Группа поддержки "Выживших"

      Ежемесячная аттестация у Малфоя благодаря летнему времени года, проходила на лужайке за задней частью дома, хорошо скрываемой от лишних глаз и украшенной клумбами с цвета, что было заслугой постаяльцев пансиона.       Сев на стул, ножки которого уже прилично продавили газон, она взглянула на Малфоя, силясь заметить в нём хоть какие-то изменения, мечтая уталить своё безграничное любопытство по поводу конверта, врученного из рук Забини.       Единственное, что в нём изменилось, это одежда. Сменив привычную рубашку на чёрную водолазку, а брюки на вышарканные джинсы, он сидел напротив, держа в руке планшет с бумагами, а второй постукивая по колену. Он даже не посмотрел кто перед ним, сразу начав задавать вопросы.       Его не смущали ни представители из Министерства, сидящие на скамейке под навесом у лестницы, ведущей в пансион, якобы завязавшие непринуждённую беседу, ни девушка, с которой он спит, смотрящая на него в упор с нескрываемым любопытством.       — Предположим, у нас есть пара минут, — медленно проговорил он, неохотно отрываясь от кипы бумаг, еле удерживаемых твёрдыми, вспотевшими пальцами. — Что вы сможете сказать мне напоследок?       Поёрзав на стуле, она мельком взглянула на мужчин из Министерства, косящихся в их сторону, затем вновь на Малфоя. Он смотрит на неё своим противным всепонимающим взглядом, готовым выслушать любой трёп душевнобольного.       — Пара минут до чего? — наконец заговаривает она, голос хриплый, любовь, стоять у раскрытого окна ночью и гладить мёртвых птиц, редко остаётся безнаказанной.       — До того как мы упадём, — удивленно говорит он, будто не понять его мысль может только деревянная ножка стула: полый тупой предмет. То есть она.       — А мы… — она подаётся немного вперёд, пытаясь уловить, в чём подвох, — мы куда-то падаем?       — Ещё бы, — он перестаёт стучать пальцами о коленку и ударяет ладонью по торцу планшета, издавая гулкий хлопок. Министерские наблюдатели на скамейке подпрыгивают, старательно изображая, что это вовсе не из-за испуга. — Самолёт разбивается. Автокатастрофа в легковом автомобиле. Грузовик на огромной скорости врезается в наш мотоцикл.       Теперь она решительно ничего не понимает. Прижавшись позвоночником к спинке неудобного кованого стула, она кладёт ногу на ногу, задевая носком сандалии ботинок Драко. Ее темно синее платье, с застегнутыми пуговицами по самое горло и узким подолом чуть выше колена, выбрано специально для самого скучного дня, с самым прямым намерением раздражать Малфоя своим снобизмом.       — Это зачем же мне оказываться в маггловском виде транспорта?       — А вы теперь приверженица ненавидеть всё немагическое?       — Что за глупо…       Он слегка пододвигает стул и гипнотически-пронзительно смотрит в глаза.       — Мы в самолёте. Он набрал огромную высоту, мы летим над океаном. Пилот не справляется с управлением, нас бросает из стороны в сторону. По рации твердят, что это зона турбулентности, но ты-то знаешь…       Голос его тихий, слегка беспокойный, соответствующий ситуации, цепочка на шее со сферой обжигает кожу, ей хочется посмотреть, почему это происходит, но взгляд ей не подчиняется. Глаза в глаза, больше ничего и никого не существует. Кажется, Малфой улыбается, но она не может точно понять, потому что занята его взглядом и самолётом, которого не существует.       — Мы умрём, — как безумная говорит она, — мы все умрём.       Приложив усилие, Малфой скрывает улыбку.       — Умрём?       Он смотрит на неё. Лицо как всегда бледное, с синеватыми венами на висках и напряжённое.       Удивление оттого, что она произнесла вслух, было необъятным. Они же сидели в импровизированном парке, а позади Малфоя находилась скамейка с людьми из Министерства, какой к чёрту самолёт, но она никогда ещё так ярко не чувствовала, что он реальный, настоящий. И даже нелепый незнакомец в соседнем кресле не помешал ей чувствовать ложь настолько правдивой. Кожу на шее больно жгло, сфера приятно вибрировала под воротоником платья.       — Самолёт разобьётся. Он разобьётся.       Она смотрит мужчине в лицо, она знает этого человека, но не припомнит имени. Наверное, он последний, кого она видит в своей жизни. Сейчас её жизнь оборвётся, а она даже не может позвонить родителям. У неё же есть родители? Как-то странно, но она не помнит. А парень есть? Она смотрит на безымянный палец без кольца и удовлетворенно выдыхает, хоть тут она помнит, что нет. Дети? Бред. Только этот незнакомец.       Она с жадностью впитывает глазами его облик, морщинки от яркого солнечного света вокруг усталых светлых глаз, лёгкая щетина, тонкие губы, нос, скулы.       — А самолёт шатает? — спокойно спрашивает он.       — Да, — она вздрагивает.       В его взгляде читается неподдельное любопытство.       — Я уверен, что мы не должны упасть, — бросает он и впивается пальцами в сиденье. Жалкий лгун. — Может, сейчас пилот наберёт высоту и мы долетим до места назначения? Слышите, пилот говорит, что всё под контролем…       Она ничего не слышала, кроме его голоса, пока он не сказал ей. Действительно, мужская неразборчивая речь гласит, что всё будет хорошо. Что это неаварийная ситуация. Она оглядывается по сторонам и видит десятки свободных кресел: самолёт подозрительно пуст. Хорошо, что у неё есть сосед.       — Он лжет. Мне всегда все лгут, — шепчет она.       — Лгут?       — Я сама себе лгу без разбора.       — Тогда… перед смертью, — ну вот опять она видит смешливые огоньки в его глазах, но как только это становится заметно слишком отчётливо, его взгляд меняется на такой же напуганный, как и её, — расскажете мне всё, о чём молчали всю жизнь.       — Рассказать? — самолёт снова трясёт, и она хватает мужчину за руку, его лицо кажется таким знакомым, когда он с нескрываемым ужасом смотрит на её пальцы на своей руке.       — Можете молчать. Может, мы выживем.       — Я ни разу не летала на воздушном шаре. Не напивалась. Не встречалась с двумя парнями одновременно. Я даже не знаю, могу ли заняться сексом в общественном месте. Не знаю, испытывала ли оргазм.       — Постойте, — выдавливает из себя спутник, но она, кажется, не слышит или не хочет слышать. Похоже, это последнее, что он когда-либо хотел бы узнать.       — У меня нет работы. Я не проявляю себя в пользу общества, — её рука сжимается всё сильнее, мужчина напрягается. — И никакой цели у меня нет. Я всего лишь бывшая подруга Гарри Поттера, жизнь которой обернулась полным провалом. Я не знаю, что сделает меня счастливой, и не пытаюсь узнать. Я никого по-настоящему не любила…       Она отпускает руку мужчины и откидывается на спинку сиденья. Шею что-то душит, но она не помнит, надевала ли украшение утром, перед тем как сесть в самолёт. А куда она летит?       — Что со мной? — шепчет она, прерывисто выдыхая. — Зачем я говорю вам это? Это же ужасно скучно.       У неё кружится голова, ещё раз оглядывая салон самолёта, она убеждается, что рядом никого нет, даже стюардесс, а жаль, ей бы не помешали солёные орешки и пара таблеток снотворного перед смертью.       — Говорите, я прошу вас.       — Нет, — она откидывает волосы с лица.       — Говорите, — голос спутника почему-то жёсткий, будто ведущий допрос.       Самолёт опять качает. Её сейчас вырвет от страха. Нет.       — Родители меня не любят. Они меня не хотят даже вспоминать, — тараторит она, пытаясь закусить губы, чтобы заткнуться, — не любят.       — Думаю, это не совсем верно, — небрежно отвечает сосед.       — Нет, — она хочет схватиться за шею и снять непонятную тянущую цепь, но руки мужчины хватаются за её пальцы и бережливо опускают их обратно на колени, — они хотят ещё ребёнка — замену. После стольких лет даже не сказали мне, что заведут девочку и выбросят меня из своей головы…       Она не может замолчать. Как бы ни пыталась. Ей хочется кричать, но вместо этого она говорит. А её слушают, внимательно и испуганно, первый раз в жизни её готовы дослушать до конца.       — Она будет учиться в обычной школе, найдёт хорошую, нормальную работу. Я по сравнению с ней — никто… ничто…       …я живу в чёртовом пансионе, понимаете…       …нас заставляют носить идиотские кулоны. Уродская подвеска, душащая мою шею, какой придурок её придумал…       …один мой друг, рыжий высокомерный козёл, пытался поднять на меня руку…       …когда я хочу сбежать с отвратительно скучных занятий по самопознанию у мистера Фредерика, я встаю и говорю, что меня вызвали в больничное крыло на осмотр, потому что вчера я выпила больше микстуры мадам Помфри, чем нужно, и он всегда, понимаете, всегда меня отпускает, он точно, как придурок…       …кофе, который мне готовит Полумна каждое утро, это бурда из воды и молока, совсем не горький, он вообще безвкусный…       …я всем говорю, что отказываюсь от курса реабилитации с Малфоем, а сама хожу к нему несколько раз в неделю в его дом, чтобы…       — Чтобы что? — наконец прерывает он.       Она внимательно смотрит на незнакомца и отрицательно качает головой, давая понять, что «ничего», и только после этого он удовлетворенно улыбается, словно не ожидал, что она такая умница.       …надеваю самые свои изуродованные кровью платья, чтобы ему было противно смотреть на меня. А эти его подачки, взамен испорченной одежды, такие неудобные, и в них тяжело дышать не по тому, что они плохие, а потому, что сделаны им…       …последняя книга, которую я прочитала, была про самоубийцу, и в главной роли я представляла себя, это же ненормально. А всем вру, что читаю каждый вечер, даже книги меняю на прикроватной тумбочке…       …обязалась поливать цветок Полумны, пока она будет пару дней у отца, и забыла, а эта ужасно колючая фигня в горшке умерла, пришлось подсунуть ей другой…       …хотела бы себе другие волосы, вы посмотрите. Их постоянно нужно поправлять и укладывать, ненавижу…       Не зная зачем, она говорит не затыкаясь, не замечая ни самолёта, ни неудобного кресла, ни того, что во рту безжалостно всё пересохло. Быть может, этот сосед в прошлой жизни был психотерапевтом, странно, но от высказанного ей становится так легко-легко.       …Рон делает всё возможное, чтобы я ненавидела его ещё больше…       …Иногда мне кажется, что он невыносимый, обозлённый на весь мир рыжий таракан…       Говоря всё это, она даже и не могла представить, что столько жути творится в её голове.       …я покупала ему десятки белых рубашек, а он до сих пор носит эти отвратительные персиковые, которые ему категорически не идут…       …Джордж думает, что я схожу с ума по его новому изобретению, которое преобразует слюну в карамельную нугу, а меня уже просто тошнит плеваться в трубочку…       …Невилл думает, что я готова сутками просматривать его любимую коллекцию засушенных растений, и вперёд меня повторяет все описания в учебниках, пока я ещё даже не перевернула страницу, и от этого я готова прихлопнуть его книгой…       …А ещё этот Малфой… Вечно смотрит на меня, будто я говорящая калоша, которая должна молчать и валяться в прихожей под ковром…       …Кстати, когда я изредка спала с Роном, на его месте я представляла нескольких своих знакомых, и одной ночью это был даже Малфой, правда, меня потом чуть не вывернуло, потому что мне понравилось…       …Рон был таким счастливым, что доставил мне столько удовольствия, а я даже не знала как объяснить, почему обычный секс закончился так… феерически…       …я себя ненавижу…       — Извините…       — Что ещё?! — вспыхивает она. — Что вы от меня ещё хотите?!       Он испуганно смотрит на неё, его пальцы по-прежнему лежат на её ладонях.       — Мы больше не падаем. Вы можете остановиться.       — Остановиться?       Она вскакивает с места, оглядывает пустой салон самолёта.       — Мы больше не будем умирать? — обиженно говорит она.       — Не сегодня, — он потирает пальцы друг о друга.       — Нет?       — Нет, — слишком быстро соглашается он.       Она опускает взгляд, смотрит на него, лицо кажется всё более и более знакомым. Оно расплывается, потом становится таким же чётким. Ей не хватает воздуха. Почему он не встаёт? Почему пилот не говорит, что они приземлились? Пальцы медленно тянутся к шее, она хватается за цепочку и жёстко дёргает вверх, до тех пор, пока сфера не появляется у нее перед глазами. Её ноги подкашиваются, она начинает падать, кто-то мягко подхватывает её под мышки и усаживает на стул. Повсюду слышится пение птиц и испуганные голоса двоих или троих мужчин. Темно. Слишком темно. Оставьте как есть.       — Что вы с ней сделали, господин Малфой?       — Ничего… — язвительно отвечает он. — Это моя работа, не лезьте.       — Позовите кто-нибудь врача!       — Не нужен врач, — отрезает Малфой и просит принести воды.

***

      — Мисс?       Двое мужчин из Министерства склонились над кушеткой, на которую её кто-то положил. От высокого мужчины пахнет табаком и приторным хересом, он наклонился к её лицу, почти коснувшись своим вздёрнутым носом её переносицы. Тогда она подскочила, но поняла, что руки её привязаны, а губы не могут образовывать слов.       — Как думаете, Ричард, она нас понимает? — шёпотом спросил тот, что поменьше ростом, шляпа на его голове съехала вниз, когда он тоже наклонился к девушке.       — Ты что, — худой со злостью взглянул на своего собеседника, — они самоубийцы, а не дебилы.       — По-моему, — виновато откашлялся тот, — разницы нет.       — По-моему, тоже, но всё же постарайся не орать об этом.       Она думала, что же сказать, может, что-то вроде: «Хэй, я вообще-то вас слышу и намерена врезать вам коленом между ног». Почему её привязали? Что было до того, как сознание её покинуло? В горле стоял ком, а кожа вокруг шеи пылала. Беда в том, что она, кажется, не способна пошевелиться.       Проходит несколько минут. Мужчины перестают пытаться до неё достучаться и устало, оперевшись о кушетку, как о старый стол, кого-то ждут. Мужчина в шляпе не выдерживает и начинает дёргать её за плечо:       — Мисс?       Не в силах пошевелиться, она злобно смотрит на них, открывает рот, проговаривая: «Убери руку… руку», но её язык похож на рыбий, её неслышно.       — Мисс?       Громкие шаги отдаются по кушетке в голову, как удары молотом, головная боль усиливается, горло болит всё нестерпимее. Хочется орать.       — Что?! — Малфой останавливается у кушетки, стоящей посреди пустого коридора, хватает мужчину за руку и буквально отталкивает в сторону, вставая между прислужниками Министерства и Гермионой.       Они хотят подойти, он осматривает их свирепым взглядом, говорящим за него, что приближаться более чем на метр не стоит, и мельком присматривается к Гермионе.       — Шея… — прохрипела она, собирая последние силы, и замолкла, тяжело дыша.       Его холодные пальцы легли ей на ключицы, расстёгивая ворот платья, слишком интимный момент, когда рядом посторонние. Он мягко приподнимает сферу и расстёгивает карабин, снимая цепочку с шеи. В течение нескольких секунд он рассматривал её открывшуюся из-под под ворота кожу, с таким видом, будто там вместо цепи упокоилась гадюка.       — Драко Малфой, нам необходимо поговорить с вами о методах вашей работы, — агрессивно говорит мужчина в шляпе, потирая запястье, за которое его ранее схватили.       — О чём конкретно? — спокойно отвечает он, пока не замечая, что руки девушки привязаны к кушетке.       — О ва…       Он возводит глаза к потолку и что-то фыркает.       — Что вы сказали, сэр?       — Ничего.       — Мне показалось, он тебя послал, Боб, — нахмурив брови, процедил высокий мужчина.       — Посылкой быть намного приятнее, чем связанным, — Малфой тянет за бинты на запястьях девушки. Они завязаны с нелюдимой силой, ему не удаётся даже на миллиметр их ослабить. Он прикидывает, уместно ли достать волшебную палочку, или эти психи подумают, что он спланировал нападение? — Зачем вы это сделали?       — Пока мы ждали врача, по инструкции мы должны были обезопасить себя и окружающих.       — Придуманная инструкция из страны Оз?       — Какой страны, сэр?       — Зашибись, — Малфой закатывает глаза.       — Вот, сэр. Прошу ознакомиться.       Высокий мужчина достаёт из кармана листок бумаги, и девушка представляет, что там может быть написано. Вероятно, диагноз «душевнобольная психопатка: необходима срочная госпитализация». Малфой же, читая то, что выведено неровным почерком, мрачнеет, его взгляд не отрывается от листка, хотя, должно быть, он уже всё прочитал. Она хорошо знает, зачем он это делает, он пытается собраться, взять себя в руки, чтобы не слететь с привычного образа пофигизма. Наконец его взгляд отрывается от текста и скользит по двум мужчинам, как ядовитая змея, ищущая в кого бы уцепиться первым.       — Разрешение на освидетельствование практики специалистов пансионата?       — Да, сэр. Именно так.       — Но тут нет ни слова о связывании моих подопечных.       — Нет… — замялся Ричард, поскольку его напарник, со всё больше съезжающей шляпой набок, багровел от злости.       — Тогда я могу её отвязать, а на вас подать жалобу?       — Да ты!..       — Я — Драко Малфой. Мне казалось, вы и так знаете моё имя.       — Вот именно, — процедили мужчины синхронно.       — Малфой, — громко сказал высокий мужчина, — не стоило бы забывать чей вы сын, сэр.       И как Грейнджер ни старалась поднять голову, чтобы заглянуть Малфою в лицо, но не смогла. Он молчал, а пальцы, сжимавшие до белых костяшек бумагу, которую он недавно читал, непроизвольно подрагивали.

***

      Долгое ожидание Минервы, получасовой разговор, потом ещё час ожидания, когда его выставили за дверь, как нашкодившего школьника. Если бы они только знали, с каким наслаждением он проклял каждую клеточку их тел. Одна-единственная мысль, что не могла покинуть его голову, — это где сейчас Грейнджер и что будет, когда она придёт в сознание и посмотрит в зеркало на свою шею.       Хмурые брови и огненные глаза Макгонагалл сказали всё за неё, да и сам он не чувствовал себя полностью правым в выборе новой техники по извлечению откровений у пациентов. Разве он мог знать, что у этой девчонки критические дни вместо мозга. Потянув за ворот водолазки, он помассировал свою уставшую шею и припал к стене возле кабинета, дожидаясь, пока голоса, переросшие в крики, не стихнут.       Двое мужчин вышли, Драко ожидал увидеть у одного из них проломленную голову или мозги, капающие из ушей. Минерва, по его мнению, имела талант к таким вещам, но они даже не подняли на него взгляда, обходя стороной. Дождавшись, пока они скроются с поля зрения, он оттолкнулся от стены, посмотрел, не собирается ли профессор заняться его мозгополосканием, но она лишь молча попросила у него сферу, и как только он выполнил её просьбу, достав кровавую цепочку из кармана, она сжала её пальцами и захлопнула перед его носом дверь. Он мог поклясться, что от сквозного удара слегка оглох.       — Мне тоже очень приятно с вами работать, — довольно громко сказал он в закрытую дверь.       В данный момент его больше интересовало больничное крыло. Разузнав у одного из дежурных в этот день, где находится Грейнджер, он направился в дальнюю палату. Дежурный увязался за ним с предложением о помощи, но Малфой как можно вежливее отказался. Поднимаясь на верхний этаж по узкой винтовой лестнице (одному из идеальных мест по сворачиванию шеи при удачном падении), на которую ложился лёгкий ночной свет из небольших квадратных окон, расположенных вдоль всего подъёма, он представил себе, как много живых поднялось наверх и как мало спустилось.       В комнате ожидания стоял небольшой шкаф со старыми, заселенными книгами и маленький камин с догорающим огнём. Миновав унылое место, он оказался в очередной палате. Сколько их здесь, можно сбиться со счёту. Он старался не запоминать подобные места, ограждаясь от белых стен и плохо пахнущего белья, как только ему удалось покинуть своих пациентов. Изредка они сами освобождали его от частых посещений, покидая его неизбежно, смертельно-навсегда.       Приготовившись увидеть Грейнджер, сидящую в постели или же стоящую у её любимых окон, чтобы простуда, наконец, её добила, в ушах до сих пор звучал знакомый хрипловатый, низкий голос. Но вначале он её вообще не обнаружил: в ряд стояли пять кроватей, все были заняты, под каждым одеялом находились спящие или не совсем тела. У всех кроватей расположены полки с графинами со сверкающей в них от света водой и парой книг, будто кому-то в таком состоянии взбредёт в голову читать. Он был уже готов подходить к каждой кровати и приподнимать одеяла, но заметив на одной из прикроватных тумбочек белоснежную орхидею, на которую Полумна молилась день ото дня, он понял, что она здесь. Не решаясь нарушить спокойствие, он прошёлся вдоль кроватей как можно тише, чтобы медленно оказаться перед её взглядом. Но сделав несколько бесшумных шагов по направлению к изголовью кровати, он обнаружил Гермиону спящей.       Худое, податливое от слабости тело лежало укутанным в толстое одеяло по самый нос, и лишь волосы, растрёпанные на подушке, выдавали в ней знакомую Гермиону. Её бледное лицо, слегка повёрнутое вбок, ловит бледный свет лампы, придавая красивую скульптурность скулам.       Просыпается звериное любопытство стянуть одеяло ниже и посмотреть на её шею. Подойдя ближе, он невольно останавливается, разглядывает спящую, как разглядывал мёртвых родителей, как картину, нарисованную им. Художник апокалипсиса. Несмотря на то, что он спал с ней и разговаривал чаще, чем с любым в этом здании, он не мог рассмотреть в упор. Девушка при любой возможности прерывала с ним контакт, замыкаясь в себе. Её лицо никогда не бывало спокойным, всегда хмурые брови, опасливые глаза и искусанные обветренные губы, готовые выплеснуть ответное оскорбление.       Сейчас она беззащитная, настоящая, не подозревающая, что к ней приковано нежелательное внимание. Он вор. Забирает то последнее, что от него скрывалось. Её спокойствие.       Губы чуть приоткрыты, ему не приходилось считать, сколько раз он касался их, но теперь ему вспомнился первый поцелуй. Казалось, он умрёт. Но не умер. Или это такой странный ад.       Одна её рука спадает с края кровати, и из-под огромного одеяла виднеется кисть, запястье и тонкие длинные пальцы, покрытые зеленоватыми венами, слишком слабые, чтобы стянуть с себя убийственную удавку из сферы, и обескровленные от жёстких повязок, в момент, когда он обнаружил её лежащей перед двумя дуболомами из Министерства.       Связать человека. Связать подопечного. Связать его знакомую. Связать женщину, с которой он спит на протяжении нескольких недель. Злость разлилась по его телу. Испугавшись, что она выльется не на того человека, он отступил от кровати и стукнул ботинком о ножку соседней кровати. Звук был тихим, почти не воспринимаемый на человеческий слух, и всё же донёсся до спящей. Она пошевелилась, стараясь приподнять тяжёлое одеяло, во всяком случае ему так показалась, когда её рука безвольно сжалась. Её глаза открываются с трудом, они слезятся от света. С удивлением она рассматривает обстановку вокруг, и её взгляд меняется от рассеянного к напуганному.       Она шарит глазами по палате и как только замечает Драко, взгляд сразу же фокусируется, как у хищника.       — Ты… — говорит она, резко нахмурившись и пытаясь принять более удобное положение, одеяло опускается чуть ниже, и она подхватывает его руками, будто он никогда не видел её голой. Но сил у неё не так много, и шея остаётся приоткрытой, лучше бы она вовсе не просыпалась.       — Чёрт возьми.       Перед ним открывается картина: девушка, укрывшаяся одеялом, края которого замазаны сукровицей, и изуродованная шея, наспех обработанная чем-то ало-коричневым. На коже до сих пор остались следы от цепочки, будто её нагрели, а потом впаяли в жертву.       — Что, — она смотрит на него с вызовом, пока он подходит к кровати и немигающим взглядом исследует её шею. — Что не так… — её уверенность сменяется испугом.       И пока она задумывается потянуться руками к месту, куда с безграничной силой приковано его внимание, он наклоняется и хватает её за руки. Его пальцы поверх её рук: что-то такое она уже припоминает. Слишком смутно.       — Успокойся.       — Что со мной?.. Малфой? — она пытается потянуться к шее, но теперь его руки не столько нежно, сколько властно, обхватили её запястья и прижали их вдоль её тела. — Что было в момент аттестации? Что за дрянь ты со мной сделал, я тебя спрашиваю!       Удар вопросом слишком неожиданный, наотмашь, он даже не успел ничего подготовить, ничего, что могло бы ей понравиться. Может, поцеловать её, может, организовать очередной поход к родителям или украсить совместную корзинку с фруктами и отправить её любимому Поттеру? Что сделать, чтобы она напрочь забыла ту херню, которую он вытворил. А она продолжает вкручиваться своим винтом в его голову:       — Почему я ничего не помню?       «Я идиот, Грейнджер, прости меня».       — Я…       Надо же, а в голове это звучало куда уж проще.       Она черпает его облик взглядом, вкладывая всю мрачность, пронзительность, скверность своего состояния. И чем дольше он молчит, тем колючее она становится.       — Самолёт, — она вдруг расслабляется, её руки мякнут в его руках, как песок, ещё немного — и её не станет, он её упустит, — я помню самолёт, шум в ушах, и голова болела, так сильно, моя голова…       — Тебе нужно успокоиться и заснуть, я всё объясню завтра. Это метод, это новый метод, и он… — Драко хотел убить себя за эту радостность в голосе, поскольку на самом деле его заклятие на сферы произвело должный результат на всех… почти на всех, — он работает, Грейнджер.       — Я говорила правду, много всякой ерунды про Рона, про остальных, про… — она запинается и опускает взгляд, — про тебя.       — Тебе необходимо…       — Зачем ты пришёл?! Что ты сделал с моей головой? — она усыпила его бдительность своей слабостью и вот уже подскочила с кровати, почти упав обратно, стараясь ухватить за столик рядом. Он готов был помочь ей устоять, но она ударила его по руке. — Эксперименты надо мной ставишь? Ты же нарушил наш уговор. Одно дело не говорить мне правды, другое дело — лгать! Я не хочу… не могу больше терпеть от людей ложь! Мне не нужна ложь и сожаление! Твою мать, Малфой! Какая же ты скотина!       Последние слова она выкрикнула, не сдерживаясь, все пациенты в палате нервно зашевелились, кто-то даже сумел привстать на локтях, чтобы было удобнее наблюдать за сценой скандала.       — Грейн… Гермиона, — он перешёл на шёпот, хватая её за руку, а глаза волей-неволей падали на кровавые раны на шее, что, должно быть, взбесило её ещё сильнее, ведь она ничего не могла увидеть.       — Я тебе вместо Паркинсон?! Что она тебе написала?! Почему ты не рассказал то, что она жива, почему ты из-за злости на неё срываешься на…       Его рука резко поднимается и ударяет ей по губам. Но он не делает это со зла, внутри творится нечто непонятное. Обычно, когда он приходит в бешенство и ничего не осознаёт, рука его становится твёрдой и беспощадной, но сейчас она дрожит, а затем немеет, всё тело немеет. Он всё чувствует, частично контролируя ситуацию, иначе одной пощёчиной дело бы не кончилось. С трудом он подходит к ней, кладёт руки ей на плечи, старясь не смотреть в карие глаза, полные боли, обиды и слёз, руки начинают дрожать так сильно, что ему кажется, девушку начинает трясти от его касаний. Он прижимает её к себе.       Раз — и её кровь на шее пропитывает его водолазку.       Два — и её нос утыкается ему в плечо, но она почему-то не всхлипывает, а ещё больше напрягается, будто чувствует что-то страшное.       Три — и голос его звучит уже по-иному, без волнения и страха, он просто тихо шепчет ей в волосы, гладя по голове:       — Если ты ещё раз заговоришь при людях о Паркинсон, я схвачу тебя за эти самые волосы и разобью твою голову о спинку кровати. Тварь.