Группа поддержки "Выживших"

      Это было в тот же день, в тот же месяц, не совпадал лишь год. Всё случилось из-за гостей, приходивших к Паркинсон невероятно часто. Малфой догадывался, что она не желает оставаться с ним наедине, но признавать этого не хотел.       Её сводный родственник, с женой и двумя маленькими детьми, пробыл у них часов шесть. А это значит, что шесть часов кряду Малфой смотрел на маячащих перед глазами, орущих, цепляющихся ему за ноги детей. В какой-то момент он одного даже попытался отопнуть, но мальчонка обхватил его ногу и с такой радостью кричал: «Дядя Драко меня качает, тётя, посмотри!», что он рухнул в кресло, признавая своё поражение. Паркинсон мило улыбалась, увлечённо беседуя о пустом, хотя прекрасно знала, что это в конечном счёте сделает его настроение сравни дерьму.       Боб или Бэн, а может, Берк — единственное, что отложилась в памяти, это первая буква его имени, — принёс несколько огромных бумажных вёдер мятного цвета, наполненных пионами. Аромат распространялся по всему дому, ему и сейчас казалось, что нос чувствует этот навязчивый сладкий запах.       Шумное семейство ушло, а цветы остались. Надо было заставить навязчивого родственничка забрать их с собой, неужели он думает, что Паркинсон мало дарят цветы? Ничтожество.       Пэнс полулежала, полусидела на диване, её короткая ситцевая юбка оголяла ровные длинные ноги, Малфой перешагнул через них и взял в руки одно из ведёрок с цветами.       — Ты можешь переставить ЭТО к себе в комнату? — сказал он тогда, держа цветы на расстоянии вытянутых рук, будто они испаряют ядовитые вещества.       — Они мне нравятся, пусть стоят здесь, — прикрыв глаза, устало пробормотала Паркинсон, — завтра утром уберу.       — Не хочу смотреть на них, ты же знаешь, я не люблю срезанные цветы, — заявил Малфой, поставив предмет раздражения у её ног.       Он не хотел говорить, что срезанные цветы напоминают ему о похоронах. В конце концов, в кругу знакомых его родителей с момента свержения Волдеморта, похороны были самым частым поводом для сборов, и Нарцисса считала необходимым таскать на них своего сына.       — Ты можешь перенести их сам, — она легонько толкнула ведёрко с цветами, и они упали Малфою на ногу. Непостижимая ошибка.       Малфой долго смотрел на причененный урон, потом опустился на колени, замочив брюки водой, пролившейся из цветов. Бережно укладывая пионы обратно в букет, он потянулся за другими, более розового оттенка, собирая огромную охапку и набивая до краев одно единственное ведёрко. Цветы выпадали, ломались, но он делал понятное только ему творение. Паркинсон внимательно наблюдала за ним, не поверившая, что он сам собрался сделать работу за неё.       С трудом поднявшись, он удерживал в руках ведро, наполненное остатками воды и сотней пионов, закрывавших его с головой. Она видела, как напряглись его мышцы на руках, как проступили вены на пальцах. Раньше она любила, чтобы он касался ими её тела…       Вспомнив, удар по щеке, этими, некогда ласкающими пальцами, она почувствовала лёгкий холодок по позвоночнику.       — К нам приходят твои родственники с долбанными детьми, хотя ты знаешь, как мне больно на них смотреть. Ты играешь перед ними покладистую жену, не рассказывая, что не желаешь завести детей от меня, и потом мне приходится собирать эти цветы. Эти грёбаные, блять, цветы.       С невиданной лёгкостью он переворачивает ведро с пионами над её головой, и всё, включая Паркинсон и диван, мокнет от воды и устилается розовыми лепестками. Она захлёбывается от обрушившегося потока, начинает кашлять, цветы бьют по голове, лепестки опадают на её тело и прилипают к губам, рукам, ногам, облепляют её всю.       Волосы, уложенные потрясающе идеально, свисают жалкими сосульками, её трясёт, она вскакивает на ноги, подбирает лепестки с пола и размазывает их ему по лицу, словно грязь. С остервенелой ненавистью.       — Если я буду носить твоего ребёнка, он погибнет, — кричала она, — потому что ты убьёшь его! Драко! Ты убьёшь его! Я не хочу смерти. Я не хочу умертвлять часть тебя ещё в одном обличии… Я не…       Она его любит. Она его ненавидит. Какие же они оба жалкие.       Его рука ударяет её по лицу наотмашь. Не удержавшись на ногах, она поскальзывается на мокром ковре и падает на диван.       — Драко! — вопит она, пытаясь встать, чтобы ответить ему, а ещё лучше убежать. Прочь. Навсегда.       Он хватает её за руку, выворачивая запястье, затем, второй рукой держа её за мокрые волосы, переворачивает лицом вниз.       — Делай так, как я сказал, или пошла вон!       Её лицо оказывается вжато в диван, она не может вдохнуть, вырывается хрип. Он наваливается на неё всем телом и жарко дышит в шею.       — Дрянь, какая же ты мерзкая дрянь, Пэнс!       Они боролись несколько минут, растянувшиеся в сознании на долгие часы.       Когда она перестаёт сопротивляться, он сползает с неё, потный, мокрый от воды и красный, будто бежал спринт. Паркинсон не шевелится, он переворачивает её, словно мёртвую, смотрит на бледное, посинелое лицо. Наблюдает, как она хрипит, открывая рот, точно рыба.       Почему он тогда не убил её? Почему не убил…       А сейчас она стоит перед ним, смотрит своими тёмными умоляющими глазами. Зачем пришла, если знает, что это приговор?       Он с трудом поднимается со стула. Медленно идёт через аудиторию, громко и чётко говорит, что собрание окончено, проходит мимо Полумны, одним взглядом указывая найти Грейнджер. Не хватало ему лишних мёртвых.       Полумна вскакивает и как послушная слуга идёт за ним, его это бесит. Вся ситуация выворачивает наизнанку, хочется разнести всё, выколоть глаза смотрящим, закричать во всю глотку. Но в действительности он подходит к дверям, смотрит на Паркинсон, изучая, что в ней изменилось, пытаясь прочувствовать, изменился ли он, когда она рядом.       Протискиваясь между ней и дверью… их лица так близко, она хочет что-то ему сказать, но он демонстративно отворачивается, исследуя взглядом тёмный коридор, отстраняется и выходит.       — Даже не хочешь спросить, как я? — крик в спину.       Из аудитории выходят подопечные, толкая её в сторону, пытаясь освободить проход, чтобы получше расслышать, что будет происходить между двумя бывшими.       Плечи его насильно прямы, он поворачивается на пятках и пронзительно смотрит на неё.       — Все, — говорит громко, — все быстро разошлись по спальням.       Голос гудит, пролетая по стенам, и пациенты медленно, недовольно бурча, расходятся по направлению к лестницам. Интересно, Грейнджер его слышала? Если Полумна её найдёт вовремя, то сможет успокоить лучше, чем он. Успокоить от чего? Он сам не знал. Но ему бы тоже не помешала сейчас Полумна, поскольку кровь его закипала при одном виде вздёрнутого подбородка Паркинсон и того, как она самовлюблённо, словно стервятник над падалью, смотрела на него.       — Я дождусь, — её бровь поползла вверх, — твоего беспокойства? Мать не научила тебя манерам?       Она делает несколько шагов по направлению к нему, каблуки чеканят стук его сердца, ему кажется, что она подойдёт к нему, положит свои тёплые руки на его уставшую шею и прижмёт к себе. Ему даже этого захотелось на мгновение, но желание быстро пропало. Когда между ними оставался ровно метр, она замерла как вкопанная, только теперь он увидел, что руки её подрагивают, а глаза блестят нездорово, как у сумасшедшей. Он-то знает, ему часто приходится общаться с такими.       — Мне глубоко не важно, как ты, Пэнс. Мне важно, зачем ты здесь и когда ты пропадёшь из моего дома.       — Из твоего, — она оглядывается и, не стараясь подавить издёвку в голосе, откровенно насмехается над ним, — дома? Вот это, — пальцем по стене и сдув невидимую пыль ему в лицо, — твой дом? Вот до чего ты пал?       — Закрой рот и уйди.       — А я не могу пойти, Драко, — вдруг её улыбка слетает с лица, и маска счастья падает под ноги, обнажая нечто страшное, незнакомое. — Разве ты можешь выгнать меня, когда…       Её дрожащие пальцы закатывают рукав платья, оголяя кожу. Малфой демонстративно безразлично смотрит на её запястье, выше, ещё выше, и волоски на макушке у него встают дыбом. Вселенский холод кидает в яму, и ему уже сложнее делать вид, что он ничего не хочет замечать. На руке оголяется чёрная метка, вокруг неё вся кожа горит, буквального адового цвета, будто её измазали краской в цвет крови.       — Красиво? — Паркинсон закатывает рукав платья ещё выше, оголяя метку полностью, и многозначительно смотрит ему в лицо.       Сука!       — Что… что это?       — Драко, да не будь ты таким дураком. Ты такие видишь часто, — она делает шаг к нему навстречу и тянет дрожащие руки к его руке, — покажи свою.       Он смотрел на неё с плохо скрытым ужасом, ему казалось, что он бьётся головой в закрытую дверь. Сколько дверей ему ещё придётся разбить, чтобы остаться одному, чтобы остановить поток людской беспомощности, льнущий к нему, как черти к гиблой душе?       — Не буду я ничего показывать, — он хватает её за руки, и пальцы утопают в горящей коже около метки. Вот было бы здорово разрезать ей эти руки обыкновенным кухонным ножом, вначале по вертикали, по веткам вен провести чёткие рисунки, наверное, это будет очень красиво, очень много крови, а после можно попытаться сделать порезы поперёк, но из-за крови он уже не сможет разглядеть кожу, так неинтересно, и всё равно к тому моменту жертва будет мертва. Мертва. Мертва. Он пробует это слово, откусывает букву за буквой, во рту привкус крови, он прокусил себе щеку. Больно. — Чёрт возьми, — он отстраняется, вытирая руки о брюки, — чёрт-чёрт-чёрт, не подходи ко мне!       — Драко! Я больше не знаю, кто ты, но я знаю, что ты сможешь мне помочь. Так же как и тем, кто живёт в твоём доме, — она прижимает руку к себе, скрывая метку, и затравленно смотрит на него. — И я говорю не об этом доме, ты понимаешь меня?       Он делает шаг к ней, потом резко отходит в сторону и бежит. Бежит, пока в ушах не перестаёт отдаваться её дыхание, пока перед глазами не перестаёт представать картина разрезанной плоти.

***

      Он её выбросит. Скажет Макгонагалл, что она безнадёжна, и выкинет. Теперь она не нужна, никому не нужна. Оставленная в адовом ужасе самоистязания. Не проходило и года в жизни, чтобы никто её не выбрасывал. Мусорный пакет, презерватив, жвачка, что там ещё подобает для одноразового использования?       Сжимая кулаки до хруста, пока не почувствует сильную боль, — ногти проникают под кожу. Сзади слышатся шаги её бывших друзей, все расходятся, значит, Малфой прервал занятие. Естественно, ради Паркинсон он готов даже на это, а попроси она, он уставится на неё, как на дуру, и рассмеётся в лицо.       Она стоит у стены, рассматривая разодранные ладони. Сфера, светящаяся в кармане сквозь темноту, привлекает излишнее внимание, приходится уйти, когда почти каждый неприкрыто на неё косится. Оттолкнувшись от стены, на негнущихся ногах по коридору, сворачивая к балкону, не покрытому крышей. Ветер обдувает горящее тело, она стягивает шарф с шеи и жадно дышит. Стены, оставшиеся позади, давят, буквально вваливаются на спину, а снятый шарф не спасает от внезапной асфиксии.       Изо всех сил, которых не осталось даже, чтобы разрыдаться, она расстёгивает пуговицы на платье, оголяя шею по самую грудь, дальше не решается, мало ли её кто-то заметит. Ладони опускаются на перила балкона, железо влажное, должно быть, недавно шёл дождь. Только теперь она чувствует, что ноги стоят в воде по щиколотку, насколько нужно быть дурой, чтобы этого не заметить?!       Всё когда-нибудь проходит. Дождь, например. А она уже не сможет пройти, больше не сможет выдержать, если у неё отнимут ещё кого-то, пусть даже абсолютно чужого. Она уничтожит Паркинсон, сотрёт её в порошок, сделает всё, чтобы Малфой исполнил свою часть договора, оставшись с ней, пока её не выпустят, и, возможно, оставшись как можно на дольше, чтобы она знала, что кому-то ещё нужна.       Холодная тяжёлая рука ложится на плечо, и она резко отталкивается от перил выпрямляясь.       — Грейнджер, — слышится знакомый голос. Рука мгновенно перемещается на талию, будто говоривший ожидает, что она может сигануть с балкона в любой момент.       Голос предателя. Голос того, кто сейчас должен быть с другой женщиной. Неужели она нуждается в нём так же сильно, как желает избавиться от любого его присутствия? Такое невозможно.       — Если ты думаешь, что я зачеркну нас… наш договор, то ты полная идиотка. А ты и есть идиотка.       Она медленно поворачивается, стряхнув его руку со своей талии, не обращая внимания, как ноги под водой устрашающе скользят, почти так же, как в озере. Холодно, мокро, одиноко. Глаза, не выражающие ни страха, ни сожаления, а просто принимающие всё как данность. Смерть как данность. Малфой внимательно смотрит на неё, кончики его губ ползут вниз, будто она, не говоря ничего, сделала ему больно.       — Мне очень жаль, — стоя в воде, промочив ботинки и, кажется, сами пальцы ног до костей, ему было не по себе до крайности. Он пожалел, что нашёл Грейнджер раньше Полумны.       Её руки не дрожат, как у Паркинсон, хоть в глазах и стоит убийственный страх. Тонкие пальцы старательно вытирают лицо, хотя слёз совсем не видно, и она отступает, упираясь в балконную железную перегородку, ноги её скользят, и она почти падает, хватаясь за кованую перекладину, будто чрезмерно пьяна.       Малфой сдерживается, чтобы не помочь ей подняться, зная, что жалость и сострадание не совсем то, что ей нужно. Сейчас он возненавидел себя за сотню прочитанных книг по психологии, психосоматике, о ненормальных идиотах, которых стал понимать так хорошо, что не может преодолеть себя и включить обычную человечность. А что если он коснётся её, и так же, как с Паркинсон, ему снесёт крышу? Здесь слишком опасно, она даже не сможет убежать. Только не касаться. Никогда. Не сейчас.       — Если ты хочешь кинуть меня, Малфой, то сделай это сейчас. Столкни меня вниз. Все решат, что я… сама. Пансион для самоубийц — лучшее место, чтобы скрыть преступление, — она улыбается, не сдерживаясь как обычно, не хмурясь через секунду, а долго, умиротворённо.       — Прекрати.       — Только скажи мне… у тебя никогда не было ощущения, будто мы что-то упустили? Не мы с тобой, а мы по отдельности. Чего-то лишились, не попробовали. Если мне суждено умереть, я хочу знать.       — Тебе не…       — А ты убьёшь меня, если оставишь. Я всё видела по твоим глазам в аудитории, ты оставишь меня, — она вдруг подняла руку вверх, призывая его замолчать. — Я не влюблённая дура, успокойся. Я имею в виду, оставишь в этом гадюшнике. Так что по договору ты можешь выполнить моё желание, и я прошу тебя скинуть меня. Ну, или я сама это сделаю, точно… — она пытается развернуться, однако ноги её настолько заледенели в воде, что не слушаются.       — Стой! — он подходит к ней ближе, но руки сжимает в кулаки и прячет в карманы. — Было. У меня было ощущение, будто я что-то упускаю.       Он даже не понимал толком о чём она, но то, что он согласился, её заинтересовало, и вот она больше не пытается посмотреть через плечо вниз, а смотрит на него.       — Что именно? — она подняла голову вверх, разглядывая ночное небо без единой звезды, совсем не романтичное, надо сказать, небо под стать паре, стоящей на балконе. — Что-то невозможное?       — Невозможное?       — Например, иногда мне кажется, что я могу убить человека.       — Это не слишком интересно, — он фыркнул, — на самом деле это даже скучно. Слишком просто.       — Но я сейчас говорю о ком-то из своей семьи.       Он опёрся руками о перекладину по обе стороны от неё, радуясь, что теперь контролирует ситуацию физически, и сомневаясь, Грейнджер ли перед ним после того, что она сказала.       — Ты не сможешь этого сделать, Грейнджер. Хватит нести чушь.       Луна горела тускло, лица Драко уже почти было не видно, даже темнота воровала у нее его облик. Одной рукой она продолжала держаться за перила, а второй вытащила светящуюся сферу из кармана и, держа её за подвеску, поднесла между своим лицом и лицом Малфоя. На сфере виднелись цифры, равные её жизни, умноженной на два. Значит, ей вообще не суждено покинуть пансион. Но она не придавала этому никакого значения, их видел только Малфой. С помощью сферы ей удалось разглядеть другое: его усталые глаза и лёгкую щетину, которая появляется к вечеру. Она знает, что поцелуй он её, на коже останется лёгкий красноватый оттенок от царапин. Но он не поцелует.       — Я действительно такая никчёмная?       Растрёпанные волосы, выбившиеся из некогда подобия косы, худое лицо с заострёнными чертами, такое бывает у людей на пороге сильной болезни и её красные глаза. Все перечисленное не делало из неё красавицу, она прекрасно знала, что даже в этом ей не тягаться с Пар… Нет. Она тут же откинула эту мысль. Не о Паркинсон сейчас следует думать. А о том, что она произнесла вслух, о чём втайне уже жалела. Чем она теперь лучше Малфоя? Чем отличается от убийцы, стоящего напротив и смотрящего ей в лицо?       Молчание затянулось, он почему-то не отвечал и не уходил.       — Малфой, ты когда-нибудь воспринимал меня, не как пациента и источник решения своих проблем?       Он быстро моргнул. Кажется, сейчас он думал совершенно о чём-то другом, потеряв контакт с реальностью.       — Что?       — Ты воспринимал меня как женщину?       — Грейнджер, — он опустил голову, так чтобы сфера перестала оголять перед ней его эмоции.       — Не стоит. Даже не извиняйся, — её голос стал хриплым, почти болезненным, — я так и думала.       И второй рукой она отпустила перила, затем аккуратно надела сферу себе на шею, чтобы она играла роль лампы, а руки были свободны. Чуть запрокинув голову, чтобы вновь видеть небо, она несколько раз моргнула и осторожно, словно боясь больше никогда не уловить частичку света от луны, прикрыла глаза. Её руки опустились вдоль туловища, как плети, и она медленно потянула подол платья вверх, вцепившись в него мёртвой хваткой, собирая его складками, как драпировку, оголяя ноги.       Тепло от мужчины, стоящего напротив, она чувствовала сегодня сильнее, чем всегда. Его руки были по обе стороны от неё, они по-прежнему держались за перекладину. И если бы он хоть на секунду дал понять, что хватит, сказал: «Ты в своём уме, идиотка?!», то она бы остановилась, уничтоженная, и перевернулась с балкона. Тогда уже ничего не важно. Но если он не остановит, она использует его так же, как он использует её.       Вот уже мокрая часть подола оказалась в руках. Проведя влажными руками по тёплой коже, недавно скрываемой под материалом юбки, она плотнее закрыла глаза. А вдруг он насмехается над ней или напуган, придумывая как бы связать её руки и отправить в больничное крыло?       Одной рукой она держала подол, другой нежно скользнула по внутренней стороне бедра, слегка вздрогнув от собственной смелости. Кровь в ушах застучала, она знала, что либо сейчас, либо никогда. Она сможет. Она сможет доказать самой себе, что женщина, что может волновать, что ему не всё равно…       Все её мысленные барьеры надломились, когда на запястье легли его холодные пальцы. Держа за руку и манипулируя, он настойчиво толкнул её руку выше, под юбку.       Она на секунду открыла глаза, но тут же зажмурилась, приоткрыв свои сухие губы и медленно облизав их. Дыхание в щёку, тёплое, частое.       — Не смей останавливаться, — шепчет он, — потому что слишком поздно.       Он изучал её лицо, её шею… боясь, что сможет всё испортить. Потерять нить реального и очнуться уже, когда вышвырнет девчонку на землю. Только не сейчас, не сейчас, умолял он про себя, но когда он, касаясь её пальцев, почувствовал гладкий материал кружева нижнего белья, то перестал думать о чём-либо другом, кроме как о рядом стоящей девушке.       — Это мой грех, Малфой, — спокойно сказала она. — Падение.       Она говорила не о физическом падении, но он, поняв это буквально, свободной рукой схватил её за рукав платья.       Их пальцы, переплетаясь, поспешно отодвинули кружево в сторону и почувствовали нежную кожу, тепло её тела. Бедра подрагивают, когда он начинает выводить пальцами круги по чувствительному месту. Она влажная, она хочет мужчину, стоящего рядом, и впервые не стесняется этого. Глаза всё ещё плотно закрыты, иначе ей сделается страшно, она просто уверена, что не может смотреть Малфою в лицо.       Он отпускает рукав платья, веря, что больше не стоит никого спасать, аккуратно кладёт руку ей на шею, заставляя голову опуститься, чтобы появилась возможность смотреть ей в глаза, пусть даже закрытые. Второй рукой он направляет её руку, не давая ей прекратить ласкать себя, испугаться и отстраниться, будто ничего не было. Его тёплое дыхание щекочет её лицо.       Просто ласки уже не хватает, она медленно вводит в себя один палец, он замечает это и его дыхание учащается. Она представляет, какое бы могла доставить удовольствие ему, но, видимо, он нисколько не страдает оттого, что является просто наблюдателем и лишь помыкает её действиями. От этого все ощущение удваиваются, она чувствует тёплую боль внизу живота…       — Ещё, — шепчет он ей в висок, — ещё один палец. Его рука лежит поверх её руки, когда она ласкает себя и вводит второй палец. Он ничего не предпринимает, просто чувствует, что она делает, и от этого желание с катастрофическим эффектом усиливается. Он помогает ей, манипулируя её рукой, её бёдра двигаются навстречу.       — Блядь, — Малфой стонет ей в висок, так тихо, как никогда не позволял себе во время их занятий сексом. Убирая руку у неё из-под юбки, он кладёт влажные пальцы ей на подбородок, притягивая к себе.       — Малфой, я сейчас… — она начинает задыхаться, ещё немного — и её ноги подогнуться и она рухнет, если он не будет держать её.       — Посмотри на меня, — шепчет он.       Она открывает глаза, почти сразу противореча тому, что так несвойственно ей: выполнять его просьбы и приказы. Сфера освещает его лицо, расширенные зрачки, впившиеся ей в глаза. Он самодовольно улыбается, и его рука вновь опускается ей под юбку. Бёдра подаются навстречу, с её губ срывает крик, она закусывает губу, чтобы никто не услышал, и получается мучительный стон. Губа моментально покрывается кровью.       Её руки слабеют, она не может контролировать свои движения, и ей кажется, что он действует уже сам, может быть, так и есть. Движения резкие, жёсткие, как можно глубже. Рот приоткрывается, чтобы закричать, Малфой накрывает её губы своими, подавляя возможный возглас. Она отстраняется, утыкаясь носом ему в шею, вдыхая знакомый запах лёгкого парфюма, сырости и пергамента. Это добило. Выгнутая спина под его пальцами, как змея. Ноющая боль внутри поглотила всё чувство страха и сомнения. Ничего другого не существовало, только она и его пальцы поверх её руки, под юбкой, между ног. Секунды жара и наслаждение, небо перед глазами кружится, хотя она смотрит в ворот чёрной водолазки. Пальцы на ногах поджимаются, пытаясь унять дрожь, и она растворяется в мужчине, стоящем рядом, проникает в него и, сквозь него становясь абсолютно свободной.       Он убирает от неё руки, одна у него точно влажная, но она не видит, чтобы ему было от этого отвратно мерзко. Наоборот, он смотрит на неё как-то по-особенному, она не может понять, что в этом взгляде изменилось, но это незнакомый Малфой.       — Малфой… я…       Его пальцы, мокрые и теплые, бывшие внутри нее, ложаться ей на губы, оставляя влажный след и прежде чем она успевает опомнится от потрясения, он еще раз целует ее, пробуя на вкус, запоминая какой привкус у ее унижения и отчаяния. Она чувствует себя на своих губах. Должно быть она тоже на его губах.       Ничего не отвечая, он одёргивает её юбку, не обращая внимания, как её бьёт током от его прикосновений. Затем застёгивает пуговицы на воротнике её платья, заботливо и медленно, стараясь не смотреть на изодранную кожу. До сих пор не может. Чувствует вину?       — Нас мог кто-то видеть, — говорит он спокойным голосом, — тебе нужно вернуться в спальню, тебя ищут, — он влажно целует её в верхнюю губу, благодаря её за то, что живая, за то, что каким-то образом отрубила в нём чувство постоянного дискомфорта и желания свернуть кому-то шею. — Меня тоже ищут.       От этих слов тепло, разрастающееся в её чёрном внутреннем мире, заменяется ледяным унижением. Опять.       Возвращаясь с холодного балкона в помещение, Малфой первым делом отводит Грейнджер в сторону, чтобы она не смогла кинуться обратно. Он был весь взъерошенный, озирался по сторонам и не испытывал никакого смущения оттого, что держит её за ту самую руку, которой она удовлетворяла себя несколько минут назад.       — Тебя она ищет? — холодно спросила Гермиона.       — Полумна?       — Не будь большим придурком, чем ты есть на самом деле.       — Советы раздаёшь? Мне бескрайне повезло оказаться в этот момент рядом?       Они шли по коридору, теперь Грейнджер могла наблюдать за ним беспрепятственно под светом ламп. Он делал огромные шаги, крепко держа её за руку, словно куда-то отчаянно спешил и вспомнил об этом лишь сейчас, поскольку на балконе он явно об этом не задумывался.       — Малфой, кто как не ты нуждаешься в советах и помощи? — На её спокойное заверение он только хмыкнул, даже не взглянув. — Ты безжалостный человек, — продолжила она, холодея от его безразличия. — Тело твоей матери ещё не остыло, а ты сбежал из дома. Ты избиваешь подопечных, не надо смотреть на меня, я слышала всё, я знаю больше, чем ты думаешь. Ты избил того парня, которого потом исключили. Ты виноват в смерти ни в чём не повинных людей. Ты виноват в смерти единственной женщины, которая тебя любила, и это не Паркинсон, Малфой. — Она наслаждалась тем, как он реагирует на её слова. Шаг его замедлился, глаза его хоть и смотрели вперёд, но украдкой уделяли её вниманием. — Ты же знаешь, о ком я говорю.       — Хочу, чтобы ты молчала, — голос его был хриплый, будто он полдня истошно кричал. — Всегда молчала, Грейнджер… как на балконе.       — Я надеялась, — она крепко сжала его руку, — думала, ты убил её, Малфой, до последнего думала, что убил.       Он остановился и с нескрываемым любопытством посмотрел на неё.       — Ты думала, что я убил женщину, с которой жил, и не боялась быть со мной рядом?       Он заметил плохо скрытую ревность на её лице и явно остался этим доволен.       — Боишься меня?       Она кладёт руки ему на плечи и, слегка наклонив голову набок, испытующе смотрит.       — Боишься? — повторила она и коснулась губами его подбородка.       — Это синдром… — медленно проговорил он, глядя на её губы и сглотнув, — но мне нравится. — Вот он уже был готов поцеловать её, но вдруг замер.       Она не понимала, что произошло, но руки, обхватывающие за лопатки, стали грубыми, жёсткими. А глаза его вновь остекленели, будто он внезапно умер, и всё это время она таскала за руку труп. Она в немом вопросе подняла на него глаза, но он не смотрел на неё. Он смотрел поверх её головы, вперёд.       — Мистер Малфой, мисс Грейнджер, — голос Минервы бьёт в лопатки сквозь руки Малфоя.       Грейнджер медленно убирает руки Драко со своей спины и поворачивается к Макгонагалл, сердце бешено колотится, а в голове нет ни одного оправдания её поведению. Как она объяснится? Что скажет? «Профессор, я мирно шла, а потом упала в его руки, ударилась об его губы и…». Когда она замечает рядом с Минервой ещё и Паркинсон, то стыд, захвативший её и заставивший покраснеть до корней волос, сменяется озлобленностью. Она заслоняет собой Малфоя, как кошка, спасающая своё потомство, и переводит жёсткий взгляд с одной женщины на другую.       — Мисс Грейнджер, — мягко говорит Макгонагалл, — я как раз вас искала, мы можем поговорить?       И, не дождавшись ответа, профессор разворачивается и идёт вдоль коридора, будто то, что Грейнджер пойдёт за ней, это само собой разумеющееся. И она идёт. Отступая от Малфоя и проходя вновь мимо Паркинсон. Оставляет их вдвоём, делая то, на что никогда бы не пошла. Она проигрывает.

***

      Минерва останавливается, как только они спускаются на несколько этажей вниз. Выбрав первую попавшуюся аудиторию, заходит в неё и, не садясь, ждёт, когда войдёт Грейнджер. Оперевшись руками о стол, профессор указывает ей на стул, одиноко стоящий у стены. Можно подумать, это допрос с пристрастием.       — Вы хотите, чтобы Малфой ума лишился, мисс Грейнджер?       От такого резкого выплеска она нерешительно посмотрела женщине в глаза.       — Ума лишился? Да о чём вы говорите?       — Думаете, я буду вас попусту тревожить? Думаете, у меня много времени, чтобы следить за вами? Я не знала, что у него происходит с мисс Паркинсон, да и не хотела знать. Тем более я не хочу знать, — она отвела взгляд в сторону, — что происходит между вами.       Грейнджер краснеет, когда понимает, с какого момента Минерва видела их. И тут же её бьёт радость, болезненная гордость, что Паркинсон тоже видела… видела, как Малфой положил руки ей на лопатки и был готов поцеловать.       — Но почему…       — Мне хватило того, что я услышала сейчас. Я не должна вам была этого говорить, но то, что вы говорите Малфою, ещё хуже, чем моё молчание. Когда прошло несколько часов после смерти родителей Малфоя и его оправдало Министерство… знаете, что с ним произошло? Именно в тот момент, когда его признали невиновным, и я должна была проводить его к выходу, — пальцы Минервы сжали воздух, соскользнув со стола, — он рассмеялся мне в лицо. Я до сих пор помню этот смех, он был отвратителен, мисс Грейнджер, а потом его лицо исказилось так, будто я думала, он умрёт. Но стоило мне подойти к нему, как взгляд его стал жёстким, даже угрожающим. Он сказал, что хочет видеть тело матери. Я ответила, что это невозможно так же, как и взглянуть на тело отца. Тогда он оголил руку с меткой, она у него была такая жуткая, Гермиона, — Минерва замолкла оттого, что назвала её по имени, но не смутилась, — вокруг всё красное, словно он её пытался выжечь. Я никогда такой не видела и, надеюсь, больше не увижу. Так вот он сказал, что отцу было плевать на него, а ему на отца и на его ничтожную мать ему тоже плевать, просто он должен убедиться, что её похоронят с белой лентой, вплетённой в волосы, так она хотела. Тогда я спросила, откуда он знает, что хотела его мать, если она вовсе не собиралась умирать? И он поднял на меня свои безумные глаза, будто я последняя глупая женщина в этом мире и не понимаю его.       — Не надо… не надо мне это рассказывать.       — Вас удивляет, что он может быть слабым? Что вы можете делать ему больно? Но вы же этого и хотели, я не права? Только меня беспокоит не это, меня беспокоит его рука и то, почему он знал, как именно должна быть похоронена его мать, мисс Грейнджер, — она с надеждой посмотрела на девушку.       — Я не… не знаю.       — Как я уже говорила, — устало повторила Минерва, будто Грейнджер её сильно разочаровала своей неосведомлённостью, — меня беспокоит не то, как вы его раните. А то, что может быть после этого. Может, вам неизвестно, но раньше у Драко были срывы…       — Раньше, — эхом повторила она, — только раньше. — Минерва внимательно посмотрела на неё. — Я такого за ним не замечала, профессор.       — Хоть что-то хорошее… — более расслабленно отозвалась женщина. — Но помните, вы больно раните его, говоря о семье. Семья — это самый острый нож. Не пользуйтесь им больше.