Группа поддержки "Выживших"

      Малфой, тогда ещё помнящий как под присмотром отца изучал финансовое дело, направляемый тонким, жёстким пальцем то в один лист бумаги с каракулями из цифр, то в другой. Для него предоставленная Люциусом писанина была по типу «бла-бла-бла по мере возрастания бла-бла-бла гэп бла-бла-бла». Поскандалив с отцом и больше никогда не прикасаясь к этим отвратным бумажкам, он радовался, будто избежал смертельного заражения, именуемого занудством. Но Министерство решило поржать. После смерти родителей, как ни убого… ему достался дом, который опечатан, счета, которые заморожены, и те же самые бумажки в свободном доступе. Упакованные в коробки и заботливо доставленные Министерством, они стояли повсюду в съёмной комнате.       Он лежал на кровати, горло болело от рвоты и жгучих зелий, выписанных с самыми наилучшими намерениями доктором, имя которого он не посчитал нужным запоминать. Зрение до сих пор не восстановилось, отказываясь воспринимать яркий свет от оголённой лампы, болтающейся над кроватью.       У его постели сидела вездесущая, как его личный дьявольский кошмар, Минерва. Навскидку он пририсовал бы ей рога и ничуть бы в том не ошибся. Намерения у неё были явно не ангельские.       — Долго вы ещё собираетесь прозябать здесь, мистер Малфой? — ледяным тоном спросила она, в руках у неё была волшебная палочка. Будто готовая отразить внезапное нападение, она поглаживала её большими пальцами.       — Что за игру вы ведете?       — Простите?       — Я хочу сдохнуть, вы не даете мне сдохнуть. Я не хочу иметь с вами ничего общего, но вы упорно навещаете мои остатки еженедельно. — Тяжелое одеяло давило на шею, он почти задыхался. — Я заговорил, подал знак, что пока не откинулся. Можете быть свободны.       — Ответственность. Думаю, это чувство вам не знакомо.       — Я типа вашего ребенка? Вы меня усыновили в тайном сообществе министерского маразма?       Хоть бы закричала на него, ударила, голова так раскалывалась, что одного удара вполне достаточно для полного выключения сознания. Но она даже не смотрит на него, да и выглядит как-то подавленно, должно быть, ей тоже не сильно нравится подобное общество. Скиньте пять лет назад — и даже представить страшно, могли ли эти двое подумать, что будут сидеть в одной комнате, заваленной плесневыми коробками, пустыми полками и нестираными вещами.       — Возьмите себя в руки, и наши встречи будут сведены к минимуму, — вздохнула она, не веря, что её слушают.       — Чего? — бледное, покрытое синеватыми отеками лицо скривилось. — Вас мать ко мне послала? С того типа света? Реально?       — Мне известно, что вы не самый благовоспитанный выпускник Хогвартса, но…       — Как вы узнали, что я именно здесь? Кто дал адрес? — он попытался подняться с кровати, но пульсирующая, неутихающая боль не позволила пошевелить даже пальцами на ногах. — Мой новый рекорд никчемности идёт впереди меня?       — Вы должны подняться с кровати, принять душ и найти себе работу, Драко. Больше ничего, — она нервно поправила волосы, и нерешительно её огромные глаза взглянули в лицо Драко, покрывшееся щетиной, осунувшееся от отсутствия еды и бледное от отравления, которое буквально навечно проявилось в его облике. Было видно, что он ещё слаб и, возможно, болен. — И прошу не размышлять, как убить себя. Или… вы опять об этом думали?       — Ну, я читал одну книгу. В ней мужчина лег на рельсы и…       — Вам немедленно стоит избавиться от такой литературы. — Она обернулась, в поисках хоть одной книжной полки, но быстро передумала, решительность сменилась брезгливостью. — Что это за книга?       — Десять способов, как убить себя, — прошептал он и, пытаясь удобнее положить голову на подушку, прикрыл глаза.

***

      Малфой не хотел от неё близости. Трудно разобраться в его желаниях, ещё труднее — в мыслях. Если ему удавалось уговорить смотрителя, что утром он забирает Грейнджер к себе домой, то у её кровати на тумбочке неизменно оказывался незапечатанный конверт без подписи с перечнем, что ей необходимо сделать и иногда даже как именно отвечать на его вопросы. Ей ни разу не удалось застигнуть Малфоя у своей постели, поэтому она подозревала, что письма подкладывает Полумна, естественно, по просьбе автора.       Одно из последних писем было написано и обнаружено неделей ранее, тогда ещё в девушке преобладала уверенность, что Драко справляется со своими внутренними чертями, и в обычной форме излагает паранойю на бумаге: С утром. — надеть оранжевое платье (ненавижу оранжевый); — быть ещё более заунывной (это у тебя и так прекрасно получается, но мне несложно напомнить); — почаще упоминать мою мать; — улыбаться мне; — не смотреть в глаза;       И в конце он всегда приписывал абсолютно одно и то же: Попытаться остановить меня, если что-то пойдёт не так. Не упоминать мои срывы после. Не испытывать страха. Не задавать лишних вопросов. Не прикасаться.

Д.М.

      Она отвечала ему на обороте листа, иногда конверта, а чаще — в мыслях. Однажды ответ пришёл на ум в столовой, когда она увидела его за соседним столом. Задумчивого, неотрывно смотрящего в свой горячий кофе, в рубашке с жёлтым засаленным воротом. Распространившееся вокруг уныние означало, что он провёл всю ночь на работе рядом с подопечным или заполнял бумаги о вновь умершем. Не относя себя к дурам, она не старалась чувствовать к нему любовь или ненависть, а испытывала самую искреннюю жалость. Пальцы бесконтрольно ухватились за салфетку, и ничего не оставалось, как попросить карандаш у соседки по столику: …Ты из громких, Ты из тех, кому грустно. Знай, мне нет дела до остальных. Сердце грустных — светит тускло, И ни у кого из них нет графитовых глаз твоих.       Девушка, давшая ей карандаш, улыбнулась и спросила, кому посвящены строки, на что Гермиона аккуратно свернула салфетку и сослалась на внезапный словесный выброс. Но это было давно, а сегодня у неё не оставалось времени на ответ.       Если с оранжевым платьем пришлось постараться в поисках, то всё остальное было под силу. Забрав волосы в слабый хвост, надев чёрные туфли, бесконечно ужасно смотревшиеся с платьем (в пансионе не разрешали хранить много вещей из прошлой жизни), она встретилась с ним у входных дверей. В неизменно белой рубашке, на этот раз с закатанными рукавами и расстёгнутым воротом, свободным от галстука. Растрёпанные волосы, как призыв вечно к ним прикасаться и поправлять. Он стоял, прислонившись к перилам, всем своим видом давая понять, что мучительнее смерти бывает лишь ожидание собирающейся Грейнджер.       Оценив отвратительный цвет платья, он коротко улыбнулся и насильно заставлял свой взгляд вновь и вновь обращать внимание на ненавистный оттенок. Ничего ужасного не произошло, с благоговением он вспоминал то время, когда мог пройти мимо объекта неприязни, и в голове не возникала чёрная мыслишка избавиться от любого отрицательного чувства.       В последний вечер, когда мать была ещё жива, она принесла стопку книг, в которых изучались метки, предзнаменования и то, как это влияет на жизни людей. Она нашла их в библиотеке, Драко ежевечерне делал в них закладки. Нарцисса не удержалась от любопытства, раскрыв, что давно замечала, как сын интересуется сомнительной для его возраста темой.       Причины для злости не было. Естественно, не было. Просто обычная мать, предавшая сына, принесла книги, напоминавшие о боли, и с невинным видом спросила про то, каким образом они нужны Драко.       Маленькая, лживая, тварь.       Одна из книг, самая лёгкая (только недавно он вспомнил, что, не включая разум, выбрал ту, которая не причинила бы большой боли) была швырнута матери в голову, в висок.       Сдохни. Сдохни. Сдохни.       Кипящее слово внутри, нарастающее несдерживаемой лавиной. Не сдохла. Но он это исправил. Потом.       А сейчас его новый дом, его объект испытаний, его тренировка. Летний жаркий вечер не проникал в прохладу комнаты, так же, как и солнечные лучи, поглощённые ламбрекенами и тяжёлыми шторами. Грейнджер и Малфой сидели на диване, вцепившись каждый в свою книгу, выпивая красное вино и заедая кисловатый вкус горьким шоколадом, который оба ненавидели. На этаже, где жил Малфой, было тихо, несмотря на то, что Гермиона чувствовала: в доме находится кто-то ещё. Некто очень тихий, попавшийся ей на глаза лишь однажды, но она не решалась спросить об этом Малфоя.       В книге главный герой пытался найти в себе силы отвергнуть девушку-калеку, к которой не испытывал ничего, кроме жалости, и делал это столь неуспешно, что девушка покончила жизнь самоубийством. Прочитав строки о кончине героини, Гермиона злостно захлопнула книгу. Сдерживаясь от желания швырнуть объект новой неприязни на пол, она поёжилась. Злость, возникшая без причины на то, что даже художественные произведения ей попадаются о самоубийцах, клокотала с нездоровой силой. Малфой подскочил от резкого хлопка. Вино в его бокале вылилось на белую рубашку.       — Жаль… — он вырвал у неё книгу и бережно положил на стол. — Жаль, что ты не прихлопнула себе пальцы.       — Прости! — посмотрев на его испорченную рубашку, воскликнула Грейнджер. — Просто книга… Ты специально дал мне её?       Он смотрел на нее с хорошо знакомым выражением, этот самый снисходительный, пронизывающий взгляд доставался всем его подопечным. Не стесняясь, он давал понять, что во всей комнате, улице, а может и вселенной, она самая сумасшедшая, требуяющая его вмешательства.       — Прикажешь предварительно делать отбор, дабы не ранить твою психику? Что тебе не понравилось? Синяя обложка? Или она слишком дорогая, и ты считаешь себя чем-то обязанной, не переживай. За прошлую книгу ты со мной трахнулась, эту дарить я не стану. Слишком затратное удовольствие.       — Прикажу перестать навязывать мне своё общество, — откликнулась Грейнджер, тупо глядя на книгу. — Думаешь, терпеть тебя большое наслаждение?       В этот момент и произошла ошибка. В перечне, бывшего утром в её руках, не было этого пункта. Но у неё жутко болела голова, а близость Малфоя не давала возможности сосредоточиться на правильных ответах. Ей не хватило времени сопоставить свои смягчающие уловки на его выпады. Она была слегка опьянена вином и горьким шоколадом. Единственное, что получалось контролировать, — это как бы край её платья не коснулся ноги Малфоя. Каждодневные встречи накапливали в ней усталость, а он был всё более спокойным, невспыльчивым и даже позволял себе дружественно обмениваться с ней шутками. В нём необратимо проходили изменения и, конечно, она думала, что это всё в лучшую сторону. Разве можно догадаться, что в бледном, чересчур меланхоличном парне, накапливается грозовой заряд?       Малфой поднялся с дивана, взял бутылку со стола, налил ей ещё вина, а сам сделал небольшой глоток из горлышка.       — Предпочитаешь уйти? — сухо спросил он.       — Я не могу делать выбор, куда мне идти, но я имею возможность отказаться быть, — она огляделась и передёрнула плечами, — здесь.       Грейнджер взяла ещё одну плитку шоколада и, надкусив, взглянула Малфою в глаза, чёрт знает зачем нарушая один из пунктов его навязанных советов. Его глаза потемнели, кажется, сейчас он думал о том же самом.       — Готовиться к встрече с приглашенными спонсорами, как подопытная крыска, на которую посмотрят с жалостью и, возможно, сделают взнос? — спросил Малфой, вытерев тыльной стороной ладони остатки вина с губ.       Вот в эту секунду, которая никогда не забудется, она почувствовала разряд. Колкий удар в грудную клетку, взывавший её чувство самосохранения, кричащее: поднимись и беги прочь. Взгляд его стал холодным, а тон слишком небрежным. Как у человека, не имевшего никаких проблем по жизни. Если она извинится, подойдёт к нему и переведёт свою ошибку в шутку, признает вину, то ещё всё можно спасти. Сердце заколотилось, из-за сильных ударов её страх распахнулся перед ним.       Она поднимала голову всё выше и выше, по мере того, как Малфой подходил ближе с пустой бутылкой из-под вина в руках.       «Ударит. Сейчас он ударит бутылкой мне по голове», — закричал внутренний голос.       — Это ошибка. Слышишь? Малфой, прости меня за ошибку, я же ничего раньше не нарушала, — она говорила быстро и отрывисто, точно боясь, что не успеет закончить до того, как он её выключит. — Мне не нужен этот бал со спонсорами. Разве я могу думать о чём-то другом, кроме нашего уговора?       Он наклонился и, забрав шоколад из её онемевшей руки, сжал его в кулак. Рубашка, замаранная вином, прилипла к телу, алые пятна у шеи и вниз по пуговицам напоминали в нём ожившего мертвеца, разгуливающего с рвано перерезанной глоткой. Он леденяще холодно улыбнулся:       — Хочешь встать и убежать. Я вижу, как тебе страшно. Почему тебе страшно? Разве я причинял тебе боль? Ты хочешь оставить меня?       Проклятая улыбка не сходила с его лица, он выглядел обычным, слегка уставшим человеком, повадки которого невозможно заучить. Каждый раз разный, каждый раз незнакомый. В воздухе застыло напряжение, такое тихое, легко вибрирующие, как если бы в потолке скопились тучи и собиралась гроза. Ногтями она впилась в мягкую обивку дивана.       — Я не хочу тебя оставить, — её голос предательски дрогнул, но она, приложив усилие, взяла себя в руки и продолжила. — Не имею права оставить, — твёрдо сказала она.       — Почему тебе страшно со мной?       В его глазах мелькнуло оскорбление, а лицо скрыло улыбку. И он уже наивно начинал верить, что становился обычным человеком. Но стоило ей проявить легкомыслие, оступиться, как всё встало на свои места. Она могла бы и догадаться, глупая сука. От агрессии удерживало лёгкое упоение от страха, исходившего от жертвы.       Девушка перестала хвататься за диван и попыталась встать, но нависший над ней Малфой помешал этому. Мысли хаотично искали решение проблемы. Ей уже дважды удавалось успокоить его. Но что, если все их успехи были общим притворством, что, если ему уже ничего не поможет? И вот она медленно встала с дивана и начала задыхаться общим воздухом. Одна из её голых ступней оказалась зажата между его ботинок. Из его рта пахло вином и спиртом.       — Потому что ты жестокий, Малфой. Страшный человек, — она заметила, что в его серых глазах голубые вкрапления, такие же холодные, как он сам. — Мне жаль, — спокойно договорила она. И не смогла соврать, ей, в самом деле, было ужасно жаль. Но он не поверил, он никогда никому не верил. — Нам пора в пансионат, иначе придётся писать объяснительную.       Ей было необходимо прекратить любой контакт с его взглядом, она хотела сделать шаг в сторону, и тогда всё закончится. Тогда она сможет чувствовать себя немного свободнее. Он выронил бутылку и схватил её чуть выше талии, за рёбра, вонзив пальцы в материал платья, плоть, кости.       — Малфой, — вскрикнула она. — Мне больно.       Его взгляд затуманился, она больше не смогла смотреть в серые глаза, боясь заметить в них что-то другое, во что отказывалась верить. Он схватил её сильней.       — Успокойся, — прошептала она, против воли прижавшись к нему и проговаривая слова в его холодное ухо. — Малфой, не делай этого. Не надо.       Боль разжигала в ней прошлые воспоминания, и тело исполнилось ужасом, как лань, в глотку которой уже вцепился хищник.       — Малфой, мы же пожалеем. Мы сейчас всё испортим. Всё, что было, окажется напрасным.       Она повела себя разумно, переступив через желание превратиться во вздорную, взбалмошную истеричку. Не «ты», а «мы». Быть может, поведи себя она иначе, удалось бы привлечь внимание других обитателей дома и её прекратил бы мучить кошмар, что все они существуют лишь в голове. Он сжал её ещё крепче, она не чувствовала, как бьётся чужое сердце, поскольку своё колотилось чересчур громко, словно за двоих. Показалось, что Драко застыл, стараясь сделать вывод из её слов и принять верное решение, а может, он думал, как разбить бутылку о край стола и горлышком высечь на её плечах узоры.       Потом он зажмурился как от сильной боли и толкнул девушку на пол, в сторону. Она покачнулась, изображая собой саму неловкость, и ударилась бедром о деревянный пол, бутылка у её ладоней покатилась дальше.       Остановив каблуком ботинка бутылку, он отвернулся, устремив взгляд в сторону, и тяжело задышал. Правая рука осталась измазанной в шоколаде, так же как и ткань платья у Грейнджер. На её талии виднелся отпечаток его пальцев. Она обхватила себя руками, превозмогая боль в рёбрах и ушибленной ноге. Он молчал, ожидая её дальнейшей реакции.       Завтра она проснётся с синяками, будет рассматривать их стоя в его ванной перед большим тяжёлым зеркалом. А он не решится заговорить об этом, делая вид, что ничего не было.

***

      Летом солнце непокорное, пылкое, беспощадно светящее в окно. Грейнджер хмурится. Ещё немного — и огненный сгусток света упадёт, бросит небо, и на его смену взойдёт луна. Какие-то считанные минуты, но солнце не желает прощаться, словно оно одно во всём мире может обогреть её.       Посмотрев на подоконник, она увидела крылатое, покрытое чёрными перьями тельце, лежащее в неестественной позе. Пальцами к окну, лёгкий стук. Птица не улетает. Мёртвая. Интересно, это ворон или галка?.. Стекло от дыхания запотевает, солнце скрылось, закопав себя на многие часы в землю. Перед её глазами образ матери, она упоминала, что ворон на окне к плохой вести. Болезненная улыбка на губах. Вся её жизнь состоит только из таких вот вестей. Столько воронов не отыскать во всей Англии.       В пансионе утром обнаружили труп девушки, она повесилась в душевой на рукаве своей кофты. Малфоя вызвали, когда ещё не наступил рассвет. Полумна, изображая полную незаинтересованность, провела весь день в компании Грейнджер. Ей так и не удалось понять, проявляет она любопытство или испытывает наслаждение, что Малфой ни разу не заглянул к ним. К ней. Не побеспокоился о Грейнджер. Вокруг одни предатели. Но ещё хуже, если девушке стало жаль её. Отношение к ней после попытки к самоубийству всегда было, как к ущербной. Если школьная подруга будет думать о ней так же, она не выдержит.       Ты полностью соответствуешь портрету ущербной. Побои тебе необходимы, ты их заслужила. Это твоя расплата. Расплата.       Она обхватила себя за талию, чуть выше рёбер. Резкая боль. Пальцы безудержно сильно сжались, она пошатнулась, чуть не потеряв равновесие и не заскулив от боли. Завтра будут новые синяки поверх остатков от Малфоя, она украсила болью себя сама. Её манило сделать своему телу больно, отомстить за то, что растоптала себя, предала, пережевала, напоила ядом и цинично играла в некую дрянь, именуемую сговором. Договором. Уговором. Да какая теперь разница?       «Ударь себя, ударь, ударь! — она бьёт ладонью о подоконник, так что горшок с цветком подпрыгивает. Птица за окном посмертно шевелится, а нет, это дребезжит стекло. — Сильнее, ещё сильнее! Чтобы заболели кости, чтобы боль стала наполненной, пронзительной». — Она сходит с ума.       — Если ты не хочешь, чтобы над тобой издевались, то брось его, — шептала она, разговаривая с отражением в окне, за стеклом неумолимо темнело, её слушала птица, её слушало упавшее солнце. — Прекрати эту игру. Скажи, что хочешь гнить здесь в одиночестве и не нуждаешься ни в чьей помощи. Ради чего жить, если нет семьи, друзей, работы? Тебе, чёрт возьми, уже двадцать лет, чего ты добилась? С каждым годом становясь всё более жалкой. Если бы удалось умереть, тогда… Ничего бы этого не было.       За спиной стоял Малфой, он вошёл недавно, должно быть, даже ничего не успел услышать или, напротив, услышанное заворожило его. Её холодные пальцы забегали по оконному дереву, по шпингалетам, и вот уже окно открыто. Она касается мёртвой птицы, гладит жёсткие перья.       Впервые он смотрел на неё не как на объект работы и полигон испытаний, а как на простую девушку. Её открытая белая шея кажется хрупкой и незащищенной. Сотканная из недостатков, множества страхов и дурных предрассудков фигура. В её растрёпанных волосах, собранных в высокий пучок, таится запах тайны, он точно знает: в ровной спине и острых плечах заключено нечто из потустороннего мира. Она проникает и начинает жить в нём, как Полумна, Забини, бывшая память о доме, всё то, что он хранит в своём сердце и бережно вскрывает, чтобы оставаться хоть немного живым.       Она почувствовала тёплый взгляд в спину. Почувствовала, но не узнала, не обращала на него внимания, стараясь закрыть непослушное окно, отказываясь признавать свою беспомощность и необходимость в чьём-то внимании до тех пор, пока Малфой отчаянно долго собирал все свои малые запасы хороших манер, некогда выученных под наставлением матери. А потом он произнёс:       — Будет удобно, если ты выйдешь в окно, а я захлопну.       Ощущение теплоты смутило, она не могла ошибаться, голос Малфоя, манера Малфоя, но приятные мурашки от позвоночника до шеи говорили об обратном.       — Кому удобно? — она прекратила жалкие попытки и повернулась к нему, оперевшись спиной о непослушные ставни окна. — Тебе?       Он сделал шаг к окну, всё её нутро сжалось, проклятое ощущение, что он её непременно вытолкнет. Но до неприличия знакомые руки поднялись выше её головы, и он захлопнул окно, спокойно отойдя на своё место. От костюма пахло выдохшимся парфюмом, потом и порохом, должно быть, трансгрессировал куда-то, но зачем, куда? Разве он ей расскажет?       — Почему ты относишься к Полумне лучше, чем ко мне? — выпалила она. Вот так, первое, что пришло в голову. Вопрос, болезненно колющий сердце на протяжении многих дней.       Порой за неимением возможности точно выразить свои чувства словами испытываешь почти физическую боль. Отсутствие удивления на его лице уничтожило уверенность, что вопрос расслышан верно… Если только он не ожидал от неё этого выпада. Неужели она настолько предсказуема? Противно.       — Ты хочешь дать мне повод подумать о твоей ревности ко мне?       — Ты меня знаешь ещё хуже, чем я думала.       — Моё сердце не выдержит такой разбитой надежды, — усталость его голоса обвалилась на неё. — Если я проявляю к ней дружелюбие, то это только потому, что знаю достаточно хорошо и она как никто этого заслуживает. Мне кажется, я мало встречал в своей жизни таких искренних, открытых и понимающих людей, мы оба мало таких встречали… Она хороший человек.       — Я знаю, что она хороший человек.       — Да? — он удивлённо вскинул брови.       — Да…       — А мне думается, ты забыла об этом. Только представьте: бедная Гермиона Грейнджер жила во всеобщей любви и внимании, сначала родителей, потом друзей и восхищенных последователей, и маленькие удачи других людей её не тревожили. Но как только она осталась одна, то стала завидовать тому, у кого мертва мать, чокнутый отец и странное, чуждое многим восприятие мира.       — Значит, я нехороший человек?       — Если память мне не изменяет, я никогда не общался с хорошими людьми, подбирая под себя похожих. Ты никогда не задумывалась, почему я выбрал тебя?       — Ты отвратителен. Зачем? Как можешь упрекать моей безысходностью? Мне было бы жить гораздо проще, если б не ты со своими постоянными намёками.       — Я не поверю, что ты сама не думаешь об этом каждодневно и что от чувства гнева на Полумну тебя преследует чувство вины. Ты и сейчас погрязла в нём.       — Ты… ты, знаешь, кто?.. Если бы мне можно было пользоваться моей волшебной палочкой, я бы убила тебя.       — И получила бы Круцио в лоб. Я никогда не жду ответных действий, я сразу устраняю проблему. Так что лучше вернись к прежнему плану, убивай меня своей глупостью.       — Ничтожество.       — Этим жалким словом ты рассчитываешь оскорбить меня? Увидеть мою растерянность и искреннее раскаяние? Мне так жаль, Грейнджер, но, видимо, я должен тебя разочаровать. Разве я могу обижаться на правду, ты констатировала факт. Разве смогу это скрывать? Человек, не способный контролировать себя, теряя ежеминутно свою волю и сущность, ни кто иной, как то, что ты сказала.       Он говорил легко, обыденно, слегка улыбаясь, лениво проговаривая слова, будто был немного пьян и всё происходящее доставляло ему умиротворение, а ей оставалось лишь признать своё бессилие. Интересно, чувствует ли он по-прежнему биение её сердца о свою грудь, как она чувствует его пальцы на рёбрах.       Грейнджер решила ничего не говорить, и если бы Малфой утруждал себя читать намеки мало важных ему людей, то понял бы: его присутствие немного лишнее. Но нет, они вдвоём стояли молча, и в течение долгой паузы он скрупулёзно изучал угол подоконника.       — Глухое, — она ударила его кулаком в грудь, добившись его внимания, в место, где под одеждой и плотью находилось сердце, — оно глухое. Самое мёртвое из всех живых.       — Ты хочешь, чтобы я что-то испытывал к тебе? — насмешка в его голосе ранила до безобразия.       — Нет, если ты о любви.       — Ты отвратительно права, — он протянул к ней руку. Кому как ни ему знать, что ощущение причастности к жизни другого позволяет жить самому. Но сделать этот подарок он не в силах. — У меня никогда не получится. Даже если бы мне очень хотелось, — он почти коснулся её лица, но сжал пальцы в кулак. — А мне не хочется.       Его рука опустилась, и она с размаху, не сдерживая силы, ударила его по лицу. Звук пощёчины, заменивший остановившуюся речь, напоминал удар хлыста, и, заметив, как красное пятно от удара проступает на бледной, некогда бескровной щеке, вся её ярость пропала, будто этот несдержанный удар изгнал гнев. Всё, что она чувствовала, — непроходимое, непреодолимое отчаяние и одиночество.       Он ничего не сказал, даже не притронулся к своей щеке, вместо этого его рука обхватила её руку и приложила онемевшие, горящие от удара пальцы к красному пятну на коже. Что он хотел этим доказать? Стыд и презрение она испытала и без его усилий. Самое страшное случилось, когда он прижал её руку к своим губам и поцеловал.       И прежде чем он смог подобрать слова, отпустив её руку, она уже всё поняла. Он просит прощение за то, что вывел, не подобрал верные слова. Прощение за то, что она ждёт от него отношения, которое он не в состоянии дать. Лучше бы он её избил.       Гермиона почувствовала себя ограбленной. И, отвернувшись к запотевшему окну, она внимательно осматривала руку: не потрескалась ли кожа от ядовитых губ?       Она не имела конкретного представления, почему злится на него. Осуждать его было невозможно. В этом весь Малфой, а разве можно изменить сущность? И если он строил несуществующие планы о своём исцелении, то она с недавних пор поняла: всё, что ему хочется стереть, — и есть его настоящее, его реальное мировоззрение, мироздание.       — Ждёшь от меня извинений? Я ведь тебя, — он внимательно посмотрел на неё, и его голос стал менее уверенным, — не ударил?       Чёрт возьми, он даже не помнит, прикасался ли к ней. Он издевается.       — Не ударил.       — Я предупреждал, что если пойдёт что-то не так, если меня вывести из себя, то я становлюсь… таким. Я думаю, это не имеет названия. То, что со мной происходит… — он замолчал, ожидая подсказки, взгляда, касания, но не получил ровным счётом ничего, кроме холода и прямой спины. — Непреодолимое умопомешательство. От меня больше ничего не зависит, я не отвечаю за решения… Когда это происходило впервые, я думал, что смогу справиться, смогу контролировать, мне казалось, что этого больше никогда не повторится. Я испытывал фобию к общению с людьми, я хотел, в конце концов, сдохнуть. Но если ты всё знала, всё обо мне знала… — он скривился, лицо его исказила неизвестная ранее гримаса сожаления, она её не видела и не хотела, — мне стыдно. Довольна? Мне гадко, что я не могу ничего вспомнить.       — Совсем ничего?       Окна от их дыхания запотевали всё больше, Малфой убедился, что не видит в нём своего отражения, и от этого стало легче. Слегка повернувшись, Грейнджер проследила за его взглядом и злостно ударила по стеклу, наотмашь стерев испарение, с нездоровым наслаждением чувствуя, как ему это не нравится. Она ненавидела себя, она бесилась оттого, что он не уходит. Отвернувшись от окна, она взглянула на него:       — Я больше не хочу этого. Хочу сгнить здесь, как ты мне угрожал. Но не хочу быть с тобой.       Его губы покривились, словно подпалённая глина. Она видела, как он пытается перебрать в голове аргументы, проманипулировать ею. Он не умел проигрывать.       — Мы перейдём на более редкие встречи, — заявил Драко. — Я постараюсь свести к минимуму свою свободу, увеличу контроль, так же как в пансионе. Ты поймёшь, что всё не зря. Моя проблема… наша проблема. Мы сможем… Твою мать!       В окне появилось второе отражение, и это был Забини. Возникший, как чёрт из табакерки, и напугавший двоих говоривших не на шутку. Он резко повернулся к бывшему другу, Грейнджер вышла из-за спины Малфоя.       Забини держал в руках письмо, он вёл себя неуверенно, скорее даже напугано. Его тёмные пальцы вцепились в бумагу и не хотели отдавать конверт, так что Малфой ощутил острое желание ударить его кирпичом, лежавшим у окна около ног Грейнджер. Нетрудно понять, что содержимое конверта предназначается для него, он хватает письмо. На адресной строке знакомый кривоватый почерк. Он клянётся, что чувствует, как комнату заполняет знакомый аромат, пионы и амброзия, в горле встаёт ком, воздуха больше нет, он задыхается.       Забини что-то говорит, неловко косится на Грейнджер.       Вернулась. Написала. Приедет. Остальное он разобрать не смог. Это невозможно. Единственное решение — выбежать прочь.

***

      В волнении он ускорял шаг, минуя лестницу за лестницей, выбегая на тёмную улицу, не расписавшись в табеле у смотрителя. В помещении было необычайно жарко, но улица не отличалась дружелюбной прохладой, это не воздух плавится, это он. Стянув пиджак, он кидает его на землю и идёт дальше, хочется расстегнуть рубашку. Он снимает галстук и, обернув его вокруг пальцев, засовывает в карман брюк: шею тянет, сердцу нехватает места, на первое чувство растерянности пришла смена. Опьяняющая неизвестность. Его поражало, как легко он поддался лжи Забини. Его слова не стоят и доли правды, это было сказано специально, чтобы подорвать его, вывести из себя. Всё быстрее и быстрее переступая по гравию, бросая тело в тёплый летний омут, он чуть не падает, как подорванный: Грейнджер с ним заодно. Все вокруг лжецы и предатели.       От переизбытка ненависти он старается смотреть в одну точку под ногами, чтобы не заметить случайного человека, вышедшего, к примеру, покурить на улицу ночью. Завтра про него скажут: «Бедняга», если случайно обнаружат убитым.       Нет. Не сейчас. Успокойся. Успокойся.       Воздух, почему нет воздуха? Лёгкие беспощадно требуют ещё и ещё. Ночное безветрие всему виной, белая рубашка пропиталась потом и мерзко липла к телу. Расстегнуть пуговицу у воротника, ещё одну и ещё, пиджака нет, но на плечи по-прежнему что-то давит или кто-то. Глоток воздуха, затем второй. Сердце слишком быстро качает кровь, он переполнен, кажется, сейчас кровь пойдёт изо рта, из носа, — горячо внутри, жар переполняет его всего, звон в ушах сменяется стуком и обратно. Зачем это происходит? Почему именно с ним? От чего он бежит?       Взять себя, чёрт возьми, в руки и рассудить, что страшного произошло? Отбросить аромат, застрявший в ноздрях, как белый порошок, не желающий быть принятым обдолбанным организмом.       Пришло письмо от Паркинсон. Он может его проигнорировать, может сжечь, если подумать здраво, он может упечь её в психушку, у него есть связи. Пусть только попробует раскрыть свой рот. А если она подвергнет всё, чего он достиг с большим трудом, опасности? Если она уже говорила с Министерством?       Нет.       Им уже давно всё известно. Его посадят. Его вышвырнут вон из пансиона. Опять лишат денег, даже тех, которые он заработал лично. Такого он не переживёт. Но ведь выход есть. Пару минут трусости отца и метка на полруки перечеркнули его жизнь. Есть один выход — сдохнуть.       Обернувшись и увидев вдалеке пансион, он ещё более отчётливо осознал, что другого выхода у него нет и, сменив бег на шаг, рассматривая пустынную ночную улицу, он обдумывал, как выгоднее преподнести свою смерть. Холодность и последовательность мыслей удивляли, словно голову окунули в ледяную воду, и всё стало малозначимым, промытым и вымещенным вплоть до мозгов. Он стал спокойным, будто ему предстояло прийти домой и лечь в постель. В голове вырисовывался план действий последних минут его жизни. Закончить старые дела, чтобы не оставить после себя ничего необратимого. Написать Полумне: попросить его понять. Возможно, объяснение ей совсем не нужно, возможно, ей вообще будет плевать. Но так паршиво, если ты умираешь, а о тебе никто не будет скорбеть. Потом пожелание Грейнджер, чтобы простила его, чтобы не связывалась с Забини и вообще никогда никому не верила в пансионе и по жизни. Она всегда была слишком доверчивая, так жить нельзя. Почему он раньше не мог сказать ей этого. Почему…       Похороны в Лондоне; их наверняка будет организовывать Минерва, нужно оставить записку: Лондон. Никакой магии. Никаких посетителей, венков и ненужной процессии. А главное — магии, никакой магии. Кожу на руке выжечь… или оставить как есть, пусть метка сгниёт. Пусть.       Написать Паркинсон, ответить, что любил её, что бы она там ни думала. Свой этаж в старом доме он оставлять никому не станет, а больше у него и нет ничего. И ещё: сжечь каждую заметку, каждый очерк об исследовании своего состояния, не оставить после себя ни одного следа. Никаких фотографий, дневников, ничего. Исчезнуть из всех жизней как можно быстрее, как можно незаметнее.       В минут сорок он уложился: писал и думал он всегда быстро, поэтому совсем скоро всё закончится. Так же скоро и бесследно, как вся его жизнь.       И самое простое, не вызывающее ни страха, ни растерянности, ни сожаления. Переодеться, сменить унизительно пропотевшую рубашку на новую, достать склянки с зельями, смешать и выпить. Лечь в кровать. Можно на пол. Идеально: лечь в открытое в окно. Он не испугается, он никогда не боялся умереть.       Пульс забился ровно, шаг успокоился. И пока он подходил к своему дому, к нему пришла мысль, что никогда в жизни он ещё так чётко ничего не планировал. А что если… Он посмотрел на своё окно, затем на асфальт, остановившись ровно в том месте, куда должен упасть. Если… Из кармана он медленно достал галстук и намотал его на руку. Можно убрать Паркинсон, чтобы избавиться от проблемы.