Группа поддержки "Выживших"

      Широкая кровать, на которой уместились бы шестеро, ляг плотнее, но их всего лишь двое. Его девушка слишком красива, чертовски соблазнительна. Нежно-оливковая кожа в свете приглушённых ламп источает сияние и будоражащий аромат вспотевшего тела вперемешку с мускусными духами. Кончиком носа по её ключицам, ямочке на шее, вбирая в себя манящий запах. Тонкие запястья перевязаны чёрной лентой, руки её подрагивают как при сильном оргазме, хотя на самом деле это страх. Она вся дрожит под ним, этот вопиющий кошмар всецело его.       — Тише, — шёпот в левое ухо, дьявольски покровительственный.       Карие глаза полны ужаса, рот открывается, но она не может издать ни звука. Губы искусаны в кровь, такие пухлые, ни разу не целованные за эту ночь. В комнате душно, их тела липнут друг к другу. Ровная чёлка приклеилась ко лбу, невыносимо жарко, беспредельно адово жарко. Его бледные пальцы скользят по тонкой шее, представляя, как на этом месте окажется остриё раскалённого ножа, и тогда девушка затрепещет под ним ещё сильнее. Её мягкая кожа будет резаться, словно масло, без особых усилий, стоит только слегка надавить. Кровь хлынет на руки, возможно, даже его лицо станет в цвет с окровавленной шеей девушки. Не нужно полового акта, это гораздо более возбуждающе…       Если ты убьёшь меня, значит, ты именно тот, кем боишься быть.       Женские слова повисают в воздухе, этого не может быть, она не открывала рта, что если он слышит мысли? Эти гадкие, вёрткие создания, живущие в глупых головах. Длинные ноги девушки обхватывают его бёдра и прижимают к себе. Как противоречиво. Схватив за тонкую шею, он оторвал её лопатки от кровати и внимательно изучил её испуганные глаза. Лицо на расстоянии пары сантиметров расплывалось, ускользало, а через мгновение он хватал лишь простынь.       Тело пробил ледяной разряд:       — Какого?!       Он ударяется головой о спинку кровати и трогает затылок на предмет повреждений. Ощущать себя конченным придурком по утрам в его стиле. Это сон, всего лишь очередной кошмар с курьерской доставкой из преисподней. Повторяющийся фрагмент последней встречи с Паркинсон до того, как она сбежала и…       От таких мыслей дыхание перехватывает, пальцы рук онемевают, всё как на аттракционе, когда знаешь, что не умрёшь от очередного падения, а душа всё равно выпрыгивает.       Подъём не был таким лёгким, как он ожидал, вскочив на ноги, его повело в сторону. В квартире и вправду было жарко, его тело буквально обливало потом, вдыхая ртом воздух, он подошёл к столу и сделал пару болезненных глотков застоявшейся воды из кружки.       Казалось, сердце прорвёт грудную клетку и упадёт под ноги, тяжёлый пульс отдавался в ушах и запястьях. К горлу подступала тошнота, толкавшая его на колени перед унитазом, как ему удалось дойти до ванной комнаты, он не помнил. Его рвало, горло саднило от вышедшей желчи, смешанной с сукровицей.       Ухватившись руками за сливной бачок, он поднялся и стёр холодный пот с лица о влажную ладонь. Непослушными пальцами расстегнул рубашку, в которой заснул прошлой ночью и спустил её на пол, встав на тёплый материал, дальше последовали брюки и вскоре, освободившись от всего лишнего, он с большим усилием встал под душ. Голова кружилась, прислонившись к стенке кабинки, он поднял голову к струям воды и прополоскал рот. Желудок изнывал от позывов рвоты, хотя внутри него ничего не было. Несмотря на холодную воду, было жарко, так неестественно жарко, что свело зубы от беспомощности.       Наспех одевшись и ударившись плечом о навесные часы, пришлось помедлить, времени было только шесть утра, а он успел получить два синяка, умирал от жары и полной дезориентации. У него на ногах даже носки были разные, он это понял только когда обувался и поленился вернуться к ящику, чтобы привести себя в божеский вид окончательно.       Схватившись за ручку дверей и дёрнув её на себя, он окинул комнату быстрым взглядом, а когда повернулся к выходу, застал в дверях Макгонагалл, упоительно-стервозно глядевшую на него, скажем прямо, в самом отвратительном расположении духа.       Он что-то слышал мельком о кошмарах наяву, поэтому незаметно вонзил ногти себе под кожу ладони, но не очнулся в своей кровати. По-прежнему перед ним стояла недовольная женщина, а ему приходилось бороться с навалившейся сонливостью, стукнутой головой, содранным плечом, а теперь ещё и кровоточащей ладонью.       — Вы куда-то спешите, Малфой?       — Не поверите, — он отступил и пропустил пальцы по волосам, ещё ни разу в его доме не было посетителей и в общем-то это ему не хотелось исправлять. — Я… — пнув в сторону валявшуюся пару газет, он потерял нить разговора.       — Вы должны были зайти ко мне после ваших занятий. — Осторожно осмотревшись, так как это делают самые суровые матери, заявившиеся к своим детям и изучавшие всё вокруг на предмет пригодности обитания, она, расправив плечи, прошла к столу и поставила на ободранную поверхность сумку.       — Решили переехать ко мне? — заглянув за её спину и получив в ответ грозный кивок, приказывающий встать перед ней, он вновь убедился — шутки с профессором себе дороже.       — Я принесла сферу для мисс Грейнджер. Вы должны были забрать её, — извлекая из сумки небольшой блестящий круглый кусок стекла с какими-то нечёткими иероглифами внутри, она торжественно протянула руку с этой побрякушкой Малфою.       — Ах… это, — недоверчиво разглядев блестящую подвеску, он нехотя зажал её между указательным и средним пальцем.       — Передадите, — захлопнув сумку, профессор последовала к выходу, стараясь как можно быстрее уйти за пределы этого жилища. — Прошу вас, не забудьте в этот раз. Она хорошая девочка, есть повод помочь ей даже больше, чем остальным.       Сфера, насколько он помнил, должна изначально быть пустой, он потряс её в кулаке несколько раз и, бережно убирая от неё пальцы, увидел кристально чистый круг, напоминавший гигантскую слезу.       — У меня все равны, — его голос стал хриплым и сошёл на нет, в глазах потемнело. Прижав тыльную сторону ладони, ту самую, в которой находился медальон, он прикоснулся к пылающему лбу. — Все одинаковые неудачники.       — Вам нездоровится…       В его голове был адовый пожар, естественно, насколько он знал, здоровые люди такого не испытывают. Макгонагалл становилась слишком яркой, то пропадала и блекла, всё как во сне, только теперь он стоит в своей комнате, сжимая в руке с меткой медальон, абсолютно не нужную вещь, вручённую наглым образом.       — Что вы… — он сглотнул горькую слюну и почувствовал жуткий озноб, цепочка от медальона, намотанная на палец, задрожала вместе с его нетвёрдой рукой. — Я самый здоровый человек в этом городе.       Макгонагалл, наблюдавшая за тем, как медальон превратился в маятник, вскинула к нему праву руку, которая в мгновение была обхвачена её левой рукой и прижата к груди. Что это было? Она боится его? Боится прикасаться к нему? Его шугаются старухи? Что дальше? Пойдут слухи, что он расчленяет младенцев и ест их органы?       — Малфой, я вас прошу… — слова давались ей с трудом. Эмоций от неё было добиться как от скупого чаевых.       — Вы не тому доверяете людей, профессор.       — В своей жизни вы сделали один плохой поступок, и то он признан самым благодетельным.       — Вы считаете, я не способен на новое убийство?       — Считаю, что так.       — Тогда просто скажите мне адрес дома, где живут те, что подвигли моих родителей на сторону Лорда.       — Малфой, я прошу тебя!       — Всего доброго.       Он мог поклясться, что хотел закрыть дверь, но сам взгляд Макгонагалл приказал ему остолбенеть и внимать её нравоучениям или чему-то ещё, всему что угодно. Заставив своё тело повиноваться, он смог унять дрожь и успешно изображал почти живого.       — Как проходят ваши занятия с Гермионой Грейнджер?       — Неплохо, — собравшись с силами и прикрыв дверь, так что смог видеть профессора только через небольшую щель. — Весьма неплохо, я уже готов покончить с собой, — и не дождавшись ответных слов, а только насладившись огромными и полными ужаса глазами Макгонагалл, он закрыл дверь окончательно.       Если ему и хотелось посоветоваться с этой женщиной насчёт снов, то теперь она казалось самой неуместной из всех выбранных кандидатур. Чем она поможет? В её мозгах только эта утопленница, доставляющая ему одни неудобства.

***

      Грейнджер настаивала, что уже в порядке и ей можно выйти из этого треклятого здания, но её никто не слушал. Однажды вечером, перед сном, ей даже удалось проследить, как сюда приходит Малфой, она спряталась за пианино и, поджав коленки к груди, погрузилась в ожидание, её пару раз вырубало, и она стукалась головой о стену, тут же просыпаясь. Через полтора часа мучительных ожиданий, когда тело изнывало от неудобной позы, ей повезло. Дверь отворилась без каких-либо заклятий или ключей. Худая, высокая фигура мужчины переступила порог и остановилась рядом с пианино. Если быть точным, этой худой фигурой был Малфой. Пришлось задержать дыхание, а увидев кто это, она внимательно стала наблюдать, как парень шепчет, что-то про себя и кидает мимолётный взгляд в её сторону.       Заметил?       Не может этого быть. Не видит же он сквозь предметы, не чувствует же запаха её крови, а ведь она и вправду поранила ладонь, вляпавшись в изогнутый гвоздь. Убедившись, что Малфой поднялся достаточно высоко, чтобы не заметить, как она выберется из своего укрытия, она подбежала к двери и что есть силы толкнула её, но ничего не произошло. Если дверь и возможно было открыть, то только снаружи, внутри деревянная конструкция не поддавалась ни на её пинки, ни на её уговоры и мольбы и даже, когда она разрыдалась, упав на колени и стукая по ней кулаками, это бесчувственная преграда не подумала сжалиться.       Вот и сейчас она сидела и смотрела на дверь в какой-то комнате, Макгонагалл обещала встретиться с ней сегодня, и лишь часы пробили полдень, она удостоила девушку своим присутствием. Срок в срок. Грейнджер не стала говорить ей, что сидит здесь уже два часа, посчитав лишним давать знать, насколько сильно ей хочется сбежать отсюда.       — Добрый день, мисс Грейнджер. Как вы себя чувствуете?       — Я в порядке.       — Вы все так отвечаете, это малоинформативно.       — Кто — все?       — Не… — женщина отвела взгляд в сторону, — не это важно.       — Дело в том, что я хотела с вами поговорить.       Профессор прошла, присела на край скрипучего дивана и расправила подол длинной юбки. Грейнджер знала, что Макгонагалл к ней неравнодушна и всегда на её стороне, значит, есть шанс, маленькая возможность лишить себя этого лазарета.       — О чём?       — Почему я не могу покинуть это место?       — Я думала вы и сами это понимаете, милая леди.       — Нет. Не понимаю! — с вызовом повысила голос Грейнджер.       — Вы хотели покончить с собой, вы не только хотели, вы пытались сделать для этого всё необходимое. И даже после того, как вас спасли, вы стали творить такое, что… — Минерва замолчала, почувствовав неловкость при воспоминаниях, тех, как отец Уизли описывал ей состояние некогда самой её любимой ученицы. — Вы сами понимаете, что я имею в виду.       — Почему Уизли могут покидать это место, все могут, а я…       — Далеко не все…       — Все нормальные люди.       — Вот именно, — уклончиво ответила женщина и встала, предпочитая возвыситься над собеседницей.       — А я, по-вашему, ненормальная?       — Не мне вам говорить, что если вы не пробудете здесь определённое время, вас положат принудительно в больницу Святого Мунго и…       — Нет!       — Послушайте меня…       — Нет! Я не хочу там быть! Вы прекрасно знаете, что я…       — Тогда вы должны остаться здесь, — Минерва еле сдерживалась, чтобы не повысить голос в ответ, её лицо напряглось, тонкая кожа натянулась, как пергамент, готовый разорваться. — Динамика выздоровления от душевной неуравновешенности здесь очень высока и всё благодаря…       — Малфою?       — С вами работает не только он. Но в какой-то степени, да.       — Вы, должно быть, шутите, — глаза Грейнджер заслезились от бессилия, — он меня ненавидит.       — Это неправда. Ваша подруга Полумна очень хорошо о нём отзывается.       — Полумна?       — Да. Она тоже здесь, быть может, не так исправно посещает занятия, но…       — Значит, я тоже могу их не посещать? — со злобной надеждой спросила Грейнджер.       — Если вы откажетесь от посещения занятий, мисс Грейнджер, — холодно заметила Минерва, — или Малфой сочтёт вас слишком неуравновешенной, вам придётся проститься с этим местом, и тогда вас ждёт нечто более ужасное, чем нежелание общаться с неким молодым человеком.       — Пожалуйста, — она упала на колени и попыталась ухватиться за подол профессора, — пожалуйста, не делайте этого. Вы же знаете, я нормальная, я просто хочу к родителям… я просто хочу…       — Я делаю… — её голос дрогнул, она выдернула подол из ослабших пальцев Грейнджер и переступила порог. — Я делала всё возможное, чтобы вас взяли сюда. Не подводите себя. Если хотите здесь быть, я не потерплю слушать о том, какой Малфой негодяй. Вам придётся найти с ним общий язык.

***

      Её ослепили слезы и ослабила беспомощность. Макгонагалл ушла порядка получаса назад, а Грейнджер всё бесшумно рыдала на полу, в комнате, в которую никто не подумывал заглянуть. Пыль на ковре была такой сильной, что девушка начала задыхаться. С того момента, как её легкие наполнились водой дополна, дыхание предавало её в самую неожиданную минуту.       Она видит, как ступает по холодной гальке, ноги скользят, туфли сброшены и лежат на берегу. Тело колотит от холодной воды, озеро мутное, неспокойное, всплески воды хлестают вначале по её коленям, затем один шаг — и она уже по пояс в этом жидком леднике.       Ноги начинает сводить судорогой, но она не останавливается, у нее нет на это права, второго шанса может и не быть. Вода пахнет илом и затхлостью, ступня угодила во что-то острое, должно быть, консервная банка, под водой боль не чувствуется, лишь теплая кровь, омывающая кожу. Грейнджер машинально смотрит вниз, но вокруг темно, а вода такая мутная, что вряд ли удастся что-то разглядеть.       Вскоре одна из волн достигает подбородка, ещё шаг — и вдох воздуха заменяется втягиванием через нос воды, она захлебывается, начинает кашлять, инстинктивно барахтаясь. Ругаясь на свой страх, она отталкивается пальцами ног от дна и плывет, быстро и уверенно, плывет до тех пор, пока не выбивается из сил и не чувствует дна под ногами…       — Кто здесь? — дверь в комнату открывается.       Девушку бьёт дрожь, она открывает рот, пытаясь вздохнуть, но получается немая мольба о помощи.       — По…       — Господи, что с вами? Что с вами?!

***

      — Я принесла вам цветы.       Вечер, который по праву мог считаться успешным, ведь Малфой потратил два часа на объяснения перед девицей, истыкавшей себя маникюрными ножницами, и оказался при этом понятым. Прошёл мимо Уизли, повстречавшегося на улице. Как всё, не заслуживающие внимания, Рон всплывал внезапно, подобно бывалому трупу. На удивление, рыжий не проронил ни слова гадости в его спину. Прекрасно. Но нет же, всё обязательно нужно изгадить.       — Добрый вечер, — не поворачиваясь, он встал из-за стола и принялся складывать бумаги в портфель. — Решили, что у меня аллергия на гортензию [прим.автора под текстом] и я погибну?       — Нет. Просто мне показалось, вам здесь не хватает цветов, — заметив, как Малфой вопросительно поднял брови, она смутилась. — Здесь, как бы понятнее выразиться, — она помедлила, — мёртво.       — Соответствует посетителям, — захлопнув портфель, он аккуратно поставил его на пол у ножки стула.       — Мне необходимо исправить то, что произошло между нами в момент знакомства.       — Не знаю как вы, но я знаком с вами ещё со школы. Мне жаль, что я настолько неинтересен, раз вы проигнорировали нашу натянутую «дружбу» в Хогвартсе, но…       — Вы поняли, о чём я.       — Хотите стать мне подругой?       — В каком смысле?       — А в каком вам больше нравится?       Она оскорбилась и побледнела. Прежде чем слова пришли ей на ум, он продолжил:       — Для меня этот разговор всё равно, что пуля в лоб.       — Вы не боитесь, что, отталкивая меня, вы толкаете моё тело к пропасти?       — Я не задумывался о вашем те… — он окинул её взглядом, — вообще ни разу. Поверьте.       — Если со мной что-то произойдёт, Макгонагалл вам не простит.       — Серьёзно, может, хватит? Помните о пуле? Так вот, мои мозги уже вышибло на стены, — он обернулся, чтобы якобы убедиться в своей правоте.       — Вы циник.       — А вы не играйте со смертью.       — Это скорее вы играете…       — Знаете что…       — Что?       — Представьте, что каждые тридцать секунд кто-то добровольно сводит счёты с жизнью.       — Не хочу…       — Научитесь соглашаться с мужчиной, иначе, — он сжал пальцами её плечи и заставил повернуться лицом к часам, — навечно останетесь одинокой.       — Что вы делаете?       — Каждые тридцать секунд…       Он заставил её следить за циферблатом, отслеживая секундную стрелку, и только раз та достигла цели в тридцать секунд, он прекратил держаться за девушку и хлопнул в ладоши рядом с её правым ухом, крикнув для убедительности:       — Смерть!       Грейнджер вздрогнула.       — Хватит…       — Жертвы самоубийства переступают страшную грань, считай про себя, не отвлекайся!       — Каждые тридцать секунд…       — Смерть! — он продолжал это многократно.       Заметив, что девушку трясёт, он попросил повернуться к нему лицом.       — Ты читаешь много книг, ты знала об этом, не так ли?       — Знала.       — Выходит, скупой текст ничто по сравнению с практикой.       Чтобы придать себе большей убедительности, он остановился взглядом на её шраме и сдвинул брови.       — Откуда это у тебя?       — Это? — она вопросительно глянула на него, не понимая о чём он говорит. Когда он провёл указательным пальцем по своему лицу, в том месте, где будь она его зеркалом, находится шрам, Грейнджер поняла, настолько сильно привыкла к этой полоске на коже, что, казалось, она всегда там была.       — Не то, чтобы мне… Просто в твоём деле ничего об этом не сказано.       — Я хочу уйти, довольно!       — Прости, — если бы он умел, то почувствовал бы себя виноватым, но увы. — Забудь об этом.       — Можно я уйду?       Он схватил её за руку и, опомнившись через секунду, отпустил. Этого было достаточно, чтобы Грейнджер остановилась.       — Ты должна знать, что жизнь — это риск, — произнёс он, рассматривая свою ладонь, словно от соприкосновения с кожей Грейнджер, та должна была расплавиться.       — Риск? — переспросила Гермиона.       Теперь она заострила на нём внимание, безжизненные глаза полыхнули чем-то ярким. Ему стало приятно от такого произведённого впечатления, откуда-то ему всегда было известно какие точки у человека самые болезненно-важные.       — Риск остаться в этом мире, несмотря на любые проблемы, бороться со страхом, бороться и знать, что может быть ещё хуже, но не переставать действовать. Не переставать жить. Нужно смириться с потерями.       Грейнджер задумалась над словами и в минуту мысленно оградилась от его голоса, он решил продолжить:       — Чтобы быть хоть немного живым, нужно закидать те чёрные дыры в твоей душе чем-то новым.       — Легко сказать, — заметила Грейнджер, пожав плечами.       — Всё зависит от тебя.       — А вы сами-то, готовы жить заново?       Не ожидавший этого вопроса, он смолк и попытался увильнуть от прямого ответа, но зная из опыта, что заговори он начистоту, то получит её доверие… это и необходимо для лечения.       — Отчасти нет, — ответил он, задержав взгляд в её глазах, и досчитал, как положено, до пяти.       Этому он научился у отца, когда тот пытался войти в доверие к невинным людям.       Она ничего не ответила, чувствуя, что в ответе он не нуждается, всё остальное она выразила взглядом, сквозившим пониманием и… уважением? Впервые с их нового знакомства она казалась более расслабленной и поставила горшок с цветком на стол. На глиняной окрашенной поверхности остались следы от её вспотевших рук.       — Мне пора, — взглянув в окно, она поняла, что уже поздний час, и если её не застанут в кровати, то хватятся.       — Вы обещаете мне, что придёте на занятия и даже встретите меня вечером под пианино? — он улыбнулся еле заметно, а может, просто его губы дрогнули.       — Что?       — Вы очень хорошо прячетесь, Грейнджер, — взяв один из лепестков и выдернув его из цветка, он пронзил его ногтями, на пальцы выступил сок, — но слишком громко дышите.       — Я не…       — И сейчас, — он шагнул к ней. — Я слышу ваше дыхание. Так вы ни от кого не спрячетесь.       — Мне не от кого прятаться, — расправив плечи и придав себе хоть небольшой налёт былой горделивости, она пошла к дверям, хотелось сказать что-то ещё. Обернувшись, она вперила взгляд в его спину, что дало понять, её обществом уже надсадились как самым непосильным грузом.       Он чувствовал её взгляд, прокручивая в голове варианты продолжения разговора, который ему не хотелось возобновлять, и пока он это делал, дверь захлопнулась. И лишь минуту спустя сунув руку в карман и наткнувшись пальцами на подвеску, он было вскрикнул:       — Грейнджер, стойте, я забыл…       Но было поздно.

***

      Он искал её около часа, здание чокнутого дома было огромным, но не настолько. Создалось впечатление, что она спряталась от всех намеренно. Отчаявшись и убрав медальон в карман, Малфой готов был вернуться к себе наверх и, закрывшись на пару оборотов, улететь от реальности, благодаря паре стаканов чего покрепче.       Поднимаясь по крутой винтовой лестнице, на одном из этажей он услышал голоса:       — Не думаю что это хорошая идея, мне здесь нравится.       — Другими идеями я не обладаю, — обречённо сказал женский голос.       У него не было привычки подслушивать, потому что интерес к чужим жизням для него находился где-то между сгоревшей спичкой и использованным одноразовым стаканчиком, в общем, равный нулю. Вот только голоса обеих девушек он, к несчастью, сразу узнал. Свернув с лестницы и медленно выйдя из тени арки, которая его скрывала, он сразу обратил на себя внимание, громко закашлявшись. Это было не ради приличия, банальная простуда раздирала горло на части.       — Добрый вечер, — Полумна спрыгнула с подоконника и прошла мимо Малфоя с плотно закрытыми глазами.       Она часто так делала, когда приходилось прогуливаться с ней до библиотеки или столовой. Малфой уже выучил её маленькую шалость. Однажды он проронил фразу, что-то вроде: «Будь мы слепыми, нам жилось бы куда проще». И после этого она предложила ему пройтись с закрытыми глазами по двору. Прошло уже несколько месяцев, а Полумна не упускает повода напомнить ему, что когда ты слепой, то боль никуда не уходит, ты перестаёшь её видеть и начинаешь чувствовать острее.       — Добрый… — отозвался он ей в спину и, проводив девушку взглядом, наградил своим вниманием Грейнджер.       — Если вы не поняли, то мне тяжело говорить с вами больше двух раз за день, — проведя пальцами по пыльному подоконнику, она взглянула на своё отражение в треснутом стекле. Много-много маленьких Грейнджер воззрились на неё.       — Я такой утомительный?       — Нет, — она дыхнула на стекло, то покрылось испариной. — Мой язык слишком тяжёлый от трудности слов.       — Ваш язык?       — А ваш язык ядовитый…       Её ресницы подрагивали, только сейчас он заметил, что Грейнджер стоит босиком, а туфель её нигде поблизости не было. Должно быть, ей холодно, по полу жуткий сквозняк и, должно быть, она ненормальная. Ну, насколько можно быть ненормальной, если ты заключён в доме душевнобольных.       — Я должен передать вам кое-что.       — Передайте мне молчание.       — Это… — достав из кармана медальон, он предпочёл не расслышать её слов, — медальон, внутри него будут цифры, вначале, повесив его на шею, вы увидите сколько дней вам понадобиться для того, чтобы излечиться и, если всё пойдёт хорошо, с каждой неделей число будет уменьшаться, пока вовсе сфера не станет чистой. Тогда и вы окажетесь чиста.       — Цифры?       — Быть может, вы посмотрите на него и тогда, — Грейнджер демонстративно приблизила лицо к стеклу, изучая что-то неведомое, — всё сами поймёте, — закончил он, сойдя на шёпот.       — А что, если они увеличатся? Что, если эта число будет равно бесконечности? И мне всегда находится здесь? Прикажете мне быть рядом с вами и верить в то, что я и так знаю, а вы отрицаете? Я здорова.       — Ты можешь хотя бы минуту слушать меня? — сказал он, когда Грейнджер закончила свой монолог, в тот момент у него уже сжались челюсти в бесконтрольном желании прокусить ей что-нибудь. — Я принёс твой медальон. Ты его должна повесить себе на шею и не снимать, пока находишься здесь. В прошлый раз ты была слишком назойливой, и я попытался абстрагироваться от всего, что думал. Когда ты ушла, мне пришлось освежить свою память, и во время встречи у входа, когда ты прижалась за этим пианино, я заметил, что твоя шея голая.       Сфера покоилась в его протянутой ладони.       Она наконец повернулась к нему. Резко. Его пальцы машинально дрогнули. Карие глаза засмотрелись на медальон, прилагавшийся к серебряной цепочке. Малфой посчитал необходимым сам подойти к девушке, терпеливо выждав, пока её рука не коснулась холодного стекла пальцами, вдавив медальон в ладонь Малфоя.       — Вы разглядывали мою шею?       — Нет, — сказал Малфой. — Это просто невинное воображение играет злую шутку. Будь возможность её коснуться хоть взглядом, я бы тут же воплотил фантазию о невинно свёрнутой шее в действие.       — Ничего себе! — с наигранным энтузиазмом сказала Грейнджер. — Скажите своему воображению, что я передаю спасибо за столь примитивный способ убийства.       — Ты можешь передать это ему сама, поверь, человек, желавший тебе смерти, всё ещё на этом этаже. Он часто ходит мимо твоей комнаты ночью, надеюсь, ты крепко спишь.       — Я предоставляю ему шанс.       — Кому?       — Твоему воображению. Поможешь надеть? — спросила Грейнджер.       Она медленно повернулась к нему спиной, вокруг было так тихо, что он вновь слышал её дыхание, её тонкие пальцы приподняли волосы, оголяя шею, и девушка опустила голову, предоставляя ему прекрасный момент задушить её этой цепью. Малфой с минуту смотрел на цепочку и на голую тонкую шею, незаметно для себя он уже открыл застёжку и накинул цепочку вокруг её горла.       «Просто застегни. Просто застегни её», — шёпот в голове никогда ему не помогал, но стоило попробовать.       Потянув цепочку на себя, он чувствовал, как Грейнджер сглатывает слюну. Должно быть ей уже больно, только вот она молчит. Выдохнув ей в затылок, он понадеялся, что она не заметит как напряжены его руки. От тёплого дыхания её кожа покрылась мурашками, он почувствовал себя странно.       — Я спал сегодня несколько часов… — сказал Малфой, чтобы оправдаться и заполнить тишину. — Мне снятся дурные сны, жаль, что я не могу никому о них рассказать.       — Вы пытаетесь помочь нам, но страдаете от детских кошмаров?       — Иногда мне кажется, что я разговариваю со змеёй. А мне безразличны змеи, не заставляй меня их ненавидеть.       У Малфоя получилось ослабить псевдоудушье, но его пальцы не прекращали быть неповоротливо-каменными, такими жёсткими, что Грейнджер пришлось стоять к нему спиной достаточно долго.       — Когда ты захочешь поговорить со мной о себе?       — Скоро.       — Через год?       — Через неделю, — сухо ответила она, и Малфой почувствовал её напряжение. — Мне необходимо привыкнуть находиться здесь.       — Знаешь, тут отвратительный вид из окна,- он взглянул на битое стекло, в котором они отражались - если захочешь пройтись по улице, можешь обратиться ко мне. Я знаю пару потайных дверей, где есть возможность ускользнуть, — ощущая резкую потребность перевести тему, он ляпнул, не подумав. Это в его стиле, раньше с ним такого не было; до всего этого кошмара он мог продумать свои шаги вперёд, а теперь только и делал, что спотыкался о сказанное и падал.       — Я… подумаю, — тут его пальцы поддались контролю, и он расправился с застёжкой. Отступив. Больше он не дышал ей в спину, но бледная кожа по-прежнему хранила след от его близости.