Группа поддержки "Выживших"

      Балкон продолжительностью во всю комнату, дверь распахнута, под витиеватыми лампами стоят двое. Мужчина, смотрящий вполоборота на ночной полуразрушенный город, и девушка, поднявшая глаза и наблюдающая за каждым его движением.       — Не целуй меня!       — Нет? — она гневно вспыхивает, и тут же её губы плотно сжимаются, коснувшись его подбородка, скулы. Как безвольная деревянная игрушка птицы, она утыкается губами в его лицо. Больно клюёт раз за разом.       — От тебя разит страхом и чем-то ещё, таким… — он делает глубокий шумный вдох, — таким отвратительным желанием расплатиться. Но мне не нужно.       — Знаю, — она пытается расстегнуть ширинку его брюк, молния на которых не поддавалась напряжённым пальцам. — Ещё как нужно. — Выдохи из её губ обжигают, и сегодня она решила его убить своей покладистостью. — Необходимо.       — Я обещал, я выполнил своё обещание, — он оттолкнул её руки и одёрнул рубашку, вылезшую из-под ремня, — правда. Я не лгу, Грейнджер.       — Это мне нужно, пожалуйста.       Её острые коленки ударяются о бетон, и вот она уже перед ним, на полу. Он сжимает челюсти, поднимает взгляд вверх, безошибочно считая, что небо способно подсказать, как ему успокоить женское существо под ногами.       — Прекрати.       — Лучше заткнись, — она не смогла справиться с молнией, но ремень уже расстегнула, и губы её коснулись низа его живота. Склонив к ней голову, он видит, как материал его рубашки накрывает её голову.       Внизу в прихожей хлопнула дверь, а за ней десятки засовов магическим образом защёлкивались сами собой, между Малфоем и Грейнджер пролегла убийственная тишина. Можно расслышать как в небе летит птица, как в соседнем квартале женщина стирает детское белье, а в пансионе кто-то из обитателей с грохотом роняет табуретку на пол, и ноги неизвестного болтаются в воздухе, подёргиваясь до тех пор, пока не повисают безвольно.       Грейнджер была бы рада услышать от Малфоя хоть предложение, хоть одно слово, даже самое жёсткое, даже язвительно болезненное, ужасное. Но он предпочёл молчать.       Он чувствовал, что она переполнена разочарованием от встречи с родителями, но понять, при чём тут он сам, не смог. И её руки по телу, сбивчивое дыхание, сухие и полные боли глаза доставляли какое-то невообразимое мучение.

***

      — Драко! Посмотри!       Полумна вносится в его комнату с криками, он вскакивает с нерасправленной кровати. Голова кружится. Пытаясь удержать равновесие, он садится, ухватившись за край решётки, поверх которой лежит матрас. Смутно припоминая, что он одет, и рубашка его даже аккуратно заправлена в брюки, впервые он благодарен своей лени. Прошлый вечер выдался тяжёлым, и он, без чувства особой укоризненности, забыв раздеться, упал на кровать, не помня даже запер ли дверь. Видимо, не запер.       — Что? — протерев пальцами глаза, он морщит лоб, испытывая дискомфорт от привыкания к подобию дневного света. К Полумне за все эти месяцы он привыкнуть до сих пор не сумел.       — Смотри! — она без предупреждения усаживается рядом, он убирает руку, которой коснулась её юбка, и медленно закрывает глаза, старательно заглушая панический приступ.       «Только не моя кровать. Не моя рука. Полумна!» — кричит он внутри себя и, внешне по-прежнему спокойный, открывает глаза.       Пружина провисает ещё сильнее, слышится неприятный скрежет металла, один из пальцев ему зажимает сетка, он с трудом сдерживается, чтобы не зашипеть от боли, пока вынимает его из подобия мышеловки.       Что он должен сегодня сделать? Идти к родителям Грейнджер? Повеситься? Лучше последнее.       Полумна бьёт его листом бумаги по руке до тех пор, пока он не выхватывает у неё некий список, скорее всего письмо, судя по следам птичьих лап на пергаменте.       Текст и чёрные поперечные полосы.       — Письмо? — он злобно смотрит на неё, на растрёпанные светлые волосы, изумлённые глаза и в мгновение перестаёт сердиться. — Полумна, это чьё-то письмо?       Она негодующе кривит губы.       — Да ты посмотри! Оно же перечёркнуто, исправлено! Всё измазано! Так же нельзя.       Вмиг он осознаёт, что все строки через одну уничтожены чёрной краской и это не дело рук автора. Некто посчитал нужным уничтожить неугодные слова, прочитав чужое письмо. Подвергнув исправлению то, к чему прикоснуться должен был один получатель и сова. Значит, сову кто-то поймал.       — Где ты его нашла?       — Подобрала.       — Полумна!       Она закусила губу и сдалась.       — На столе у смотрителя, Драко Малфой! Не повышай на меня голос. — Поймав разочарованный и снисходительный взгляд Малфоя, девушка покраснела, на её бледном лице румянец был редкостью. — Там их много. Все письма были конфискованы. Что это? Приказ Министерства? — прошептала она и утопила пальцы в простыни.

***

      Раннее утро, в небе за редкими мутными облаками прячется луна. На смену вечной спутнице Грейнджер — бессоннице, приходит тёплое весеннее солнце. Небо ясное, ветер лёгкий и тёплый, будто природа решила поиздеваться. В приглушённом рассвете перед глазами Грейнджер появился дом, в котором она прожила всю свою самую добрую и радостную часть жизни. И всегда такой приветливый и уютный, впервые он показался ей в свете нежных солнечных лучей обескровленным, иссохшимся, нежилым. Если сравнивать дом, как живой организм, то он полностью соответствовал её телу. Вырванный кусок прошлого, болтающийся на ниточке, готовой оборваться в любое мгновение.       Они трансгрессировали пятнадцать минут назад. Малфой в синем пиджаке, чёрной рубашке и брюках присел на скамейку и делал вид, что его устраивает дурацкая, далеко не секундная пауза. Грейнджер в синем пиджаке, поверх чёрной рубашки и в синей несуразной юбке в огромную складку, стоящая с выправкой солдата, готовящегося пойти в атаку с голыми руками на танк.       «Вот он, конец», — пронеслось у неё в голове.       Родители, не помнящие даже как её зовут. Парень, смотрящий на неё в упор и испытывающий неприкрытое удовольствие от её последующего унижения. И она, продрогшая, напуганная.       Дом впервые кажется каким-то неправильным, каким-то чужим. У неё внутри липкий противный страх, уничтожить который она не в силах.       — Поклянись, что не вцепишься зубами им в ногу и не будешь утверждать, что ты их дочь! — крикнул Малфой, закинув ноги на скамейку и поставляя бледное лицо солнечным лучам.       — К… — Её зубы стучат от утренней прохлады, уверила она себя. — Обещаю.       — Тебе холодно?       Встав со скамейки, он придирчиво осмотрел девушку, убеждая себя, что выглядит она пристойно, значит, не должна выдать их лживую несуществующую организацию своим ничтожным родителям. Он и так помог переложить их документы с нижайшей полки в самый верх и, должно быть, семье Грейнджер уже звонили и сказали, что они стоят в очереди на усыновление и причём далеко не в последних рядах.       — Пошли.       Она попыталась сделать шаг, но ноги не двигались. Вдохнув холодный воздух, Гермиона закашлялась и, дождавшись, когда Малфой отойдёт от скамейки и подойдёт к ней, схватила его за руку.       Он посмотрел на неё так, что сложно было не почувствовать себя преступницей, беззащитной, напуганной и при этом гадкой.       — Я не заразна.       — Я этого и не говорил.       Сжав её пальцы, он почувствовал тепло руки. Давно незнакомое ощущение. Довольно противно. Относительно терпимо.       — Подумал.       — С каких пор, — он остановился у входа в дом, рука Грейнджер вырвалась из его пальцев, — ты читаешь мысли? Мои?       Их разделяли ступеньки, Малфой уже стоял наверху, их всего три, а Грейнджер кажется, что это непреодолимый рубеж. Состояние, пограничное со слезами. Но она не плакала, холод улицы и её спутника сковал ей сердце.       — Я…       Он не стал дожидаться, когда она сможет обрести дар речи, ему хватило вида её трясущегося тела. Спустившись и потащив её за собой, он удостоверился, что она в сознании, и сделал спокойное, вежливое выражение лица. Его рука поднялась, пиджак задрался, открывая тонкое, костлявое запястье.       Стук в дверь. Трижды. А её сердце успело ударить раз десять за это время.       Слышится шум, копошение в доме и скрипучий кашель, должно быть, на них сейчас смотрят через глазок, она чувствует себя червём под микроскопом. Дверь открывается, на пороге стоит мужчина на голову ниже Драко, рассеяно улыбающийся, на лице его плохо замаскированное удивление.       — Извините за незапланированный визит, — как ни в чём небывало говорит Драко, лицо его какое-то другое, слишком приветливое. Чересчур.       — Ничего страшного. — Мужчину опять душит кашель, и он виновато машет рукой, без слов объясняя, что сейчас это закончится. — Мы всегда вам рады, Эшли.       — Вот видишь, — он оборачивается к Грейнджер и бьёт её пленительной улыбкой, — некоторые мне всегда рады.       Она знала, что молчать он не будет, а упускать возможность опустить — тем более. Но не могла догадаться, что всё — от взгляда до запаха его парфюма, скорее доведёт её до нервного тика, чем останется незамеченным.       — А ваша… компаньонка, она? — отец щурится от солнца и внимательно на неё смотрит.       — Ах да, — Малфой проводит рукой по волосам, во второй руке у него синяя огромная сумка с поддельными и настоящими документами. — Я забыл, что вы не виделись ни разу. Это мой стажер. Очень хорошая девушка, — он взглянул на неё и незаметно подтолкнул локтем, она так и не проронила ни слова. — Она волнуется вечно, первые рабочие дни всегда проходят напряжённо. Нам ли с вами не знать?       — Да-да, — отец виновато откашливается и старается выглядеть как можно добрее, хотя куда уж: стой он с ножом в правой руке и держи отрезанный язык в левой, она бы чувствовала к нему ту же самую нежность.       Боль была почти осязаемой, витающей в воздухе. Как бациллы тяжёлой болезни, передающейся воздушно-капельно. Как самое жестокое в мире предательство. Испытание.       Отец распахнул дверь как можно шире и отошёл в сторону, пропуская их. Входя, Малфой положил ей руку на поясницу, эта привычка прилично раздражала, но сегодня оказала успокоительное воздействие.       Он наклонился к ней и шепнул в ухо:       — Как ты себя…       — Да, всё нормально.       Она не доставит ему удовольствия.       Отец топтался позади, взвешивая в голове, будет ли уместным влезть со своим гостеприимством. Перед «мистером Эшли» он испытывал напряжение и страх сделать или сказать что-то не то. От его слов зависело, смогут ли они с женой стать родителями. Он то переживёт, если услышит отказал, а вот жена не сможет.       Иногда по ночам он просыпается в холодном поту, ему снится детская кроватка, их комната наверху, в которой вместо склада ненужных вещей оказывается детская, он слышит крик ребёнка и даже произносит её имя, все время одно и то же, но просыпаясь, не может вспомнить его как бы ни старался. Во сне кроватка всегда оказывается пустой, и сердце сжимается немыслимой болью.       — Прошу, пройдите в комнату, — хрипло произносит мужчина.       Гермиона в упор смотрела на отца, не двигаясь с места, Малфою пришлось буквально тащить её как сломанную скульптуру.       Остановившись в прихожей, она стала задыхаться от запаха дома, привычного аромата книг, старой мебели и маминой стряпни. Малфой, чтобы как-то скрыть растерянность своей подопечной, достал из сумки какие-то спутанные, лежащие разными корешками друг к другу документы, на которых даже не значилось, что они относятся к усыновлению, и впихнул их ей в трясущиеся руки.       — Добрый день. Мы так рады, что вы вновь пожаловали к нам в гости. Мистер Эшли, — сверху раздался голос матери, она слышит, как та бегает на каблуках, должно быть, ищет свой наряд. Раньше у неё было платье для похода в магазин, для встречи гостей. Сейчас, наверное, есть платье, в котором она заведёт себе новую дочь.       Гермиона невольно оглянулась, находясь в поиске человека, к кому обращается её мать, но увидела рядом только Драко. До сих пор она не поняла, зачем он назвался чужим именем. И ещё более ей было интересно, как он представит её.       — Да, Эшли. Мы рады, — отец протянул ему руку, ей захотелось закричать, чтобы он не подавал руки Пожирателю смерти, но это было бы слегка неуместным, самую малость. — Простите, я забыл вас поприветствовать. Вы удивили меня своим визитом.       — Я тоже очень, — он протянул руку отцу Гермионы и пожал её, — рад новой встрече. Я и моя компаньонка Мари, — насмешливо произнёс он, представляя её как старую добрую знакомую.       Девушка не нашла в себе сил ответить или поднять ещё хоть раз взгляд на отца. Уткнувшись носом в бумаги, она перебирала их в руках, имитируя некое невиданное увлечение.       — Что у неё там? — шёпотом спросил отец.       — План, где она захоронила тела своих жертв, — сквозь ухмылку произнёс Драко.       — Странная эта девушка какая-то.       — Я в скором времени хочу её уволить.       — Очень жаль, — услужливо пробормотал ее отец.       — Правда? — повысил голос Драко.       — Если честно, мне важно, чтобы вы были расположены к нашей семье доверием. Ваши подчинённые — это меньшее, что нас сможет волновать, — глухо рассмеялся отец и по-дружески расплылся в улыбке.       Она всё слышала.       Миновав прихожую, равную нескольким квадратным метрам, они оказались в серой, унылой комнате. С момента ухода Гермионы тут был ремонт и всё стало ещё более угнетающим. Туфли скользили по бледному салатовому ковру с высоким ворсом, в воздухе витал запах выпечки и сирени, стоящей в вазе на стеклянном столе. Всё в комнате было обращено к этому столу, как к алтарю. Никаких фотографий, портретов, ничего. И вот они уже сидят с Малфоем в английских серых креслах, а диван напротив ждёт, что на него усядутся её родители.       Стараясь скрасить паузу, отец начинает говорить то, что у него на уме, а Грейнджер знает, это не очень хорошо может закончиться.       — Усыновление — это такой ответственный шаг.       — Ещё бы, сэр, — устало отзывается Драко. Всё происходящее его явно не интересует.       — Вы ещё так молоды, у вас могут быть прекрасные дети.       Всё не только плохо заканчивается, а ещё и начинается с провала.       — У… — она шумно сглатывает горькую слюну, не решаясь посмотреть в сторону Малфоя, он то смотрит сейчас на неё, она чувствует. — У нас?       — Не конкретно у вас, — виновато улыбается отец.       — У нас, — пытаясь застегнуть сумку на молнию, в которую попадают документы, нашёптывает под нос Малфой. — У нас дети, — голос его звучит как-то грубо и отрешённо.       Нарушив нелёгкую паузу, спустившись с лестницы, появилась мать Грейнджер: невысокая женщина с уставшим, осунувшимся лицом, сохранившим следы былой привлекательности. Серое скучное платье, украшенное зелёной брошью с топазами, — единственный нюанс разбавляющий наряд учительницы. Увидев её лицо, девушка сжала челюсти, стараясь не закричать.       — Я приготовлю вам чай, — улыбается она, морщинки обрамляют добрые глаза. За время её отсутствия их стало ещё больше.       Женщина ускользнула на кухню, Грейнджер слышит привычный звон посуды, как вода набирается в чайник, кран капает на губку для мытья посуды, значит, отец до сих пор его не починил, и мама ругает его каждый вечер, больше некому за него заступиться. Её руки вцепились в подлокотники жёсткого кресла, которое она покупала вместе с родителями, когда ей было ещё лет двенадцать.       — Мари, вам нехорошо? — обеспокоенно спросил отец. Точнее, бывший отец. Она уже не уверена. Она не в чём не уверена.       Малфой поворачивается к ней, и в его взгляде читается килограмм злостных оскорблений, выражающих призыв взять свою чёртову душу в чёртовы ежовые рукавицы и унять панику. Не дождавшись от неё ответа, он выкручивается сам.       — Да, ей утром нездоровилось. Но сейчас уже лучше. Весна, — улыбнулся он. — Вечная простуда. Она аллергик.       Все вокруг улыбаются, а у неё челюсти сводит от молчания.       — Да вы что… Может быть, принести воды?       — Нет, — она привстала и, поправив подол юбки, села на место. — Спасибо. Со мной, правда, всё в порядке.       — Воды не нужно, — нежно сказал Драко и, потянувшись через своё кресло, погладил её руку. — Разве что озеро. Глубокое.       — Что? — удивлённо спросил её отец.       — Межличностная шутка.       Он говорил спокойно, улыбаясь, как будто признание собственной правоты, что её родители и без неё живут неплохо, доставляло ему нестерпимое удовлетворение. Его голос был мягкий и неторопливый, она вжималась в спинку кресла, чувствуя своё бессилие перед ним. Смутить или оскорбить его было нельзя, и единственное, что она могла, — это игнорировать.       Если бы отец только знал, с кем делит постель его милая маленькая дочь. Всякий раз, как она представляла себе, что родители узнают о её новом мужчине. Драко ведь её? Во всяком случае, она его. Отец бы не понял таких отношений. Всякий раз, когда Малфой приводит её к себе домой и просит себя разозлить, ударить, поцеловать, всё женское и воспитанное в ней многими годами сгорает и куда-то прячется. И не только потому, что она не привыкнет к подобному обращению, слыша в коридоре пансионата имя Драко, она замирает, окутанная ореолом унижения и отчаянно-дерзких попыток забаррикадировать блокаду, которую он прорвал в ней. В горле встаёт привкус чего-то горького, как сигарета, и запретного, как яд. Если бы люди только могли догадываться, что с ней творится. Если бы родители были с ней.       Мать принесла белый пластмассовый поднос, расписанный розовыми маленькими цветами, и его она тоже помнит. Купленный в дешёвом магазинчике через два квартала от дома. От заварочного чайника идёт пар, и кружки одна за другой наполняются чёрным, издающим густой аромат чаем.       Сев напротив, женщина обводит взглядом Малфоя и лишь мельком смотрит на Грейнджер.       — После вашего ухода, Эшли, — сделав глоток чая, женщина улыбается Драко, — нам сразу же позвонили и поставили в очередь. Мы так вам благодарны, если бы вы только знали.       — Да, — Гермиона пододвинула к себе чашку, — он у нас такой. Ему все благодарны.       Если в её голосе прозвучала грубость, то совсем немножко, она уверена. Тогда почему мать смотрит на неё как-то недоверчиво, и рука с кружкой у неё повисла в воздухе, так и не дойдя до губ.       — А вы давно работаете с Эшли, мисс…       «Мама, это же я!» — кричала она про себя, удерживаясь, чтобы не нагнуться через стол и не начать хвать мать за руки.       — Мари, — выдавила из себя Гермиона.       Она прижалась к спинке кресла и прижала колени друг к другу. Потом провела немного, совсем незаметно, дрожащими пальцами по ободку кружки и очень осторожно поставила её на стеклянный столик, опасаясь, как бы не швырнуть её в стену вместе с кипятком.       — Ах да, простите. Очень красивое имя.       — Я тоже так считаю. Но можно я перейду к делу? — сказал Малфой, не изменив позы, не притронувшись к чаю, и лениво, на свой любимый манер, растягивая слова. Будто готовится ко сну, и всё происходящее наводит на него неизгладимую тоску.       В голосе его, во взгляде, непрерывно изучающем пространство вокруг, сквозило презрение и нездоровая жалостливость, тщательно сдобренная наигранной вежливостью, которая открыто походила на высокомерную издёвку.       Отец сел рядом с матерью на диван, и они замолчали, обернувшись в полное внимание, преувеличенно любезно улыбаясь, подчёркивая, что Грейнджер, которая ещё и Мари, здесь ничего не решает, и на неё можно не обращать внимания.       — Пол ребёнка имеет для вас значение?       — Мы бы хотели девочку. Я, конечно, буду рада любому малышу, но мой муж, — она положила ладонь на руку мужа, — хотел бы дочь.       — Удивительно. — Подавшись вперёд, Малфой закинул сахар Грейнджер в чай, хотя знал она пьёт без сахара, и сделал это специально. — Именно девочку.       — Ничего удивительного, — пробубнила Гермиона и опять сделала огромный глоток приторно-сладкого чая. Горький комок в горле ничто не могло перебить.       Пока они пили чай, Малфой смотрел это время только на Грейнджер, долго задерживая на ней взгляд, так долго, что она успела покраснеть и возненавидеть его с новой силой. А думала, что сильнее уже некуда. Когда она демонстративно отвернулась, он поставил чашку на стол и сделал приветственную улыбку её родителям.       — Знаете, ваш коллега нас так поддерживает, — забрюзжал отец, а она слышала, как он если бы мог, облизал Драко ботинки. — Вам очень повезло работать с таким молодым человеком. Надеюсь, он посвятил вас в курс дела, и мы ждём с нетерпением вердикта об усыновлении.       Она захотела ударить мать по лицу или вылить кипяток отцу на брюки. А ещё сильнее было желание поцеловать Драко в его гадкий рот, чтобы стереть эту неправду с его лица. Патологический лгун и гадкие предатели — вот кто они.       — Мы пока никому не говорим, - смущенно заворковала женщина, - но мы уже имя придумали.       Кружка в руке Гермионы пошатнулась, и она облила синюю юбку. Драко даже не пошевелился, а вот мать отставила свою чашку в сторону, в охапку схватила салфетки со стола и, подойдя к Гермионе, склонилась перед ней на колени и начала помогать вытереть безвозвратно испорченный материал.       — Какое же имя? — воодушевлённо спрашивает Драко. Всё происходящее его начинает забавлять. Он чует в воздухе ужас Грейнджер, и это пиковое состояние приводит его в восторг. Если бы он смог понять, его это эйфория или чёрной метки, но ему всё равно, ему хорошо.       Мать вытирает её юбку, загадочно улыбается, и в этот момент Грейнджер чувствует себя прежней. Ощущая лёгкий запах выпечки от матери и её любимых французский духов. Мир становится привычным и любимым, но только не после того, что она услышала.       — Гермиона, — улыбается женщина и поднимает взгляд на дочь, смотря снизу вверх, так что Гермиона боится не скрыть свои эмоции. Вначале она подпрыгивает, думая, что мама её узнала и зовёт её, но потом мать встаёт на ноги и уже общается к Драко. — Вам нравится это имя? Мы так долго выбирали, и это у нас в фаворитах.       Взгляд матери пересекается с лучистым взглядом отца, и все в комнате понимают, кто выбрал это имя.       Уже черёд Драко отставить чашку и с непритворным вниманием смотреть на Грейнджер. Она, должно быть, сильно побледнела, и в глазах у неё появилась лёгкая вина и тяжёлая боль. Вскочив с дивана, она подошла к окну и, обхватив плечи руками, попыталась абстрагироваться от услышанного.       — Милая, вам плохо?! — неестественным фальцетом сказала её мама или теперь уже чужая малознакомая женщина.       Вместо ответа последовало гробовое молчание и повёрнутая к обращавшейся затылком голова.       — У неё мать так звали, — доносился издали голос Драко, но она не могла понять, что отвечают её родители, она всё слышит как через воду, не разбирая и половины слов. — Она погибла в прошлом году. Извините, я вынужден вас оставить. Ждите письмо через неделю. Да-да, всё с ней будет хорошо, — шептал он, — а это вы про письмо… Да и с ним всё будет хорошо.

***

      Они шли быстро, свернув за угол улицы, встав на перекрёстке и пропуская машины. Проверив, не выходят ли окна родителей на этот перекрёсток, она отстала от своего спутника.       Малфой по инерции перешёл через дорогу и, пройдя несколько метров, только заметил, что Грейнджер осталась позади, когда жёлтое такси засигналило и чуть не наехало на его спутницу. Он подбежал, злобно посмотрел на таксиста и, схватив Грейнджер за руку, потянул её на себя, пытаясь вывести из пограничного с реальностью состояния.       — Я так больше не могу, — она вырвала свою руку из его тисков и остановилась. — Не мо-гу.       Он повернулся к ней, гадая, чего она ждёт от него. Он должен сказать, что ему жаль или, быть может, что он сожалеет…       — Весёлые у тебя родители, — натянув улыбку, произнёс он и спрятал руки в карманы.       Её нижняя губа задрожала, лицо выглядело ужасно потерянным. Больше всего поражали глаза, они стали стеклянными и влажными, как гладь озера, но как бы она ни старалась, слёз он не увидел, видимо, давно все выплаканы.       — Обними меня, — сказала она и подошла сама, обхватив его руками и уткнувшись носом в его шею, судорожно выдохнула всю ту боль, накопившуюся внутри. От неё пахло разочарованием и болью. От него недоверием и надёжностью.       — Они с ума сошли… — шёпот, тёплый шепот, доставляющий мурашки его холодной коже, она не видит, она чувствует.       — Конечно, с ума, — он нарочито лениво вытащил руки и карманов и приобнял её, почти не касаясь. — Назвать так ребёнка.       Губы, касавшиеся шеи, расплылись в улыбке, он почувствовал и ему тоже стало легче. Она улыбнулась. С недавних пор ему очень хотелось, чтобы хоть кто-то улыбался. Если бы он только знал, чего ей стоит эта притворная улыбка.