глупостей, ты обязан мне помочь, ты должен мне…       Малфой схватил одну из свечей и кинул её на пол, теперь стало вовсе темно, пламя от свечи коснулось листа бумаги, оставленного кем-то под столом, и ему пришлось портить подошву своих ботинок, заглушая огонь.       — Должен? — он усмехается, разворачиваясь обратно к собеседнице. — Тебе? После, какого момента, прости, я, не припомню, стал твоим должником? После того как ты опозорила меня перед родителями или когда бросила меня, не пытаясь помочь выкарабкаться?       — Ты не понимал, о чём просил. Я бы не смогла тебе помочь, это бесполезно, кто согласится на такое?       — Есть некоторые, кто согласился, — он говорит это с некой ноткой гадости и желанием досадить ей.       — Кто, скажи мне на милость, какая идиотка согласилась на это?       — Замолчи, — он понял, что тема летит в тупик, ему не хотелось думать, а тем более говорить при ней о Грейнджер, не в такой момент.       В свете, тусклом и неровном, её лицо показалось ему особенно чужим. Он больше не знал эту девушку, он даже не был с ней знаком. Это придало сил.       — Я смогу избавить тебя от страданий, Паркинсон, — на мгновение ему кажется, что она готова разрыдаться от его слов. — Я могу освободить тебя, как освободил твоих почти родственников Люциуса и Нарциссу.       — Нет. — Её шаг навстречу заменяется двумя шагами отступления, а потом какая-то несвойственная её высокомерному лицу улыбка приклеивается к губам. — Мы же оба знаем, что в этих стенах запрещено использовать магию. Тебя отчислят и сдадут в Азкабан, ты ни за что не доставишь Макгонагалл такой радости, — она почти смеётся, он смеётся вместе с ней, но что-то в его смехе не то, что-то пугает Паркинсон, заставляя замолчать.       — Да, ты права, магию я использовать не смогу. Убийство волшебника не случится.       Она зажато улыбается ему, будто понимает правила игры, которую придумали оба.       — Я так и знала, ты всегда был слишком слаб для Тёмного лорда. Ожившая метка сломала тебя окончательно, Малфой. Ты якорь, ты связываешь нас всех, и, находясь рядом с тобой, мы, — она оголяет руку с заживающей меткой, — мы не так страдаем. Всего лишь, что тебе нужно, это воссоединить Пожирателей смерти, возродить последователей.       Сейчас она говорит с ним как прежде, абсолютно откровенно, всё, что на уме, но он этого не просил. Теперь ему подобного не нужно, она ему больше неинтересна, уже давно.       — Да, ты права, всё, что мне нужно, это поблагодарить моего отца за подсыпание мне в еду праха Волдеморта.       — Не надо горячиться, Драко, — она смягчается, её лицо уже не кажется ему столь чужим и незнакомым. — Он хотел, чтобы ты стал великим. Хотя я всегда удивлялась, почему именно ты, почему…       Воспоминания о первом признании матери, сделанным не ему лично, а отцу, захватывают его в свои поганые сети. В тот вечер, когда он откровенно сказал, что убьёт их всех, а затем выбежал прочь из дома, вернувшись только ночью, он подслушал под окном разговор родителей. Нарцисса говорила Люциусу, что отказывается подсыпать в суп сыну останки мёртвого человека. С тех пор Малфой никогда не ел ничего, что ему готовила мать, с тех пор он вообще не любит есть.       Перед глазами стоят картины прошлого, а Пэнс продолжает нести чушь в пустоту скорее, чем в него летят её объяснения, и столь величественно спокойно он рассматривал некогда любимую девушку с таким убийственным безразличием, ведь мысли его о задуманном были столь жестоки и, не смотря на это безэмоциональны, что могли испугать любого.       — Может, я в чём-то сильнее?       — Да, ты, — она смотрит ему в глаза, — и только ты…       Он почти теряется, её голос такой мягкий, аромат духов такой родной и знакомый. Но он не настолько дурак, чтобы поверить ей, каждый обладатель метки скажет ему что угодно, лишь бы избавиться от мучений, охватываемых всё тело с ночи до утра. У них хотя бы присутствует шанс, а у него ничего.       — Я… — он подходит к ней столь близко, что соприкасается своим телом с её, его руки убраны в карманы брюк. — Ты права, ты всегда права.       — Драко… — она хочет то ли поцеловать его, то ли делает вид и лжёт, что хочет.       Он наклоняется в ответ, а тем временем его рука, вынырнув из кармана, занесённая с неимоверной скоростью, вонзает ей нож под ребро и с хрустом проворачивает плоть внутри. Неприятный хлюпающий звук, минимум крови, максимум смерти.       Паркинсон онемевает и, всем телом готовая рухнуть, повисает в воздухе благодаря плотно воткнутому ножу, сжимаемому его пальцами.       Её лицо искажает гримаса боли и страха перед смертью. Она выглядит ужасно, ему противно смотреть на неё. Противно и нисколько не жалко.       — Ты права, убийство волшебника не будет, будет убийство человека.       Её руки хватают его за руку, державшую нож, и непроизвольно лапают материал водолазки и затем его пальцы.       — Ты не можешь… ты же любил… меня… — в её голосе отчаяние и тихая ненависть.       — А ты?       Она ничего не отвечает, с губ течёт красная пена, а её глаза больше не смотрят на него, закатившись, как потухшая луна.       Убийца! Я убийца!        Он начинает паниковать, не опуская мёртвое тело на пол.       Но это он убил! Он! А не чёртова метка. Убивать самому нисколько ни приятнее, чем под дурманом, но всё же более приемлемо, ведь свой выбор ближе, чем податливое принятие неизбежного шёпота в теле.       Свечи гаснут. В библиотеке никого нет.

***

      Днём, в свободное от работы время, его выдернули буквально за рукав из-за обеденного стола. Сама Макгонагалл лично пришла к нему из царства глупости и пустого министерского трения о волшебный мир, не дав допить любимый вишнёвый сок, на который сегодня он смотрел с каким-то первобытным отвращением. Также в столовой он отказался от ножа и дважды ходил мыть руки, воспользовавшись мерзко пахнущим мылом. Несмотря на механическое повторение действий и чистого кипятка из крана, ему всё казалось, что пальцы безнадёжно запачканы, буквально пропитаны мертвечиной.       Проходя мимо зеркала, висевшего в холле, он провёл по своему отражению рукой, заставив Макгонагалл обернуться, не сбавляя шага. Он убийца, он убийца и дьявол, маскирующийся под мальчишеской улыбкой, светлыми глазами и бледностью, которой никого не удивишь в Лондоне. Макгонагалл остановила на нём взгляд и попросила обратиться к врачу, сославшись на его бледность и впоследствии возможное малокровие, а он сказал, что крови у него предостаточно, как чужой, так и своей. На что профессор вспыхнула ярким гневом, опалив его с ног до головы взглядом огненной змеи, отвернулась и пошла ещё быстрее.       Отправившись в больничное крыло, он мельком ознакомился с делом новой пациентки Луизы Кларксон, двадцати восьмилетней матери одного несчастного ребёнка, выбросившейся с пятого этажа собственной квартиры и неудачно упавшей на прилавок с цветами.       — Неудачно, это потому что выжила? — поинтересовался он у Макгонагалл, по-прежнему рассматривая бумаги.       Ответа не последовало, старуха скрылась из виду прежде, чем он успел заметить. Это в её стиле: кинуть почти труп на него и сбежать.       Палата, в которую ему предстояло зайти, значилась, как не самая лучшая во всём арсенале пансиона. В неё клали тех, кто ещё не вписан в журнал потенциальных пациентов, требующих немедленное вмешательство. Отнюдь, находящиеся в этой палате, были привязаны жёсткими бинтами к кроватям или же лежали под действием сильных успокоительных зелий. В любой момент их могли забрать в больницу Святого Мунго, а это значило, в любой момент они могли стать никем.       Его взгляд рассматривал пожелтевшие стены, холодный каменный пол, лежащих на трёх койках больных, засаленные ширмы, сумасбродно сбросанные почти в центре прохода. Заметив металлическую табличку с номером «два» на кровати, он подошёл к своей будущей подопечной и, пододвинув бесшумно стул, сел у изголовья.       Белые волосы молодой женщины оказались сплетены в тугую косу и перевязаны бинтом, должно быть, этот кошмар ей сделали уже здесь заботливые медсестры. Её худая, с впалыми скулами голова вертелась из стороны в сторону, как будто она вот-вот умрёт, на смену беспокойному сну её пухлые губы открывались, бормоча что-то. А он всё молился — увы, напрасно, чтобы быстрее всё завершилось.       Стоило ему подумать, не умерла ли она, как девушка проснулась и впилась в его руку своими грязными ногтями.       Он спросил у тишины:       — Как долго моя жизнь будет похожа на кошмар?       Пациенты, лежащие в бессознательном или полубредовом состоянии, молчали, какой-то мужчина на самой крайней кровати смачно всхрапнул и повернулся на живот.       Изумительно.       В свои почти тридцать, с ним произошло всё, чего он так "хотел". Он был убийцей, нездоровым психически человеком, сидящим среди себе подобных и играющим, причём не очень успешно, в не состоявшегося психотерапевта.       Пришедшая в себя женщина вопросительно посмотрела на него, у неё в чёлке всё ещё остался лепесток какого-то цветка. Малфой бы убрал его, если бы так не брезговал притронуться. Высвободившись от её цепких пальцев, он потёр запястья, будто только что стал свидетелем, как его оковали в наручники.       — Меня зовут Драко Малфой, я ваш новый знакомый, ваш новый… друг, — наклонившись чуть вперёд, он поставил локти на колени и внимательно смотрел на расширившиеся зрачки Луизы. — Вы находитесь в палате интенсивной терапии, вы упали из окна вчера утром. Вы помните, как вас зовут?       — Лу.       — Вы помните, при каких обстоятельствах вы упали из окна?       — Я не упала… Я, вытолкнула себя.       — Что ж, вы не отрицаете попытку самоубийства?       — Нет.       — У вас есть ребёнок? Луиза… Лу.       — Да, вы же всё обо мне знаете и так, почему спрашиваете?       — Я знаю, — холодно он посмотрел на неё. — Я думал, вы об этом забыли, когда целились разбить себе голову об асфальт.       — Вы не понимаете, Малфой, — её руки хаотично указывают на что-то в воздухе, а затем впиваются в белые, вплетённые в косу волосы, и она дёргает их, стараясь сделать себе больно. — Вы не понимаете, какого это…       Малфой наблюдает за этим, не пытаясь воспрепятствовать. Ему часто приходится быть рядом с теми, кого он бы собственноручно придушил, но кто любит лёгкое решение проблем? Ему нравится попариться, найти ключ к тяжёлым задачам и, возможно, даже настроить пациентов на новый лад, как сломавшийся проигрыватель.       — Расскажите мне, — он мягкое вглядывается ей в лицо, — расскажите, что вы чувствуете, и мы найдём решение.       Позади них лежавшая привязанной девушка начинает истошно кричать, Лу хватается за больную голову, пытаясь унять доходивший крик, заткнув уши, Малфой запрокидывает голову в крепком раздражении. Из тазика, стоящего на столе, находящегося между двумя кроватями, в воздух взлетает мокрая белая марля и плотно ложится беспокойной пациентки на лоб, девушка тут же замолкает.       — Лу… — Малфой хмурит брови, стараясь понять, помнит ли она, о чём ей говорили до истошных криков.       — Нет. — Ослабшие руки опираются о матрас, Луиза пытается лечь поудобнее, насколько это возможно, с недавно что сросшимися рёбрами. Материал её сорочки открывает почти мальчишескую грудь, Малфой смотрит в угол кровати до тех пор, пока молодая женщина не накрывается одеялом по самую шею. — Решений быть не может. Вы хотите забрать у меня ребёнка. Моего маленького Элтона, хотите… — её слова переходят в бессвязное рыдание, и она, подскакивая обратно, утыкается лицом в собственные колени, согнувшись пополам, ее тело сотрясает от лихорадочных всхлипываний и дальше слов разобрать невозможно. Одеяло почти не скрывает её ситцевую сорочку до пят, она этого решительно не замечает. Тело её худое, всё в ссадинах.       Тысячу раз ему приходилось видеть такое, и в тысячный раз он удивляется, что ему абсолютно всё равно на судьбу любого человека. Единственное, что он хочет больше всего, это корректно выполнить свою работу, не привязываясь к подопечному, поскольку ещё даже не решено, будет ли она находиться в пансионе или же умрёт.       — Я не…       Он сквозь свою немоготу прикасается к её спине и просит посмотреть на него, иначе так точно ничего не получится добиться, он на её стороне, он готов постоять за неё. Возможно, даже понять, но не сразу.       Вранье. Он постоянно всем врёт.       — Я не хочу отбирать вашего ребёнка, — он ловит её изумлённый заплаканный взгляд. — Я лично не хочу, даже не могу повлиять на исход событий, — её обиженный взгляд сводит его с ума, хочется ударить ей по ушам с обеих сторон. — Только от вас зависит дальнейшая судьба вашего… вашего…       — Элтона.       — Да, именно так я и хотел его назвать.       Ни в коем случае не выродка, нет.       — Вашего Элтона, — мягко повторяет он.       — Я опасна для него, я хотела убрать себя.       — В чём вы опасны?       — После смерти… после убийства его отца я стала много пить, я, — слёзы текут по её щекам, падая на постельное белье, — я продала нашу квартиру, и мы переехали в маленькое жильё, денег нам постоянно не хватало и я, я… Я ненавижу эту прошедшую войну! Я ненавижу Волдеморта! Я, — она хватает его за руку и без его ведома задирает рукав его белой рубашки, чтобы посмотреть, есть ли там метка, — я ненавижу всех вас!       Теперь уже она орёт, кинувшись на него с кулаками, Малфой падает на стуле, девушка наваливается на него и, схватив за волосы, бьёт головой о пол. До тех пор пока, ему не удаётся перехватить её руки и, оттолкнув от себя, схватить со стола несколько шприцев с успокоительным раствором, как только оправившись от шока, девушка бросается на него по новой, он вонзает ей все три иголки под лопатку.       Луиза закатывает глаза и уже не бьёт Малфоя, а обхватив его руками, виснет на нём.       — Вот и хорошо, — шепчет он ей в макушку, — вот и хорошо, маленькая лживая тварь, бросившая своего ребёнка.       Перед глазами всё чернеет, он сплёвывает слюну на пол и, не чувствуя, как болит голова от ударов, жалеет, что не оставил лекарства себе.       — Тварь, лживая тварь, — спокойно повторяет она.       — Я этого не говорил.       — Не говорили, — мотает она головой из стороны в сторону, пока он аккуратно кладёт её на больничную койку.       Лекарство действует постепенно, вначале парализуя, а затем стирая последствия бурной реакции.       — Я предал Пожирателей смерти, я предал тех, кто убил вашего мужа. Я убил тех, кто убил вашего мужа.       — Отомстили? — загадочно спрашивает она, её зрачки сужаются, лекарство перестаёт дурманить её разум, теперь она просто слаба, но способна мыслить здраво. — Простите меня. Я не в себе.       — Вы нападали на своего ребёнка?       Она молчит, будто не поняла вопроса, и смотрит в потолок на старую люстру. Он садится обратно, подняв упавший стул.       — Вы били своего ребёнка так же, как меня?       — Да. Не всегда, только когда выпивала, — она закрыла лицо руками. — Постоянно.       — Вы не хотите изменить свой выбор?       — Что, если я опасна для него? А если это так, мне стоит исчезнуть из его жизни? — резко повернув к нему голову, она заметила, что испортила его костюм, теперь ткань вся измята. От злости на себя и резкой боли во всём теле, она прикусила нижнюю губу, стараясь удержать слезы.       — Исчезнуть?       — Да, будь вы опасны для кого-то живого, что бы вы сделали?       — Пытался бы исправить себя. Это возможно, я уверен в этом.       — И у вас есть примеры того, что духовно чёрный, пропащий человек меняется?       Кровь. Удушье. Крик Грейнджер гудит в ушах.       — Что вы, масса. Масса примеров.

***

      Малфой сидел с Луизой уже целый час и не смог добиться от неё ничего, кроме постоянно возвращающегося приступа стыда и слёз.       В дверь постучали, тут же открыв, в палату высунулась голова Грейнджер, а затем и вся она появилась перед лежавшими пациентами, прикрыв за собой дверь. Не ожидая, что Малфой будет действительно занят, она так и осталась стоять у выхода, рука её, как приклеенная, сжимала дверной косяк.       «Мне необходимо поговорить, у нас проблемы, — говорил её взгляд, — мне слишком страшно».       «Чтобы я ещё хоть раз позволил тебе знать, где я буду. Ненавижу тебя за то, что ты подошла ко мне так близко, всех ненавижу и эту пациентку, держащую меня за руку и тебя, и себя», — отвечал его взгляд. Он поднялся со стула и, одёрнув пиджак, подошёл к ней.       — Дверь закрой, — прошипел он ей на ухо, и она тут же выполнила просьбу.       «Он сойдёт с ума», — думала она.       Господи, он умрёт от горя!       Она почувствовала себя опустошённой и полностью разбитой.       — Мал… Малфой, там…       Он поправил закатанный рукав пиджака с меткой, на которую пялилась Грейнджер, и его лицо подозрительно окаменело.       — Ты недослушала, — он положил руку поверх её пальцев, обхватывающих дверную ручку, и резко повернул, так что её пальцы хрустнули. — Вынеси себя вон из помещения и закрой за собой, — запах ладана и ветивера, из которого получают отличное эфирное масло, ударил в нос, ему вспомнилось, как она утешала его недавно прошедшим утром, как была нежна с ним, и сквозящая в ней в данный момент запуганность стала для него значимой, поэтому он предпочёл отойти от девушки на шаг, — дверь.       По лицу Гернйджер пробежала тень, заставив Малфоя подумать, не получит ли он удар по лицу от очередной припадочной, но быстро взяв себя в руки, девушка застыла.       — Закрой за собой дверь.       Эту фразу он повторял трижды, пока шёл обратно к лежащей пациентке, до тех самых пор, пока, дойдя до кровати пациентки, не услышал громкий хлопок дверей, заставивший его закрыть глаза, как от ужасного выстрела.       — А вы? Вы никогда не любили? — проникновенным, упрекающим голосом спросила Луиза.       — Я? — так и оставшись с неприятным чувством любопытства, почему ему все еще не наскучило сидеть здесь, он оглядел палату.       — Да. Вы никогда не переживали за человека, находившегося в огромном предательстве с вашей стороны? Я спрашиваю это потому, что всё же раньше вы были Пожирателем. Вас не мучили ночные кошмары о том, как вы теряете кого-то…       Он очень долго смотрел ей в глаза, глубоко, мрачно. Затем для чего-то наклонился к Луизе и сел на стул, молчаливо рассматривая свои пальцы. Трудно представить, что он чувствовал, просыпаясь каждое утро в одиночестве и возвращаясь после работы в пустой дом, который даже не был его родным домом. Если ему компанию составляла Грейнджер, единственное, о чём он был в состоянии думать, это то, что она находится в зоне повышенной опасности рядом с ним. А в моменты, когда он возвращал её в пансион, испытывал жуткое, вездесущее, как холодный воздух, одиночество.       — Нет, — спустя минуты две он всё же ответил, поднимаясь со стула, — мужчины испытывают желание и похоть, но не любовь.       — А я не говорила сейчас о женщине, господин Малфой, вы сами подумали о ком-то женского пола.       Внутри Малфоя больше нет блоков, запасных комнат и плотин, в которых можно укрыться. Будто все чёрные сущности, жившие в его организме, разом проснулись и бьются наружу, вскачь, о рёбра. Предавшие родители, убитая прожитая любовь, гибнущие вокруг люди. Ему этого не перенести, не поднять тяжёлую глыбу содеянного, не сделать с ней хотя бы шаг в сторону. Ему никогда не суждено сделать столько, чтобы расплатиться за своё прошлое.

***

      Грейнджер узнала, что тело Паркинсон нашли в парке, с ножевым ранением, в собственной крови, она лежала около скамейки с выгравированными строчками из пьесы Шекспира «Жить только для себя — есть злоупотребление», как наглая насмешка убийцы. Гермионе было жаль её, а ещё хуже было ожидание реакции Малфоя на произошедшее. Он наверняка уже всё знал, а что, если он подумает на неё, а что, если он никогда не простит себе, что не уберёг.