Группа поддержки "Выживших"

      — Молоко, Грейнджер, — скрипя зубами, проскрежетал он. — Ты разлила это чёртово молоко на мой пол.       Приверженность к порядку маневрировала в нём от пяток до кончика носа, до болезненности, до маниакального наваждения, он помешано чувствовал хаос вокруг себя, неорганизованность действовала на подсознание угнетающе, теперь он и сам полный хаос, а ещё это дурацкое молоко. Откуда оно вообще появилось в холодильнике, он его даже не любит? Как и Грейнджер. Её пребывание на кухне граничило с ещё большим несовпадением реальности, даже перебивая навязчиво отвратительный запах молока.       — Это, должно быть, шутка? — Грейнджер переступила ногами через белую лужу, подол юбки облепил её икры. — Естественно, ты шутишь, господи, твоё испорченное чувство юмора опять меня напугало.       Она развернулась к Малфою, поскользнувшись на молоке, успев ухватится рукой за край чёрного стеклянного стола, разделявшего их, заметив нож, лежавший на поверхности, направленный на неё.       — Шутка? — он толкнул нож в её сторону. — Возьми.       — За… — она громко сглотнула, — зачем?       — Он тебе понадобится, если появится необходимость постоять за себя.       Его настойчивый взгляд подчинил волю и руки, и ещё что-то внутри, она поддалась, обхватив остриё ножа, и прижала его к себе.       — Я не могу с тобой спать, — начала она оправдываться в том, в чём ей никогда не приходилось даже в своих помыслах оказаться. Секс ей никогда в открытую не предлагали, это же не чашка кофе или не поцелуй, на худой конец. — Если ты испытываешь ко мне какие-то, — она шумно выдохнула, стараясь разыскать в своём голосе хоть слегка уверенный тон, остриё ножа почти разрезало нежную кожу ладони, — чувства. Я не сумею ответить тебе тем же.       — Ты начинаешь меня порядком разочаровывать.       — Прости?       — Какая взаимность, какие… чувства, — последнее слово он сплюнул, как пациенты её отца делают во время приёма.       — Но ты сам…       — Сказал, что хочу тебя в физическом смысле?       — Не совсем дословно, но в целом, — она швырнула нож на стол, оставляя на гладкой поверхности царапины, — да.       — Извини, если разочарую твою женскую самооценку, но ты для меня стоишь на одном уровне с Полумной или любой другой девушкой пансионата, любым предметом, стеной, чашкой, умывальником. То есть я не испытываю к тебе никакого влечения, даже скудного минимума.       — А за умывальник отдельное спасибо.       — Это самое главное, что можно вынести из нашего разговора: Грейнджер всегда остаётся ограниченной Грейнджер. Немыслимо!       — Ты меня достал! Что с тобой происходит, с какой благотворительной радости ты ждёшь от меня секса?       — От тебя не требуется ничего, кроме как лечь и раздвинуть ноги. А если что-то пойдёт не так, у тебя будет нож.       — Почему не палочка?       — Тебе нельзя пользоваться магией.       Стукнув ладонями о стеклянный стол, оставляя на нём влажный отпечатки, она подалась вперёд, Драко ответил тем же. Ручка ножа под ладонью, скрипнула от соприкосновения с поверхностью.       — Считаешь, если тебя найдут зарезанным, Министерство похвалит меня за то, что я не воспользовалась магией и вознесёт в ранг святых?       Его ладони под давлением веса соскользнули по стеклу и коснулись кончиков пальцев Грейнджер. Он не придал этому значения.       — Я прошу о чём-то невозможном?       — Господь всемогущий… Ты уверен, что у тебя всё в порядке…       — С чем? — он с вызовом вскинул голову.       — С головой.       Малфой держался как никогда и даже проглотил бестактное «ты всегда был придурком, но именно сегодня у тебя произошел рецидив», но её «я лучше займусь самоудовлетворением у всех на глазах в пансионате, но с тобой в одну постель не лягу» его сломало. Не сказать, что он впал в бешенство, он неуловимо дрогнул лицом.       — Я так и думал.       Гермиона с трудом перенесла его немигающий взгляд, решив, что она хоть и показала своё смятение перед ним и уступает по всем пунктам в сумасшествии, но растоптать себя не позволит. Он заранее знал, что она не справится, не согласится, и позвал к себе, чтобы унизить, показать, насколько её воля слаба. Это читалось по его поведению, потому как он толкнул ей нож, вздыхал, обходя стол, как перебивал, бесцеремонно вставляя свои оскорбления, смотрел надменно, как на что-то лишнее, неприятное на его кухне, самовольно вторгнувшееся в дом.       То, каким серьёзным оставалось его лицо, Грейнджер буквально парализовало. Она вцепилась пальцами за край стола, оставив нож и внимательно посмотрела на побелевшие костяшки, пластинки ногтей и вообще всю кожу, ставшую белее молока, разлитого на полу. Такое вообще возможно? Может, он свихнувшийся маньяк, ищущий доверия и жаждущий быстрее забраться под любую юбку? Любую. Абсолютно. Ведь насколько испуганной она не была, мозг не переставал лихорадочно прокручивать все варианты событий, и один из них, тот, что она может вызвать влечение у Драко, казался самым немыслимым. И болтался внизу всего списка невозможностей, способных произойти с ней за всю жизнь.       Тонкие черты лица Драко расплывались перед её глазами. Захотелось приложить руки к его острому носу, тонким губам, серым глазами и скулам, на которые падала тень, чтобы попытаться поставить всё на место. Интересно, уместно будет прикоснуться к нему в такой момент? Она почти подалась к нему через стол.       — Что ты делаешь?       — Лицо, твоё лицо…       Побелевшие пальцы схватили нож и спрятали его в карман юбки.       — Ты согласна? Вот так быстро? — он недоверчиво взглянул на неё и медленно обошёл стол, оказавшись рядом.       — Согласна? — Её как водой окатило. — Ты в своём уме?!       — Нет, — он взял её за руки и вывел из-за стола. — Причём давно уже нет. В этом-то и проблема.       Малфой посмотрел на неё так, что всё внутри похолодело. Она стала беззащитной, ранимой. Стальная стена, защищавшая её, упала, обнажая догола.       — Те бинты были не мои.       — Что?       — В вашей комнате, это были бинты одного из подопечных. Я забил его почти до смерти. Если бы он не толкнул меня, и я не отключился, ударившись головой, я бы убил его.       — Зачем ты это мне говоришь?       — Я не могу контролировать свои эмоции, гнев — это или радость, горе или, — он окинул её взглядом, — желание. Всё заканчивается одинаково. У меня нет права чувствовать.       — Поэтому ты расстался с Паркинсон?       Имя другой женщины повисло в воздухе, и Грейнджер впервые почувствовала себя любовницей, при всём этом, которую вовсе и не любят. Она не ждала от Малфоя чувств и сама дать ему ничего в ответ не могла, но непонятная обида навалилась на её плечи.       — Паркинсон. — Он сжал губы в тонкую ниточку, так что они побледнели. — Скажи, ты кого-нибудь любила?       — Да.       — Я не о дружественной привязанности сейчас. Любила кого-то не так, как Поттера?       — Да!       — А теперь представь, что человек, которого ты любишь, с которым ты трахаешься, оказывается перед тобой на коленях, а ты берёшь стул, отламываешь ножку и целишься ей…       Гермиона попятилась назад.       — Она?.. — «жива», «мертва». Грейнджер не смогла ни одно из этих слов произнести вслух.       — Тебя это не касается.       — Знаю, ты меня не любишь, значит, эмоций вообще не будет. — Смутное понимание, что она используется как подопытная крыса, перестало быть таким размытым.       — Тогда не будет смысла. Тебе придётся вызвать во мне хоть сколько-нибудь паршивые чувства.       — Ненависти? Да, пожалуйста.       — Нет, Грейнджер. Не ненависти. Если хочешь, я отплачу тебе после.- Он почувствовал, как ее руки хотят высвободиться, поэтому сжал тонкие пальцы еще сильнее. - После того как это всё закончится.       — Как проститутке? Почему бы не тренироваться на них?       — Я нечаянно могу кого-то убить.       — А как же я… — её глаза распахнулись от ужаса. — Предполагаешь, со мной будет проще, меня никто и искать не станет, решат, что я сбежала?       — Поверь, меньшее, что я хочу, — это убивать тебя.       Судя по внешности, Паркинсон из тех девиц, с которыми она имела мерзость наблюдать Малфоя в Хогвартсе. Гермиона оказалась в компании избранных случайно. Такое соседство могло ей польстить, но доставляло только злость.       — Отведи меня обратно! Немедленно!       — Если ты согласишься, я смогу отвести тебя к родителям, - тихо сказал он, - завтра.       — Нет.       — Ты же хочешь этого, я знаю.       Только теперь она окончательно поняла, что его руки по-прежнему держат её, мягко, по-дружески, её чуть не вырвало от наглого лицемерия.       — Мне нельзя появляться около их дома.       — Изобразишь социального работника, ну же, я чувствую, как тебе нравится моя идея.       — Не могу вернуться, не могу…       — Я понимаю, ты прокручиваешь тот момент в голове снова и снова. Думаешь, что смогла бы что-то изменить, не стерев память, не оборвав последнюю нить между тобой и родителями. Но этого момента нет, его просто не могло быть.       — Откуда ты можешь знать?       — Знаю и всё. Я столько хотел бы изменить в себе, столько всего… — он закинул голову вверх, рассматривая потолок, на секунду ей даже показалось, что он готов расчувствоваться у неё на глазах, но нет. Он опустил голову и взглянул ей в лицо, его глаза оставались ледяными. — Каждую часть я готов поменять, но у меня нет этого выбора. Мне его никто не предоставил. И знаешь, что? Приходится смириться и жить с этим. И ты должна. Постараться контролировать, проживать, существовать.       — А если я не хочу существовать? Я жить хочу! Понимаешь! Жить!       — Значит, тебе пока везёт. А мне необходимо существовать, а чтобы существовать, я должен контролировать её, каждый час, каждую минуту, до тех пор, пока смогу.       — Кого, её?       Он отпустил её руки, закатал рукав и продемонстрировал метку, без стеснения, как если б открыл шкаф, а из створок на них выпал труп, спрятанный им лично.       — Она ничего не значит. Если бы Макгонагалл не верила, что ты сможешь быть безопасным, она не назначила бы тебя на эту должность.       — Ты действительно считаешь, что она не собиралась избавиться от меня, перекинув проблему как можно дальше в сторону от своей персоны?       — Я действительно считаю, что ты можешь справиться с чем бы то ни было, потому что ты хозяин своего тела и разума. Мы найдём способ, как сделать тебя сильнее. Я найду.       Малфой пригладил растрепавшиеся волосы, что сделало его прежним мальчиком со школьной скамьи.       — Я не потому рассказал всё это тебе, чтобы скинуть проблему на твои плечи, — сказал он на этот раз грубо, но не скрывая отчаяния в голосе. — Это потеряет свою соль, когда ты увидишь меня другим. Но мне необходимо, чтобы ты знала: я себе таким нравлюсь ещё меньше. Покажи мне хоть одного человека довольного тем, что он теряет контроль над собой.       Весь день вплоть до этого мгновения пронёсся у Грейнджер перед глазами: кровавые бинты, ободранная метка, которая сейчас стала идеально чёрной, обрамлённой белой кожей. То, каким Малфой казался измученным, напуганным и всё равно играл роль загадочного неподступного человека.       Она сглотнула:       — Ты поэтому пытался убить себя?       Он вздрогнул, его глаза потемнели от гнева:       — Это было моё решение! Одно единственное решение, на которое метка не могла повлиять!       Грейнджер прищурилась, и Малфой, казалось, понял, что следует скинуть высокомерие перед человеком, который через считанные минуты окажется под тобой. Видимо, тягостность обрушившегося понимания на их головы, доставила обоим мучительную боль.       — Хорошо, — она кивнула и засунула руку в карман, трогая нож.       — Послушай, — сказал он гораздо мягче, чем сам ожидал. — Я готов пойти на всё, чтобы не стать монстром, — ткнув пальцем в метку, он с ненавистью прищурился. — Таким монстром, каким меня делает эта дрянь, — Гермиона ему кивнула, но уже с меньшей уверенностью. — Ты должна доверять мне в этом, — его сине-серые глаза впились в её лицо.       Заметив шкаф с алкоголем, сквозь прозрачное стекло виднелись бутылки с какими-то названиями, перед глазами Грейнджер всё поплыло, она решительно толкнула Малфоя в сторону и подошла к напиткам. Наугад её рука потянулась в самую глубь и вытащила небольшую бутылку с янтарной жидкостью внутри. Свернув крышку, она сделал три огромных глотка и чуть не выронила сосуд, закашлявшись. Спирт ударил в нос, затем в голову, распространяя по телу приятное тепло. Затем её губы ещё раз обхватили горлышко бутылки, она бессознательно отключилась, не считая, сколько глотков успела сделать.       Кинув бутылку в раковину, девушка повернулась к Драко. Бледная как смерть, вглядываясь в стоящего мужчину перед собой, она, казалось, впала в глубокую прострацию, и онемевшее тело отказывалось что-либо предпринимать.       — Грейнджер! — громко крикнул он.       Она сфокусировалась на Малфое, вытирая влажные от алкоголя губы, подошла к нему. Встав рядом, протянув руку и кончиками пальцев проводя по его щеке. Он осторожно, как от нападения бешеного животного, отклонил голову назад. В её глазах решительно ничего нельзя было понять, зрачки расширились. Она прижалась к нему.       — Ты пьяна! Завтра пожалеешь об этом.       — А так бы не пожалела? Пользуйся, — прошептала Гермиона ему в ухо. От неё пахло хозяйственным дешёвым мылом, которое выдавали пачками в пансионе, и сырым воздухом, проникшим в длинные волосы.       Встав на цыпочки и приблизившись губами к его губам, она замерла. Алкоголь ударил ему в нос, в кухне было совсем темно.       Шкаф, открытый ранее, медленно захлопнулся от сквозняка. Он чувствовал её испуг, слабый неуловимый страх. Девушка расстегнула ворот его рубашки на две пуговицы. Малфой не понимал, как она это делает, но ей удалось возбудить его. Ему это было ещё более неприятно, чем вся ситуация.       — Если бы ты была трезвой, не понадобилось бы никаких прелюдий.       — Пошёл ты к чёрту, Драко, со своей трезвостью, — выругалась Грейнджер и яростно поцеловала в нижнюю губу, он мог поклясться, она хотела накрыть его рот, но промахнулась.       Схватив её за запястья и прижав руки к своей груди, он метнул девушку к раковине и насильно умыл ледяной водой.       — Иди в спальню. Я не хочу от тебя жертвенности. Восприми это как свою работу.       Вышвырнув её за дверь, он подбежал к раковине и умылся сам. Найдя опору ладонями на мойке, он наблюдал, как капли воды стекают с кончика носа и исчезают в водостоке.

***

      Оставшись наедине с собой, в чужой комнате, в странном доме, тишина которого не позволяла даже подумать, что тут может находиться ещё кто-то посторонний, она обхватила себя руками и подошла к высокому платяному шкафу. Полироль выдала отражение худой сгорбившейся девушки, она моментально отвернулась, боясь возобновить истерический припадок.       — Ты плачешь?       Малфой вошёл, сильно хлопнув дверью, так, как ни разу на её памяти не было, будто доказывая свою способность быть честным, не обманывая заявить о себе и даже не бояться, что напугает этим ещё сильнее.       — Вовсе нет, — соврала она, вытерев тыльной стороной руки глаза, — немного. Ты не подумай, я не струсила. Я осознаю, что люди занимаются сексом не только ради удовольствия, наверное. И необязательно при этом любить человека. Только я так не умею, не умела… — она обернулась к нему.       Малфой понимающе кивнул и посмотрел на предварительно завешанные белыми покрывалами зеркала. Он слышал, что в некоторых странах так делают, если в доме есть покойник, странно, он ещё никого не убил, а уже так подготовился.       «Нет. Не я убил, а метка. Не я», — проговорил он про себя, стараясь поправлять недопустимые прорехи своего подсознания.       — Ты что-нибудь ела?       — Нет.       — Тебе достаточно тепло?       — Да.       — Ты не девственница? — быстро спросил он, будто затеял игру в ассоциации.       — Мы ведь уже даже не в школе, Малфой.       — Не знаю, я бы с тобой в школе спать не стал, — съязвил он, безвольно открывая рот, как кукла. Автоматическая функция фильтрации речи сегодня не срабатывала. Грейнджер, кажется, не расслышала, опять отвернувшись к окну.       — Почему ты плачешь? — вновь спросил он.       Витраж, заменявший стандартное стекло, изображал змеиное логово. Опять десятки маленьких пар глаза наблюдали за ней, пока её пальцы не коснулись рифлёного рисунка. Либо пульс в её руках, либо окна, что-то определённо вибрировало, как при землетрясении.       — Нет. Что ты. Это уже не слёзы, у меня их и нет давно.       Не успел Малфой и шагу ступить, как услышал новый всхлип, заставивший врасти в пол.       — Чисто теоретически, ты могла сказать «нет» и уйти. Или заявить на меня Макгонагалл, как на самого неврастеничного шизика. Почему ты этого не сделала? Почему ты до сих пор со мной?       — У нас был уговор.       — Почему ты рискуешь своей жизнью? Ты даже не понимаешь, что пообещала.       — Ты и сам знаешь, я хочу стать свободной, увидеть родителей. Я… просто… чёрт возьми, да не знаю.       Последние слова заглушили всхлипывания и ярость, разрывавшую Грейнджер на куски. Потому что она, правда, не знала, не могла сопоставить пазл, она и Драко вообще были из разных картин, не способных стоять вместе, не способных даже лежать в одной коробке. Малфой начал медленно приближаться к ней.       — Если всё чертовски просто, почему ты не прекратишь демонстрировать мне мерзкие слёзы?       — Слёзы? Это отвратительно, прости меня. Я не знаю. — Когда Малфой оказался настолько близко, что его руки легли на плечи Грейнджер и напряжённо, слишком грубо и медленно привлекли к себе, она в заключение прошептала хриплым, сорвавшимся голосом: — Я не знаю, почему ещё не ушла. Сделаем это быстро. Слышишь?       Его сердце билось об её спину, размеренное дыхание щекотало шею. Если закрыть глаза и отстраниться, она могла представить, что позади затаился зверь, готовящий нападение. Расчётливый, напряжённый, умело скрывавший свою неуверенность в победе.       Почувствовал ли Малфой свою ошибку или же устал прижимать к себе успокоившуюся пациентку, он рывком развернул её тело к себе, лицом к лицу. Несколько мгновений, которые показались обоим нескончаемой эпохой, он бездейственно смотрел в её карие покрасневшие глаза, такие мокрые, что мог увидеть в них отражение своих зрачков. Потом нахмурился, коснувшись аккуратно, словно она ведение, в начале одной рукой её лица, а потом второй, взяв его в ладони, провёл большими пальцами по влажным щекам, размазывая слёзы.       — Я ведь мог бы тебе понравиться?       — Не знаю. Нет.       — Знаешь. Слишком много знаешь.       Он закрыл глаза, морщина меж бровей стала не по возрасту глубокой, словно Малфой готовился к чему-то немыслимому, противоестественному. Она почти вздрогнула, вспомнив своё лицо в утро, когда решилась на самоубийство. Неужели у всех искажается мимика в тот момент, неужели быть с ней рядом сравни с убийством? Пока её мысли разрывали голову, он поцеловал её, вначале спокойно, коснувшись губами, затем с той же невостребованной страстью, что и в первый раз, но на этот раз Грейнджер не стала придумывать повод, чтобы остановить его, у неё не было ни сил, ни желания. У них уговор. Она не смогла бы бороться с ощущением эйфории и слабости во всём теле, не смогла даже, если бы хотела этого больше всего в жизни. Отвращение, которое было заготовлено заранее, кануло прочь, и Грейнджер погрузилась в чёрную неизвестность целиком.       Нежность его языка, настойчивость его обветренных губ, слегка царапающих кожу, холод его осторожных, неуловимых рук, которые переместились на талию Грейнджер и крепко, покровительственно прижимавшие её к напряжённому телу. Совокупность ощущений делали этот поцелуй до невозможности реальным, настоящим, чувственным, кидающим Грейнджер в забытые грани возбуждения. Её тело задрожало.       А когда её руки оказались у него в волосах, прижимая лицо ещё ближе, врастая губами в его губы, тогда она взяла инициативу на себя и поцелуи стали долгими, влажными. Драко застонал, не отрывая губ от её губ:       — Если ты захочешь остановиться, я не смогу.       Она не дала ему закончить предложение, привлекая обратно к себе, продолжая поцелуй в губы, в скулу, наспех расстёгивая его рубашку, в шею. Оставляя тёмные следы от своих губ под белой рубашкой. Не желая останавливаться, пока Малфой не стянул с неё кофту, оставив измятый материал болтаться на тонкой шее, и не затянул его удавкой, так что воздуха стало катастрофически не хватать, она всхлипнула.       Сфера, висевшая на шее, цепочкой впилась в кожу, стоит ему только раз затянуть кофту и металл вопьется в кожу поранив. На прозрачном кристалле начали меняться цифры, Грейнджер этого не могла видеть, она только чувствовала, как он завибрировал, Малфой даже не обратил внимания.       «Если что, у тебя есть нож», — вспомнила она одно из последних предложений, нашёптанных ей в спину. Нащупав на подоконнике оружие, она потянулась за ним и обхватила остриё пальцами. Малфой не мог этого не заметить.       Свободной рукой он расстегнул её лифчик и обхватил грудь, если бы Грейнджер смогла издать звук, она бы застонала, но на деле у неё получилось незаметно приоткрыть рот, поглаживание его пальцев доставляли удовольствие, и из последних сил она, придя в себя, прошептала его имя синеватыми губами, когда его губы поцеловали выемку между грудей и он снял удавку с шеи. Подавшись назад, она больно ударилась копчиком о подоконник. Нож готов был выпасть из рук, но Малфой сам сжал её пальцы, сильно, старясь, чтобы металл впился ей в кожу, а потом ухватился за рукоятку и выдернул нож, оставляя глубокие порезы. Заглушая крик девушки рукой, замаранной в её крови. Влажные пальцы соскальзывали с приоткрытых губ.       Он расстегнул одной рукой молнию, во второй была серая кофта Грейнджер, о которую он вытер руку. Даже не взглянув, он кинул измятый материал в дальний угол спальни. Затем вдруг впился Грейнджер в глаза, долгим испытующим взглядом своих тёмных глаз, на её шее виднелись вмятины от цепочки, по правому плечу стекала кровь. Кровь. Внутри что-то щёлкнуло, замкнуло. Борясь с собой, он отошёл в сторону, Грейнджер обхватила руками шею, не замечая, что ладонь поранена, и метнулась к выходу. Алкоголь, глушивший боль, враз выветрился. Она хотела сбежать, единственное, что ей было нужно, — это сбежать. Схватившись за одну из простыней, занавешивавших зеркало, она швырнула её в Малфоя. Ноги не слушались, теперь она поняла, что алкоголь был излишне идиотской затеей.       Подбежав к Грейнджер и схватив за руку, он развернул её обратно и толкнул в плечи со всей силы, так, что её спина ударилась о ветровое стекло и то разбилось, издав жуткий грохот. Не дав выпасть в образовавшуюся дыру, он схватил её за руку. Вырывавшееся запястье ослабело, ему удалось положить её руку на свою напряжённую плоть, скрываемую только чёрным материалом трусов, и подвигать несколько раз туда-сюда.       В её глазах долгое время не было ничего, кроме белых пятен. Потом боль вонзившихся в спину стёкол отдалась в теле, дойдя до мозга и кидая её обратно в жизнь. Шевелиться она не могла, кожа на спине стала мокрой, а она точно знала, на улице дождя не было, что-то тёплое скользило и проникало под пояс юбки. Выпрямив спину, девушка почувствовала, как один из осколков хрустнул и полетел на асфальт, вниз, расколовшись, должно быть, на десятки таких же.       Золотистый, с изображением змеиных глаз кусок стекла, виднелся на её плече, без раздумий она ухватилась за него пальцами свободной руки, вырвала, послышался пугающий звук, такой, когда разделывают мясо. Дрожащие пальцы поднесли осколок к лицу, давая возможность разглядеть стекло с остатками крови. Малфой отнял руку и забрал осколок, сжав его в ладони. Вторая рука Грейнджер оставалась на том же месте и продолжала его ласкать. Малфой с мутными глазами смотрел на кровь, стекающую по её плечу, спине, стараясь не замечать, что весь подоконник вымок и пропитался грязнокровной жижей. А девчонка больше не собиралась убежать, даже не вскрикнула. Малфой издал возглас нескрываемого удовольствия и удивления, когда пальцы Грейнджер проникли под материал трусов и дотронулись до самого чувствительного места.       Наклонив голову, он прохрипел ей в самое ухо:       — Уверен, мне понравится, как ты трахаешься.       Она спрыгнула с окна, боль пронзила спину, стараясь расправить лопатки, она чувствовала, как стекло входит всё глубже внутрь, под кожей были десятки осколков. Загнув руку за спину и прикоснувшись к пояснице, а затем поднеся ладони к лицу, она увидела кровь.       Малфой прижал её к стене, влажные от крови ладони издали неприятный шлепок и оставили кровавые отпечатки. Когда она чуть повернула к нему лицо, он накрыл её губы поцелуем. Они целовались, забыв обо всём. Малфой расстегнул оставшиеся пуговицы рубашки, скинул брюки, задрал Грейнджер подол и, помедлив, опустился на колени, стянул с неё юбку вместе с трусиками. Он жарко поцеловал Грейнджер ниже живота и повлёк за собой на пол.       Раздвинув её ноги и скользнув между бёдер, он оказался сверху и вошёл в неё. Если от неё могло хоть что-то зависеть, если она передумала или решила попросить быть его мягче — всё впустую. Потому что он делал с ней это так же, как избивал Харди, — не зная контроля и не прося прощения за боль. Глаза Грейнджер покрыла пелена болезненного удовольствия, дыхание перехватывало. Встретившись с её напуганным взглядом, Малфой на секунду застыл, но потом вошёл ещё глубже, затем отстранился немного, потом вновь оказался глубже.       Грейнджер перестала концентрироваться на боли, ей нравилось чувствовать на себе вес мужского тела, вспотевшую тёплую кожу, прерывистое дыхание в шею, давление внутри, жёсткость, нестерпимую суть этого человека, теперь же вовсе не Малфоя, кого-то другого. В его глазах, лице, не было ничего нового, она лишь знала, что настоящий Драко себе бы такого никогда не позволил.       Малфой прижал её колени к плечам, делая позу более удобной, стараясь двигаться быстрее, и подавляемое удовольствие Грейнджер сделалось пронзительным, нескрываемым. Глупо строить из себя правильного человека, когда пошла на такое, она и не стала. Обхватив руками его голову, она попыталась поцеловать его в губы, но вышло смазано и мимо, её язык почувствовал солёную кожу, внутри закралось дикое желание попробовать каждую часть его тела.       Секс был ослепляющим. Невыносимо превосходным, ей было с чем сравнивать, но то, что было до, показалось какой-то пародией, несущественным пустяком. Одной рукой Грейнджер ухватилась Малфою за плечо, другой скребла по заляпанному кровь полу, пытаясь вонзиться пальцами в дерево. Но её тело стало таким невесомым, что реальность ускользала куда-то дальше, будто комната лишилась пола, потолка и стен, а она стала частью Малфоя, приросла к нему, навечно…       — Грейнджер!       Теряя последнюю возможность хоть как-то дышать, она обхватила Малфоя скользкими, липкими руками, оставляя на нём следы пальцев, как художница, обезумевшая от вдохновения, и взглянула в его глаза, теперь те же серые, знакомые, неправильно привычные. Почему-то обрадовавшие её естество тем, что он вернулся.       — Обними меня крепче, — проговорил он. — Сыграем в игру, будто всё, что происходит между нами, что-то значит.       С тихим стоном согласия или несогласия Грейнджер прижала его к себе крепче, проскальзывая пальцами по позвоночнику, потом по рёбрам, медленно отнимая руки и положив их на пол, стараясь изогнуться, принять положение, при котором Малфой сможет находиться ещё глубже внутри. Он застонал сильнее, его белые волосы щекотали кожу на шее, когда он наклонился и уткнулся лицом в ключицу. Его тело бесконтрольно рухнуло на неё. Не дожидаясь и секунды, оргазм обволок и Грейнджер, укутывая горячим воздухом.       Всё что угодно она была готова сделать сейчас ради него: воткнуть осколок себе в руку, рухнуть сквозь пол, провалиться с ощущением его тела рядом, но притворяться, что этот секс для неё что-то значит, — не пришлось.

***

      Малфой вернулся в спальню, сделал несколько шагов, прежде чем глубоко вдохнул запах. Специфичный, настойчивый аромат крови проник в лёгкие и защекотал всё внутри. Запах был осязаемый, навязчивый, такой, каким пахнет место преступления в первые минуты после.       В этой тёмной спальне с огромной кроватью и молодой женщиной под простынёю, пахло кровью. Самый жуткий кошмар. Перед которым ему пришлось предстать вновь.       Подойдя к кровати, двумя пальцами ухватившись за простыню, покрывавшую тело, ему больше всего в жизни захотелось убежать, эта потребность была чересчур сильной, имевшей возможность заменить собой привычку дышать, видеть, чувствовать. Но увидев её лицо с открытыми глазами, он подавил страх. Опустив покрывало, он удостоверился, что девушка дышит, но за ним не наблюдает. Подошёл к подоконнику, разгрёб осколки стекла и под ними в крови нашёл волшебную палочку. Прошептал: «Люмос», сокрушаясь от того, что может увидеть.       Куда бы ни упал его взгляд, повсюду сквозь тьму он различал красную субстанцию. На полу отпечаток позвоночника, каждого позвонка в отдельности, чёткий, яркий, как печать на пергаменте. На белых стенах что-то вроде взбитой в пену сукровицы в форме ладоней, пальцев, мазков нерадивого художника. Простыни в крови, его руки в крови, та самая, держащая палочку, такая слизкая и красная, что оружие так и норовит выскользнуть.       С Паркинсон было лучше? Или хуже?       Посередине комнаты предстала картина, как Паркинсон, упавшая на колени в луже своей крови, умоляла его стать прежним. Остановиться, отпустить, а он выломал ножку стула и запустил остриё прямо в…       — Что мы наделали? Малфой?       Он старался держать себя в руках, когда расслышал сквозь шум в ушах спокойный голос, доносящийся с кровати. Она сказала не «ты», не «хочу, чтобы ты сдох», а «мы». Словно в чём-то виновата она. Первый человек в его жизни, готовый взять ответственность за него. Медленно повернувшись к ней, он пошатнулся как от пощёчины, увидев, как она пытается подняться, потянувшись за юбкой, лежавшей у её ног, и ей даже удаётся под одеялом натянуть её на себя. Стараясь успокоиться, он глубоко вздохнул, но сердце у него колотилось как сумасшедшее. Преодолевая страх и удушье, он подошёл к ней. Изуродованное кровоподтёками тело, лечащие чары на которое действовали уж как-то слишком медленно, лежало в простынях, что стали почти твёрдыми от застывшей крови. Постель, на которой он спал до этого дня, подозрительно смахивала на чужой алтарь, на место жертвоприношения язычника. Жертва ради метки, ещё одна, две за неделю. Не слишком ли?       Он обошёл кровать, снова посмотрел на Грейнджер и лёг рядом, стараясь её не тревожить. Утопая в липких простынях.       — Спасибо, что сделала всё как нужно. Даже больше.       — То, что произошло… Это лучшее из того, что ты ожидал?       — Могу сказать, что Уизли повезло, — он повернулся к ней, — с тобой.       Глаза Грейнджер пекло. Она отвела от него взгляд, направив его в потолок, сдерживая слёзы. Она не хотела больше плакать, не с ним.       — Я не об этом.       — Прости. Если ты ещё жива — значит, всё гораздо лучше. Я даже был немного самим собой, мог чувствовать, контролировать… Я отвык от этого.       Он положил руку на её пальцы, запутавшиеся в простынях, она, приложив усилие, оттолкнула его. Всё, чего она хотела, — это уничтожить в себе это притяжение, растоптать беспощадно.       — Ради семьи я готова на всё, Малфой.       Он отвёл взгляд:       — Семьи, которой у тебя больше нет?       При мысли об отце и матери в ней вспыхнула яростная горечь, как будто в тело ввели кофеин, руки задрожали. Она вспомнила, как спустилась к ним утром и, не смотря в глаза, не спрашивая их одобрения…       — Ты единственное, что у меня осталось, Малфой. И от этого мне хуже с каждым днём.       Она вытерла потные ладони о подол мятой юбки и резко встала, пожалев об этом. Мир вокруг завертелся, принуждая ухватиться за стоящий рядом с кроватью торшер, рука с высохшей кровью соскользнула вниз, будто это пилон и её ждало начала танца. Малфой вскочил за ней, подав нижнее белье и кофту. Она попросила помочь застегнуть ей лифчик, встав к нему спиной, он сделал это отрешённо и быстро. Вели они себя, мягко сказать, странно, но никого это не смутило, дальше уже было некуда.       Малфой молча оглядывал комнату, старательно избегая встречи взглядов. В его бегающем взгляде ей не удалось прочесть ничего, абсолютно ничего. А вот её глаза не скрывали гнев, желание выманить из губ Малфоя хоть слово.       — Грейнджер, — кончики его губ опустились вниз, делая лицо грустным, неуверенным, как у деревянной куклы.       — Мне необходимо выйти. Можно?       Она остановилась в дверях, немного колеблясь, не желая слушать его отрицания, но заставила себя улыбнуться лёгкой дружеской улыбкой. Будто между ними ничего не было.       Лицо Малфоя сменилось от пограничного состояния паники и недоверия к безразличию. Закрывая дверь, ей удалось подглядеть, как он выдохнул, словно ему удалось избежать страшной ловушки. Для неё это именно так и было.       Спускаясь по лестнице, она наткнулась на мужчину в чёрном костюме. Неловко поздоровавшись, она обогнула его стороной и, продолжая спускаться, взглянула наверх, незнакомец вцепился в перила и уставился на неё немигающим взглядом.       Провозившись минут пять в поисках заколдованной двери, ей удалось выбежать на улицу, холодный воздух ударил в лёгкие, подкосив её тело, но она удержалась на ногах. В кармане пальто постукивали монетки, немного, чтобы совершить побег, но достаточно для укрытия в кафе с двумя чашками кофе.       Идя мимо разрушенных домов, по неровной дороге, усланной камнями и битым кирпичом, она чувствовала себя отвратительной дрянью. Полная угнетения, она то и дело спотыкалась, пару раз чуть не упала носом вперёд, ноги ломило от секса, на теле был чужой запах. Если Малфою удалось вылечить эти кошмарные порезы, то себя с неё он смыть не смог, если бы даже захотел.       — Что вы хотите? — рявкнул замученный бариста.       Грейнджер зашла в первое кафе, которое попалось ей на глаза. Безлюдность и укромность места буквально призвали её переступить порог заведения и рухнуть на крутящийся стул у барной стойки.       Чего интересно она хочет? Она не отказалась бы принять душ или утопиться, но выбрала:       — Кофе с молоком. — «Молоко». От этого слова её чуть не вывернуло, и она поспешно исправилась: — Двойной кофе без молока и сахара.