Группа поддержки "Выживших"

      Поднявшись к Малфою в комнату, она застаёт плотно закрытую дверь. Стараясь заглянуть в зазор между дверью и шершавой стеной, наблюдая за чернильной пустотой. В комнате погашен свет. Холодный воздух, пробивающийся через щель, говорит о том, что хозяин обители забыл закрыть окно. Гермиона вдыхает порыв холодного воздуха и по непонятной для себя причине оглядывается, не застал ли её кто у чужих, запретных дверей.       Наслаждаясь ночным пансионом, ставшим менее отвратительным благодаря полному отсутствию встречных людей, сняв с себя туфли, Гермиона медленно шагает по вышарканному ковролину. Непривычная тишина, подаренная ночным временем суток, позволяет идти без боязни быть застигнутой кем-то.       Нечто непонятное влечёт прогуляться по первому и второму этажам. Она оказывается в большой гостиной, встречающей её умиротворяющей атмосферой одиночества с затопленным камином, который в обычном случае был бы уже заботливо погашен смотрителем. Собравшись взять какую-нибудь книгу и посмотреть на догорающие угли, она останавливается, ступив два шага, как вкопанная, застав у камина Малфоя, сидевшего на корточках возле огня.       Поставив свои туфли около входной арки, предвкушая остаться незамеченной, она медлит, борясь с желанием подойти ближе. Вскоре любопытство берёт верх; Грейнджер старается двигаться бесшумно. Затаив дыхание, подкрадывается к Драко, заглядывая ему через плечо. Проходят мгновения, она не понимает, какие манипуляции проделывает он с огнём при помощи тонких, абсолютно твёрдых пальцев. Молодой человек вышвыривает колдографии в огонь, одну за другой, пухлая стопка становится всё меньше. Тело пробивает озноб, стоит ей заметить, как с колдографий на неё смотрят плавящиеся лица прошлых Паркинсон и Драко, влюблённых и вполне себе счастливых.       Торжество, которое она должна испытывать, всё не приходит. В сердце закрадывается любопытство. Для чего он хранил прошлую жизнь, если её колдографии разорвал у неё перед лицом?       Он поворачивается, его брови хмурятся, осунувшееся лицо выдаёт в нём человека, пережившего огромную потерю. Серый растянутый свитер, смотрится на два размера больше, джинсы с вятянутыми коленями и черным, маслянистым пятном на правом кармане. Отныне она чувствует себя незаконно вторгшимся грабителем, укравшим короткие минуты скорби у убитого горем. Впервые ей кажется, что он подвержен человеческим эмоциям.       — Малфой, я… — она хочет спросить, ради чего он избавляется от своего прошлого, но увидев отблеск огня в глазах, смотрящих на неё снизу вверх, останавливается.       — Грейнджер, я… — дразнит он её.       Они обменялись сердитыми взглядами. Его глаза выглядели слишком красными от усталости, а кожа блестела в приглушённом свете обшарканной гостиной. По его уставшему, обросшему щетиной лицу, нетрудно заметить, что он не спал всю ночь или того хуже, не спал после новости о смерти Паркинсон.       — Это даже к лучшему, можешь полюбоваться на хлам, который я нашёл у себя в старых коробках.       Он отдаёт ей несколько колдографий, на них Паркинсон в бежевом платье обвивает руками шею Драко, а он всеми силами делает вид, что ему всё равно, лишь лёгкая улыбка пробивается сквозь плотно сжатые губы. Грейнджер начинает тошнить, у неё получается отрицательно кивнуть, произнести хоть слово, не представляется возможным. Она следит за тем, как его обожжённые пальцы швыряют одну колдографию за другой до тех пор, пока руки не остаются пустыми.       Они не разговаривают. Драко поднимается на ноги, отряхивает руки от невидимой пыли, его серый свитер сидит на нем нелепо, а выступившая щетина на впалых щеках делает его более взрослым, чем он есть на самом деле. Гермиона уже не узнаёт того парня на колдографиях и этого мужчину, стоящего напротив.       — У нас маскарад?       — С чего ты… — она заправила прядь волос за ухо.       — А ты сегодня? — его улыбка, похожая на оскал, не сулила ничего хорошего.       Понимая, что он смотрит на её чёрную юбку-колокол, доходящую до середины колена, и туманного цвета блузку с кружевным воротом, единственным, что делает наряд лучше, чем мешок для выноса мусора, она инстинктивного хватается за светящийся кулон на шее. Попытка оправдаться, что сегодня утром ей была выдана новая форма, всем выдана чёртова новая форма, приказ Министерства, прерывается его тихим смехом.       — Стоп, нет-нет, остановись, — он бы протянул вперёд руку в жесте, чтобы она умолкла, но он не может прикоснуться к ней, не желая стереть с рук опалённую кожу, — ты копируешь старуху Макгонагалл.       Грейнджер хотела ответить нечто очень едкое, но увидев, как в его глазах ещё остался намёк на уязвимость, молча поправила воротник блузки. Он бы никогда не позволил выглядеть себе подобным образом если бы знал, что встретит здесь кого-то посреди ночи. Единственная возможность избавиться от неё, это напасть первым.       Она уже собиралась уйти, обозлившись на его издевательский тон, бросить что-нибудь ядовитое, защититься, но когда их взгляды, к обоюдному несчастью, встретились, все мысли покинули голову. Сердце начало колотиться так сильно, внезапно понимая, где и с кем она находится, сколько сейчас времени и то, что она стала свидетельницей хоть какой-то слабости Малфоя, которую не должна была знать, хотя вышло всё наоборот, он её вовсе не прогоняет, отчего сделалось неразумно приятно.       Было уже столько удобных моментов послать её к чёрту, а он играет с ней, не позволяя уйти.       — То, что ты говоришь сейчас, позволяет мне подумать, что ты не испытываешь тяжёлого недомогания от моего общества.       — Не испытываю недомогания, говоришь? — повторил он с вопросительным взглядом, подходя ближе.       — Ты выглядишь ужасно уставшим, — кинув быстрый взгляд на его лицо, заметила она. — Довольно сильно уставшим, я бы могла тебе помочь.       Наклонив голову и слегка улыбнувшись, отчего приподнялся один уголок его тонких губ, он спокойно спросил:       — И как именно?       Она бы с радостью предложила ему ту гору капсул и зелий, которыми он пичкает всех, кого встретит в пансионе. А ещё нацепила бы цепь, от которой чешется вся шея ему на горло, но что-то ей подсказывало: такой ответ его не сильно удивит, а скорее даже обрадует. Её целью не был повод дать ему поглумиться, также в её цель не входило предложить себя взамен на его откровенность о Паркинсон. Она сама по большому счету не знала, что здесь делает.       — Ответь мне.       Она потеряла всю способность к воспроизведению мыслей в слова и опустила голову.       — Ты видел тело Паркинсон?       — Очень располагающая тема к общению со мной.       — Я знаю, как тебе сейчас больно Малфой, я…       — Ещё одно слово про Паркинсон, и я отведу тебя в спальню, — он медлит. — В твою спальню, и напишу выговор. Три выговора плюс одно предупреждение, и ты вылетишь отсюда вон.       — Ты сказал, что не хочешь поддерживать одну из сторон договора, теперь я понимаю почему.       — Почему?       — Каждый день ты работаешь с болью других людей. А позволить разглядеть свою боль другим, ты не дашь.       — Тогда зачем ты здесь?       — Мне кое-что нужно от тебя.       — Что именно? — он медленно наклонился, поцеловав её в шею, задев губами ворот блузки и оголённую кожу, голос его стал одновременно мягким и требовательным. — Скажи мне, что у тебя в голове, когда ты приходишь к человеку, способному убить тебя?       Он знал. Лучше, чем она сама, мог понять, что сейчас происходит у неё внутри. Ему хотелось это услышать.       — Это значит, что я всё равно узнаю твои мысли. Мне нужно преимущество, которое ты мне не даёшь. И я не знаю, как тебя разговорить.       Он выдохнул холодный воздух через приоткрытой рот ей в шею.       — Хочешь поцеловать меня своим проклятым ртом?       Она резко подняла голову, ощущая себя совершенно подавленной. Аромат его одеколона проникал ей в лёгкие, опьяняя близостью и осознанием, что готова абсолютно точно сделать с мужчиной, стоящим напротив, самое грязное желание в своей жизни. Поцеловать его. Остаться с ним.       Малфой наклоняется к ней, целуя в ответ, из его приоткрытых губ вырывается шумное дыхание. Он не ждал от неё смелого согласия. Это было настолько очевидно, когда он, потеряв кислород, оторвался от её губ, сделав вдох, и то, как его глаза потемнели, когда она не дала ему этой возможности.       Единственное, чего ей не хватало, это его рук на талии, приятного прикосновения больших пальцев, поглаживающих материал блузки, помогающих стянуть одежду прочь. Он целовал её, но не прикоснулся, ни разу.       — Малфой, обними меня, — прошептала она, не в состоянии принять его правила. Ей слишком сильно хотелось испытать то чувство единения, позволяющее забыть обо всём вокруг. Но он лишь нежно проник языком обратно ей в рот. По всему телу разлилось долгожданное тепло, облегчение от знакомого запаха, его запаха, и горячего тела рядом, отчего руки ослабели, притягивая его к себе ещё ближе. Она отдала бы ему всё, всё что угодно до последней ложки, капли, горсти. Прикусив его нижнюю губу, она потянула за неё, отчего его дыхание стало ещё более обрывистым, и он застонал.       Её мир рухнул в одно мгновение, как только он коротко, дважды, поцеловал её в распухшие от возбуждения губы, отрицательно покачав головой. Его взгляд не выражал ничего, выдавало разве что лишь дыхание, не поддающееся быстрому восстановлению.       — Мал…       — Я сказал, что не прикоснусь. Я не хочу. — Он вытер губы рукой, скорее по привычке, чем от брезгливости, но по полному боли взгляду Грейнджер, он понял, что совершил этим жестом сокрушительную ошибку. — Я не могу быть… Я не хочу тебя, Грейнджер.       Она долго молчала, её лицо стало бескровным, как мрамор, и не излучало абсолютно ни одной эмоции. Кожа у губ, оцарапанная его щетиной, покраснела.       — Какое же ты дерьмо, Малфой. Хочешь, я сама вытру твои ничтожные губы, хочешь?! — Она накинулась на него, ударив его по губам, растирая ладонями по лицу несуществующую грязь от их поцелуя, до тех пор пока он не обхватил её запястья, пытаясь усмирить. — Я безудержно рада, что Паркинсон мертва. Я рада, слышишь? Я рада, что все, кто тебе был когда-то дорог, убиты, — её голос, тщательно контролируемый, возвысился до крика, она орала ему в лицо, — потому что я испытываю неимоверное наслаждение; не от тебя… Нет, даже не думай. А от того, как тебе чертовски больно! — она ухватилась пальцами за его ворот и, наклонившись, вытерла свои губы о грубый вязаный материал с таким остервенением, что Малфой даже пошатнулся, сжав её руки ещё крепче, теперь она не могла ими пошевелить.       — Замолчи.       — Я целую тебя, чтобы попробовать твоё горе! А не потому, что… — она освобождается от его рук и, схватив кувшин с водой, стоящий рядом с камином, выливает воду в огонь, в желании затушить сгоревшие колдографии и испортить сохранившиеся остатки.       Малфой вырывает кувшин из её рук и с размаху ставит его место, от не рассчитанной силы, по глиняному кувшину идет трещина.       — Знаешь, чем ты сейчас занимаешься? — схватив её за цепочку кулона, он горячо дышал ей прямо в лицо, разглядывая карие глаза. — Ты воруешь мой контроль, отворачиваясь и постоянно ускользая. Ты забираешь часть меня. Мне это неприятно. По нашему уговору ты не…       — По нашему уговору, всё, что я должна, это всячески делать неприятные для тебя вещи.       — Хорошо, — он отпустил цепочку, не без удовольствия отмечая, что сделал ей больно. — Ты дала мне попробовать моё лекарство, и оно слишком горькое.       — Надеюсь, ты им захлебнёшься.

***

      — Добро пожаловать, — Малфой медленно, палец за пальцем, хрустит костяшками, пока мимо него проходят подопечные. — Прошу извинить меня, что занятие было перенесено на час, я ещё не ложился с прошлой ночи. Надеюсь, никто не последует моему неудачному примеру?       Остановившись перед лениво зевающим Малфоем, прикрывающим широко открытый рот рукой с закатанный рукавом белой рубашки, открывающим идеально ровную метку, Забини загородил ему весь обзор. Он медленно приподнимает рукав своей серой рубашки, показывая окровавленную метку, замотанную бинтом, укоризненно глядя ему в глаза. Малфой вскидывает вверх левую бровь и кивает ему в сторону стульев, предлагая занять своё место.       Комментарий о ночи был произнесён для определённого человека, которая не соизволила почтить своим присутствием занятие Малфоя.       — У меня есть одна знакомая, у которой хотят забрать ребёнка, а всё что она делает, это лежит и не хочет ничего изменить, — он усмехается и садится на стул, откинувшись на спинку, балансируя на двух деревянных ножках. — Как вы думаете, у неё осталось внутри хоть что-то, способное вернуть к жизни её чёртово тело?       — Возможно, — Джинни поправляет подол юбки и усаживается поудобнее, что невольно наводит Малфоя на мысли, как Грейнджер была точно в такой же юбке этой ночью, — у неё есть чувство вины?       — Допустим.       — Ей можно помочь, надавив на него.       — Будь у кого-то из вас ребёнок, вы бы задумались о самоубийстве с большей вероятностью или с меньшей? — он оглядел все ли на месте, отметив, что нет только Грейнджер. — Молчите? И делает это потому, что внешние обстоятельства никак не остановят вас от задуманного, наличие ребёнка не удержит.       — С чего это? — огрызнулся Рон, Малфой не был уверен, слышал ли рыжий о чём вообще речь, ему просто хотелось встать поперёк всего обсуждения. Мерзкая, противная кость в горле.       — Самоубийца может быть богат или непостижимо беден, обречён на болезнь или абсолютно здоров, у него может быть трое детей, а может быть бесплодность, поверьте мне, это не влияет на человека, зацепка не может быть в чувстве вины, иначе оно изъест ещё одну дыру в психике.       — Значит, она обречена? — Джинни с искренним разочарованием смотрела на Малфоя.       — Не знаю, — он отвёл взгляд в сторону, ухмылка испарилась с его лица, — посмотрим, что решит Министерство.       — А вы… не сможете ей помочь?       — Я?       — Да! — Невилл вытер потные ладони о брюки. — Что будет с её ребёнком?       Малфой вспомнил, как ему пришлось навестить это беззащитное, небольшого размера существо, сидящее на скамейке в маленьком послевоенном приюте. Бледный, с белыми выгоревшими волосами и огромными синими глазами, мальчик с видом на постоянный абонемент в Освенцим.       У него неизбежно появлялось сомнение, что существо, размером в половину нормального человека, способно быть разумным, разумеется, себя в детском возрасте он вспоминал с содроганием, но Элтон не был похож на него. Сев рядом с мальчиком, Малфой почувствовал, как Элтон будто съёживается, становясь совсем забитым, а когда Малфой поднял руку вверх, чтобы отбить мяч, летевший прямо в них, Элтон влип в скамейку, словно ожидал удар.       Ему было сложно найти общий язык с ребёнком, предпочитающим только ковырять своим ботинком бетонный пол. Элтон, замкнувшись в себе, не поддерживал желание Малфоя к началу разговору.       — Привет. Меня зовут Драко, меня отправила к тебе твоя мама, — он попытался улыбнуться, хоть и понимал, его лицо не располагает к себе детей, если взрослых можно обмануть, воспользоваться тысячью советами, выхваченными из литературы, то ребёнок копает гораздо глубже. Ему придется приложить усилие, чтобы реально расслабиться и быть, если не полностью прозрачно искренним, то хотя бы скупо честным.       — Мама? — с придыханием переспросил ребёнок и наконец-то позволил себе повернуться к Драко лицом.       — Ты очень на неё похож, Элтон.       — Все так говорят, — будто потеряв интерес, парнишка спрыгнул со скамейки.       — Я знаю твой большой секрет Элтон. Как ты думаешь, мама бы могла раскрыть ваш секрет человеку, которому не доверяет?       Малфой говорил вкрадчиво, тихим добрым голосом, и его слова произвели на мальчика должный эффект, он обернулся и уставился на него широко раскрытыми глазами.       — Мой секрет?       — Ваш секрет.       — Моя мама рассказала, что она… почему она решила уйти к папе? Оставить меня.       — Сколько тебе лет?       — Шесть.       — Ты очень умный, я бы дал тебе восемь, — Драко улыбнулся в ответ на улыбку Элтона.       И если ему вначале казалось, что Элтон мерзкий выродок чокнутой девицы, а метка зудела, в желании прорвать кожу до кости, то теперь он почувствовал прожитое желание иметь своего выродка, своего ребёнка, и никогда не обращаться с ним так, как с ним вели себя его родители, как с Элтоном обошлась его мать. Он бы никогда не предал ни память о женщине, которая родила бы ему ребёнка, ни само дитя.       Малфой махнул головой, отгоняя мысли о прошлом. Ворот рубашки впился в шею.       — Вы хотите знать, что будет с ребёнком? — он обращался не к Джинни, а ко всем сидящим, уставившимся на него своими наигранно печальными глазами. — Я постараюсь сделать всё возможное для его усыновления в хорошую семью.       — А как же мать? — запротестовали подопечные.       — Она откажется от него, — не дождавшись ответных выкриков, он схватил стопку листов со стола и раздал их каждому собственноручно. — Сегодня вы напишите эссе на тему: «Моё внутреннее состояние». Вы можете написать всё что угодно, от того, что вы сейчас хотите банку мёда, до того, что утром вы мечтали не встать с кровати, разложившись на ней.       В аудитории стало совсем тихо, был слышен лишь скрежет перьев по пергаменту и тиканье дешёвых часов на запястье Симуса. Забини ничего не писал, испепеляя взглядом Драко, на что он категорически решил не обращать внимания. Подойдя к Блейзу и опустив перо в чернильницу, он заляпал серую рубашку почти-друга, заставив его приняться за эссе.       Вскоре у всех дело подходило к концу, а время истекало, Малфой сидел на столе, рассматривая носки чистейших чёрных ботинок, когда в дверь трижды отрывисто постучали, и словно из ниоткуда в аудитории появилась Грейнджер. С красными щеками и сбившимся дыханием она старалась понять, стоило ли ей вообще приходить.       — Извините за опоздание.       На занятия не принято было задерживаться, хотя Малфой славился своей лояльностью и готовностью пойти навстречу, оставшись после своего официально рабочего времени с любым из желающих но сегодня он решил повести себя по-другому.       Грейнджер, чтобы не отвлекать никого, попыталась пройти на своё законное место.       — И это всё?       Присутствующие в аудитории удивлённо вскинули головы. Грейнджер замерла у его стола, прикованная взглядами к полу.       — Из-ви-ни-те.       Шёпот, подобно шороху страниц, замазанных неровным почерком, прошёлся по аудитории, Малфой не мог ничего разобрать, чувствуя, как в ушах стучит кровь и голос Грейнджер раздражающе мерзко напоминает ему о том, как его застали позорно сжигающим колдографии.       — Когда он с ней, — прошептала Полумна, сидевшему за соседним столом Забини, — он превращается в бесчувственного дьявола.       — Надо сказать, он всегда немного дьявол, — прошептал в ответ Забини и проглотил последние гласные, заметив на себе взгляд бывшего друга.       — Я думал, — повысил голос Малфой, желая прекратить этот мерзкий бубнёж, — вы расскажете нам, Грейнджер, в каком месте пансиона настолько весело и увлекательно проводить время, что вы не соизволили явиться к нам вовремя?       — Я… Я была…       — Возьмите пергамент и сядьте за мой стол.       Она вопросительно взглянула на него, схватив лист бумаги, протянутый ей буквально в лицо.       — Я надеюсь, слушать вы умеете лучше, чем разбираться в стрелках на циферблате? Напишите мне эссе на тему «Моё внутреннее состояние» — он пододвинул ей стул, пока она садилась, как будто они находятся в кафе, и ткнул пальцем в измятый лист. — Предполагаю, у вас есть более интересные занятия, но придётся отложить их на потом.       Взяв стул от свободного письменного стола, он сел рядом с ней, имитируя школьную пару за партой. Она сконцентрировала своё внимание на том, чтобы не прикоснуться к нему. Рука с пером отказывалась писать ровно, Грейнджер слишком нервничала, чувствуя взгляд, прожигающий её руку и бумагу насквозь. Постоянная мысль, что он может сделать или сказать что-то унижающее перед всей аудиторией, переполняла её.       — Малфой, не надо… — прошептала она, глядя на пустой пергамент, где была клякса.       — Говорите громче, мисс Грейнджер, — шумно прошептал он в ответ, специально привлекая внимание.       Она знала, из-за чего он бесится, и терпеть не могла себя за то, что нашла оправдание его хамству.       — Я говорю, что вполне могу описать своё внутренне состояние двумя словами, сэр.       — Два слова, которые у вас на душе? — он откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. — Что ж, я заинтригован.       — Вы уверены? — Она не собиралась делать ничего подобного, но и прикидываться всепрощающей она не была готова, не сегодня, хватит.       — Скажите же, мисс Грейнджер, — Малфой внимательно на неё смотрит, от его тяжёлого взгляда никто не решается оторваться от своих эссе, но он уверен, всех их слушают.       — Унижение и одиночество.       Малфой, играющий пером, обкатывая его между пальцев, заляпанными в чернила, ломает его пополам.       — Блестяще, всё равно напишите немного подробнее, это отчёт для Министерства, — он кладёт два обломка пера на стол. — Кстати, если кто-то из вас написал, что готов убить себя, завтра, вполне возможно попадёт в больницу святого Мунго, тоже завтра. Тихо, спокойно, это не мои правила. Прошу вас, пишите, у вас осталось пятнадцать минут.       Когда время подходит к концу, присутствующие в молчаливом опустошении сдают листы со своими эссе, атмосфера нервозности и неловкости передаётся всем воздушно-капельно. Малфой, не желая говорить с кем-либо, собирает листы, аккуратно складывая их в папки, всё это заведомо медленно, стараясь потянуть время и дать возможность всем разойтись по комнатам. Обрадованный, если бы ему позволяло внутреннее «я» испытывать любое чувство, кроме скорби по самому себе, он выходит из кабинета и запирает его на два оборота ключа. Чувствует взгляд в спину.       У стены стоит Грейнджер, смотрящая на него в упор и, вероятно, ждущая от него каких-то слов, хотя бы взгляда. Он старательно не замечает этого, наклоняясь чтобы завязать шнурок. Поправив папки в руках, он быстрым шагом удаляется в свой кабинет, по крайней мере, это было в его планах, если бы Грейнджер не собралась идти за ним.       — Малфой! Ты же не будешь убегать от меня, как школьник.       — Очень даже буду.       — Я хочу сказать, почему меня не было, почему я опоздала! Ты избегаешь меня весь день, Малфой! — его фамилия произносится на повышенных тонах и разлетается гулом по коридору.       — Нас могут заметить, — тихо говорит он, уже добравшись до главной лестницы, — тебе не положено в такое время слоняться по коридорам. Занятие окончено, скоро вечер.       — Раньше тебя не останавливало прижимать меня к стенам этого самого коридора, чтобы удовлетворить своё внутреннее эго, а теперь тебе что-то мешает?!       Потеряв контроль, он оборачивается и, если бы он мог видеть её чуть лучше, не ослеплённый темнотой вокруг, то заметил бы, как её щёки приобрели красный оттенок, но ему досталось лишь получить толчок в грудь, когда она налетела на него, не ожидая, что он резко остановится.       — Макгонагалл интересовалась последними часами жизни Паркинсон, — она замечает, как Малфой старается удержать кипу бумаг в руках и, обхватив его пальцы, пытается ему помочь, по возможности избегая взгляда серых глаз. — Я выяснила, что ей ничего не известно, скорее всего, она подозревает кого-то из пансиона.       — Лишь подозревает?       — Малфой, послушай, ты можешь так не волноваться, обязательно станет известно, кто это сделал, и его подвергнут наказанию. Я знаю, — она решается посмотреть ему в лицо, а он наблюдает за её пальцами поверх своих рук. — Как тебе сейчас тяжело, и я не требую от тебя каких-то объяснений, но ты мог хотя бы поговорить, возможно, тебе станет легче.       — Поговорить?       — Макгонагалл считает, ты можешь замкнуться, и боится, что ей придётся столкнуться с прошлым Малфоем, которого она привела в пансион в самом начале, — её пальцы мягко гладили его холодную кожу поверх синеватых вен и, что странно, он не убирал рук, как будто ему совсем не было от этого неприятно, ей хотелось верить, что причина именно в этом. — Профессору кажется, ты намного сильнее переживаешь новость о смерти. О её смерти.       — Паркинсон! — Он вырывает папки из её рук, почти наступает на ступеньку и валится вниз, теряет равновесие, но в итоге остаётся на месте. Устоял. — Называй всё своими именами. Вы считаете, что я готов убить себя от новости о смерти Пэнси Паркинсон?       — Ты можешь… Не надо, не надо так реагировать.       — Ты мой врач теперь, что ли? Отныне ты заделалась чёртовым доктором?! Метишь на моё место? Когда я молчу, это неправильно, это очень плохо, а когда я начинаю открывать рот, это ещё хуже. Вашему прибабахнотому тандему с Макгонагалл не угодишь!       — Я не с ней в тандеме! — закричала она. — Я просто хочу знать, что у тебя всё в порядке! Хочу знать, что ты в порядке!       Он смерил её разочарованным взглядом.       — Что она говорит?       — Министерство взялось за расследование, но ничего не удаётся найти. Они допрашивали каждого, кто может, так или иначе, относиться к Паркинсон, но Минерва не разрешает говорить следственной группе с воспитанниками пансиона, поскольку боится за их состояние. После такой беседы они могут… Ну, ты понимаешь.       — Они совсем не имеют представления об убийце? - любопытство заставляет забыть о безопасности.       — Совсем.       — А ты? Ты бы дала показания против убийцы, если бы знала кто это?       — Малфой, прежде всего, я бы рассказала это тому, кто заслуживает знать об этом. Тебе.       Он молча, испытующе смотрит на неё, сам не свой, разочарование сменяется на нечто более приятное во взгляде. Восхищение?       Ей хотелось, чтобы он забрал её из пансиона, увёл к себе домой, увёл к себе хотя бы в комнату в этом убогом месте и остался с ней. Зачем, зачем он сказал, что больше не прикоснётся к ней? Он думал, она будет счастлива, он уверен, что эта новость её обрадует, проблема была в том, что ей не хватало близости. Если его желание быть в ней не переходило за грань убийства, ей нравилось быть вместе с ним. Нравилось чувствовать холодные руки на своём теле, его тяжесть сверху, солёную от пота кожу, которую она пробовала на вкус несколько раз. Ей не хватало даже того, как он никогда ничего не говорил вовремя и после, лёжа рядом с ней, успокаивал стук своего сердца.       — Какая же ты глупая, — его руки были заняты листовками с эссе, он хотел притронуться к её голове, непроизвольно сжав папки с бумагами сильнее и, прикоснувшись губами к ее вспотевшему виску, закрыл глаза.       Она привыкла к этому так сильно, что справиться с потерей полюбившегося, её собственное тело отказывалось, а в голове был один вопрос: «Как он это с ней сделал?».       — Не смей оставлять меня, — она не в силах пошевелиться, чувствует его тёплое дыхание в висок. — Не смей замкнуться в себе.       — Не оставлять? — в его голосе приятная нотка удивления. — Я сломал тебя, Грейнджер. Чёрт возьми, ты не хочешь этого, я не нравлюсь тебе, ты ненавидишь меня, как и в первый раз, переступив порог этого здания, ты не желаешь быть ближе ко мне, чем на несколько метров. Это я заставил тебя думать иначе, я влез, — говоря каждое слово, он мягко касается её вспотевшей кожи губами, — влез в твою голову и поменял настройки, лучше уйди.       Она не сдвинулась с места, ей было известно, что любой приказ Малфоя, произнесённый мягким или даже очень нежным голосом, был неоспорим в его понимании, но она не могла и не хотела принять это.       — Ты делаешь ужасные вещи.       — Ты не должна быть здесь.       — Я могу поступить так, чтобы тебе стало легче.       — Коим образом?       В голове помутилось, всё что она смогла сделать, это взять его за руку и потянуть вверх по лестнице, расстёгивая на ходу пуговицы на блузке.       Он понимает, что больше не думает о Паркинсон. С момента, как Грейнджер застала его в гостиной за сожжением колдографий.

***

      — Грейнджер.       Она отпустила его руку, как только открыв замок, они вошли в его комнату и, не дав ему закрыть дверь, захлопнула её сама.       — Малфой.       — Не будь чокнутой, — проговорил он, но дверь всё же запер изнутри на замок, убеждая себя, что делает это механически, а не потому, что не хочет, чтобы им помешали.       — Выключи свет.       — Что?       — Я сказала, — она подошла к выключателю и, ударив по нему, погрузила комнату в вечернюю тьму, — выключи, твою мать, свет.       — Ты хочешь, чтобы я был с тобой в темноте? — в его голосе таился смех. — Ты даже не представляешь, что я запланировал на эту ночь, а ты меня отвлек… — Он не смог продолжить, когда почувствовал её руки у себя на бёдрах и тёплое дыхание в живот, в место, где рубашка слегка задралась, выбившись из-под пояса брюк.       — Тише…       — Грейнджер, что бы ты там себе ни выдумала, это не поможет, — он пытается убрать её руки в сторону.       — Я хочу, чтобы ты позволил мне сделать это самостоятельно, без твоих писем и указаний, — эти слова удивляют их обоих.       Она проводит руками под его рубашкой, заставляя мышцы на его животе напрячься, и быстро опускается к молнии брюк. Когда вместе с ремнём они падают вниз, он нервно сглатывает.       — Стой, ты не должна этого делать, ты не хочешь этого.       — Позволь хотя бы раз решать мне.       — Грейнджер, ты издев… — слова превратились в общий гул, именуемым стоном, когда стягивая с него трусы, её рука обхватывает его член.       Он понимает, что это стресс и её паническая мысль быть выкинутой, желание остаться значимой хотя бы для кого-то, хотя бы на один день, он знает, что должен остановить её, но его эгоизм сильнее.       Она обхватывает его губами, он опускает глаза и видит, как она стоит перед ним на коленях, глядя ему в лицо. Лаская его языком, она выглядит особенной, особенно принадлежащей только ему.       — Чёрт возьми, Грейнджер.       Она гладит его рукой и облизывает губы. Движени ярезкие, до изнеможения правильные.       — Теперь ты способен понять, что я могу влиять на твои желания? Могу влиять на тебя?       Его челюсть нелепо виснет, а слов нет, он позволяет себе только кивнуть. И кажется, её устраивает ответ, потому что она вновь накрывает губами его член, обхватывая его всё глубже и сжимая сильнее. Он не хочет, чтобы она останавливалась, не сейчас, метка на руке неистово жжёт, он хватает Грейнджер за волосы, стараясь проникнуть в её глотку всё глубже.       — Грейнджер, послушай, остановись, иначе я, иначе я… Она двигает ртом, заставляя его почти кончить, он не хочет делать этого, не так, не сейчас, он обещал себе, он обещал ей. Ему необходимо перестать использовать людей. Его вторая рука ложится ей на плечо, и он чувствует, что не может удержаться, не хочет, она останавливается в тот момент, когда он должен кончить ей в рот. Он судорожно выдыхает, как от самой ужасной пытки. Бедра подаются вперёд по инерции, единственное, чего он сейчас отчаянно хочет, это быть в ней, войти в неё и заставить испытывать то же самое. Довести до сумасшедшего желания и оставить, не закончив начатое.       Она поднимается с колен, он с трудом, борясь с жуткой болью, пытается надеть на себя брюки, неудовлетворённое желание кажется ему чем-то мерзким, грязным и навязчивым. Что бы сделал нормальный парень? Позволил бы себе кончить ей прямо в рот. Что сделал он? А кто считал его нормальным? Всё правильно. Точнее, всё неправильно.       — Ты мог бы получить то, что хотел.       — Хочешь, чтобы я соврал и сказал, что ты не права?       — Нет.       Он провел пальцами по ее открытой шее, до того места, где Грейнджер успела расстегнуть пуговицы блузки.       — Вот я и не буду.       Она потянулась к нему, уткнувшись носом в его щеку, чувствуя, как у него по-прежнему бешено колотится сердце. Её руки медленно скользят вдоль его плеч, устремляясь к голове, поглаживая светлые волосы. Его возбуждение никуда не ушло, она прижимается к нему еще сильнее, зная, какую боль этим доставляет.       — Я должен помочь одной женщине, ей нужно, — он почувствовал, как при упоминании другой, Грейнджер пытается убрать руки от его волос, но быстро передумывает, одна рука, опускается на его напряженный член и гладит его сквозь одежду — ей нужно помочь выбить страховку для сына, всё разрешится удачно, если она умрёт.       — Ты должен её, — она громко сглотнула, осторожно потянув его за волосы на макушке, — лишить жизни?       — Как мягко ты назвала убийство, Грейнджер. Да. Я даже придумал, как это сделаю, — он прижал её к себе, схватив за талию, а вторую руку приложил к её затылку, шепча ей куда-то в спутанные волосы. — Она украдёт обездвиживающее зелье, такое дают почти всем в палате интенсивной терапии, и выпьет его, много выпьет, а я зажму ей нос двумя пальцами, как в детской игре. — Грейнджер пошатнулась, желая освободиться и не быть участницей его истории, воображение столь ярко нарисовало образ Малфоя, что она почувствовал себя уже соучастницей, хотя ничего ещё не успело произойти. — Тихо, тихо, дослушай, — он улыбался, чёртов ненормальный, которому она делала минет несколько минут назад, улыбался. — Игра, в которую играл тысячу раз её сын, изображая тонущий корабль, она сама меня об этом попросила. Убийство во спасение.       — Нет.       — Грейнджер, она бьёт своего сына, избивает до полусмерти. Если она останется жива, то…       — По закону, пока жива мать, в каком состоянии бы она не находилась, ребёнок будет пребывать в пункте «временного» содержания до улучшения жизненных показателей матери.       — Я проверил все лазейки, всё что мог, пытался поговорить с ней, отговорить, она не послушала.       — А я, хочешь, я с ней поговорю, Драко?       В темной комнате, становится совсем непроглядно черно, солнце ушло, Малфой больше не видит женщину, обнимающую его, только чувствует.       — Как ты меня назвала?       — Извини, — она давно перестала ласкать его, ухватившись за рукав его рубашки, — извини, я не хотела, только не… — Не, что?.. — он отступил от неё, не без психоза разжав её пальцы, тянущие за белый материал. — Не бить тебя? Бить за произнесённое вслух «Драко»? — он выплюнул своё имя в воздух.       — Я не хотела.       — Уходи, — на ощупь, он вложил ей в руки ключи, а сам распахнул окно, стараясь восстановить дыхание, — я прошу тебя, уходи.       Повторять ему не пришлось.

***

      Ночью, в чёрном крафтовом пакете, он приносит ей одну из своих многочисленных чёрных водолазок, от которой пахнет потом и смертью. Развернув свёрток, ей на колени падает тонкий нож. Ничего не говоря, Малфой ложится на соседнюю кровать, на место Полумны, которая почему-то сегодня не приходит.       Грейнджер старается прекратить смотреть на него и начинает разглядывать непонятные следы на чёрном материале, ей не приходится долго думать, что это. Сжав водолазку пальцами, она вдыхает запах Малфоя, украдкой взглянув на него и убедившись, что он смотрит в потолок и, не складывая, запихивает водолазку обратно в пакет, затем прячем туда нож, а потом убирает всё себе под матрас.       Он убийца.       Ей всё равно.       Она может сдать его в любой момент, он позволит ей сдать себя.       Нет. Он проверяет её, он играет ей. Он знает, что она этого не сделает.       Как… как он поселился в её голове, в её теле, в её крови, настолько, что может владеть её разумом, даже не находясь поблизости.       Обхватив голову руками, она ложится на кровать, проминая под собой матрас, скрывающий чёрную окровавленную водолазку. Ей хочется вновь контролировать свою жизнь. Страшнее всего было, что за неё решали всё Рон и Гарри, затем Минерва и пансион, но она никак не ожидала оказаться под власть совершенно другого человека.