Одна ночь

D**** Лёгкое касание чужого пальца к чувствительной плоти немного изменило свой оттенок, кончик стал проникать глубже, заставляя дрожь усилиться, а уж слова… Каждое из них отзывалось внутри настоящей волной восторга, сбрасывая с тела оковы ленивой расслабленности, заставляя внимать указаниям в нетерпеливости. Жадно ловит всякий звук, срывающийся с нежных губ. Сколько же удовольствия было от этих интонаций, м-м-м… — Да, я поняла, — собственный голос вновь срывается, но она даже не пытается привести его в норму, хоть как-то откашляться — всё тщетно. Кончики пальцев легко дрожат, покалывая, выдавая истинное волнение. Движение ладони вперёд-наружу заставляет изогнуться в попытке поймать убегающее прикосновение, но лишь ощущая, как рука скользит выше, будто в прощании задевая чувствительную плоть, заставляя кусать губы. Более медлить нельзя. Приятное тепло воды остаётся позади, когда девушка, аккуратно схватившись за борт ванной, поднимается, рождая мелодию падающих капель, представ во всей своей красе. Свет игриво отливает на смуглой коже, влага даёт и прохладу, после жара заставляющую кожу быстро покрыться мурашками. И всё же не стоило забывать, что это игра для них обеих — собственные ладони скользят вверх по телу, откидывая назад волосы, а после Дана обжигает выразительным взглядом карих глаз девушку, ещё расслабленно лежащую в ванной. Ей понравится… Плавные движения — осторожно переступает через бортик и плавной походкой удаляется, задержавшись в проходе, оборачиваясь и оставляя на дверном косяке влажный след своих пальцев. У неё есть немного времени. Ступни оставляют на ворсе ковра невесомую тропинку, напоминающую об идущей на очередную «смерть» лишь капельками влаги, отмечающими путь. Ночь давно вступила в свои права, окрасив окно в чёрные тона улицы, разве что только разгоняемые светом вывесок, со второго этажа прекрасно видимых. Приятно. В этой темноте можно скрыть много чего, но не здесь, не в этой комнате. Здесь даже эмоции спрятать невозможно. Сердце внутри бьётся сильнее от радости предвосхищения, будто маленькой девочке пообещали прекрасный подарок. Глупо, но не замутнено фальшью… Большое зеркало поддаётся рукам с некоторым усилием, выкатываясь неохотно, медленно, величаво, занимая место рядом с кроватью, отражая в своём мире улицу с её огнями, а ещё — подоконник и девушку, устроившуюся в стороне на коленях. Она чувствует, как после горячей ванны ковёр совершенно иначе ощущается, впиваясь множеством ворсинок в распаренную кожу… Руки скользят вверх, к волосам, перекидывая мокрые пряди, ловкими движениями чуть дрожащих пальцев привычно разделяя, переплетая в короткую косу. Она ждала, не зная чего, но ждала, чувствуя, как от предвкушения внутри всё дрожит, струны натянуты, тело — обнажено… Инструмент готов для новой игры своего маэстро. Т*** Неотрывно, внимательно следит за всяким движением поднявшейся, наблюдая чуть ли не за каждой каплей, очертившей линию столь прекрасного тела. И взгляд… Взгляд, от которого хочется гореть. Кончик языка быстро скользит по бледной губе, которую через секунду сбоку прихватывают зубы. «С огнём играешь…» — не менее завороженный, обжигающий взгляд в ответ вместо слов. Но большего она не позволяет, прикрыв глаза, возвращая себе хоть какое-то душевное равновесие. Сейчас не время для суеты и торопливости. А в мучении ожиданием особая прелесть. Тонкие губы изгибаются в усмешке, у неё есть несколько минут: гель, короткое омовение, мягкое полотенце — быстро, просто для того, чтобы освежиться и войти в комнату с уверенным, обманчиво спокойным выражением лица. Так, чтобы только потемневшие, горящие вожделением глаза выдавали истинный окрас захвативших желаний. Кира остановилась у двери, прислонившись плечом к косяку, сложила руки на груди, внимательно изучая и оценивая исполнение своих указаний. Когда взгляд упал на покорно сидящую на коленях девушку, внутри задрожало. Она подошла ближе, вскользь проводя бледными пальцами по её плечу, растирая застывшие капельки влаги. — Мне нравится, как смотрятся на твоей коже капли воды, — бормочет негромко, скорее констатируя факт для себя, чем конкретно сообщая, а затем оборачивается и резким движением задвигает шторы. — Только я могу видеть тебя такой. В голосе проскользнула нотка собственнической ревности. Отъехавшая в сторону ткань шторы обнажила широкую и в человеческий рост дверь в стене. Она знала эту комнату почти всю, наизусть… Бросив короткий взгляд с усмешкой в сторону сидящей, Кира потянула ручку в сторону. Дверь на шарнирах медленно отъехала, позволяя без особо труда выкатить к окну высокую конструкцию: две вытянутых металлических рамки, сплавленные крест на крест, заканчивались прямоугольными плоскостями с креплениями плотно прилегающих наручников. Небольшой в ширину подиум на колёсиках и четырьмя железными уголками по бокам довершали вид. Ногой отодвинув ковёр немного в сторону, нашла специальные прорези в полу для фиксации будущего орудия пыток на одном месте — примерно в метре от окна. Четыре стержня прочно прикрепили его к полу. Зеркало отъехало чуть назад, держа в отражении конструкцию и обнажённую мастерицу, будто случайно наклоняющуюся иной раз слишком откровенно, проверяя на прочность установку. Когда с этим было покончено, она повернулась к девушке, с тёмной улыбкой поймав её взгляд. — Встань и подойди, — исполнение приказа ждать себя не заставило, ладонь скользнула по бедру, сжимая влажную кожу, выдавая нетерпение. — Поднимись сюда, — коротким кивком Кира указала на подиум, — ноги на ширину плеч и поднятые руки. Покажи мне прекрасную звезду. Усмешка вновь тронула губы, но едва ли в голосе звучала шутка. Пальцы подрагивали, а потемневшие омуты глаз неотрывно следили за каждым движением смуглянки, впитывая в себя её образ, но в тоже время исключая любую возможность неповиновения. Чувствовала себя в своей стихии, пока разумом овладевал странный восторг. Словно художник, творящий шедевр, великий музыкант, исполняющий для публики своё лучшее произведение — то особенное вдохновение, заволакивающее сознание в эту минуту, и она откровенно упивалась им, не желая скрывать. D**** Разум снедает губительное нетерпение, точит его изнутри, будто каждая секунда превратилась в жадного монстра, терзающего, разрывающего ненасытно нервы, раз за разом, до полного уничтожения… Но этот момент ещё далеко — так далеко, что о нём можно забыть вовсе, достаточно просто поддаться похоти, бурлящей в теле, отдать себя на волю сладостных картин, в изобилии подкидываемых воображением, аналогично съехавшим с катушек. Некоторые из них безболезненны в материальном своём воплощении… Но оттого лишь лучше. Она стоит в дверях — девушка, ради которой сейчас Дана готова была на всё, став фанатиком того, что появилось между ними. Подобное чувство назвать любовью сложно, но оно не менее крепко́. Будто нить, которую натянули внутри до звона, и симфония эмоций пока вместо музыки. Лёгкое прикосновение к плечу заставляет чуть повернуть голову, наблюдать за движением пальцев по тёмной коже. Шоколад и молоко — дивный коктейль цветов, то их сочетание, что в своей контрастности этюд отнюдь не портит. Приятно. — Я вся только для Вас… — Дана произносит тихо это уже чуть больше, чем признание. Она в плену партнёрши, и держат её в нём не верёвки, а нечто куда более мощное, заставляющее жадно ловить каждое из слов, каждое из движений, пусть даже то лишь случайный вдох. Никогда ещё не было столь приятно отдать саму себя в чужие руки на манер собственности, чётко осознавать принадлежность и испытывать от этого радостный восторг — неестественно, извращённо, но так бесценно… Задвинутые шторы в комнату вновь возвращают полумрак, отсекая их обеих от всего остального мира, оставляя наедине с зеркалом, впрочем, не только с ним. Из-под тяжёлой ткани теперь появилась скрытая ранее дверь, о существовании которой Дана даже и подозревать не могла. Что это? Очередной сюрприз? Внутри всё уже и так готово было взорваться. Она ждёт, с немым ликованием следя за раскрывающейся тайной: скрипа, возможно, не было и вовсе, но слух как бы улавливал положенный звук — до того тот подходил картине. Смуглянка даже невольно вытянула шею, заглядывая в зев прохода, сорванным выдохом отвечая на появление креста из темноты, вытянутого на слабый свет чужими руками. Кто мог ожидать такого? У незнакомки приятные неожиданности получались с мастерством фокусника, каждый раз — только лучше, беззастенчиво увлекая в глубины… Разврата? Бесстыдства? Не всё ли равно. Внимательно наблюдает за установкой конструкции, не мешая ни словом, ни действом, разве только ёрзая в нетерпении, отчего ворсинки только сильнее впиваются в кожу тысячами маленьких копий. Вид девушки, невыразимо приятный в своей обнажённой красоте — уже награда. Руки её ловко орудуют с крестом, фиксируя его в положенных пазах, закрепляя на полу так, чтобы тот не сдвинулся с места. Вот только глаза сейчас увлечены отнюдь не механизмом, а плавностью соблазна линий и изгибов, молока кожи, следя неотрывно… Невольно вздрагивает, встречаясь взглядом со своим сегодняшним Мастером. Они так похожи и различны одновременно: две детали, идеально дополняющие друг друга в бездне своих желаний. — Слушаюсь… — выдыхает, радуясь чувству собственничества, нарочно его подчёркивает ещё раз, поднявшись с колен, и, мягко ступая по полу босыми ногами, восходит на подиум, замирая, дыша немного сбито. Наверное, выдаёт себя барабаном в груди вместо сердца, сейчас сошедшего с ума — обманчивая буря внутри внешнего спокойствия, когда бурление вот-вот вырвется наружу из-под «крышки». Исполнение приказа не заставляет ждать себя долго: обе слишком на взводе, чтобы терпеть. Однако их игра требует отдачи, требует красоты, потому движения нарочито медленные, увлекающие плавностью сначала разведённых ног, вложенных в кожаные браслеты, а после и рук, с трепетом пристроенных на верхних концах креста. Полная, ничем не прикрытая обнажённость. Она видит отклик нетерпения в чужих глазах, в чужом теле, подмечает дрожь кончиков пальцев, точь-в-точь как и собственные сейчас дрожат, то и дело сжимаясь рефлексом, как от покалывания разрядом тока. Тихо сглатывает, вдыхает… Ожидает продолжения, ведь пока подарок открыт лишь наполовину, вторая его часть — наверняка ничуть не хуже первой, а то лучше многократно. Ожидание подстёгивает эмоции, не находящие выхода, они копятся внутри для того, чтобы после выйти наружу взрывом, настоящей бурей. Т*** Чувство обладания, достигшее абсолюта в своём воплощении, заставляющее кровь в жилах буквально кипеть. Закрытые шторы погрузили комнату в полумрак, который, однако, Кира намеревалась исправить в ближайшее время. Она кожей чувствовала горящий предвкушением взгляд своей пассии, желание подчиняться, восторг, что сейчас так остро сводил с ума. Но ещё слишком рано было поддаваться этому искушению, и она держалась, прямо, уверенно, пряча на дне расширившегося зрачка своих демонов, когда смуглянка послушно поднимается с места, оставляя после себя ещё не высохшие капельки воды, стекающие с волос и кожи. Язык невольно скользит по пересохшим губам, смачивая. Мысли начало́ затягивать дурманом, когда темноволосая нимфа, наконец, занимает своё место. Всего шаг — и Кира уже смотрит в потемневшие глаза в упор, улыбаясь томной, по-кошачьи довольной улыбкой, ловко затягивает кожаные полосы наручников, почти намертво прикрепляя запястья к чёрной обивке. Не удержавшись, ступает на подиум, вплотную прижимаясь к девушке, проталкивая колено меж разведённых ног и слегка — вверх, уже ощущая возбуждённую влажность. Немного резко, сорвано губы находят чужие, оставляя на мягкой плоти горящие следы. — Один твой «стоп», и я остановлюсь, — усмешка ощущается на шее, — если, конечно, ты захочешь его произнести… И она отстраняется, также внезапно, как и приблизилась, опускается ниже, закрепляя ноги, игриво целуя-кусая кожу бедра. Затем отстраняется, отходя к зеркалу, с молчаливым восхищением глядя на «заготовку» для своей новой работы. Зубы прихватывают уголок нижней губы в попытке сдержать рвущийся наружу судорожный выдох. Остались детали. Она отходит к шкафу, погружённому в темноту. Слышится шелест пакета, негромкие шорохи и открывания нескольких ящиков. Через минуту Кира возвращается с упаковкой новых свечей и коробком спичек. Зеркало большое — и в длину, и в ширину — в резной позолоченной оправе с одиннадцатью небольшими выступами: по пять с каждой стороны и один — сверху. На этих выступах девушка и оставляет свечи. Чиркает спичка, и дрожащий костёр поочередно проходит по каждой. Сизоватый дымок растворяется в мерцающем свете, гаснут ночники у кровати, отчего всё освещение сосредотачивается только в одном месте — от зеркала до окна. Отплясывают волшебные танцы блики и тени на распластанном, обездвиженном теле, отражаясь в маленьких капельках влаги на коже. Кира невольно втягивает носом воздух, завороженная созданным зрелищем, словно таинством — тёмным, порочным и таким прекрасным одновременно… — Смотри в зеркало. Что бы ни случилось, не опускай взгляда и не закрывай глаза, иначе я накажу тебя. Огонёк четвёртой снизу свечки дрогнул от колыхнувшей его звуковой волны и затих, когда её создательница вновь растворилась в полумраке у постели. На этот раз не было никаких шорохов и звуков, она вернулась почти сразу. В вытянутой вдоль тела руке покоилась чёрная плеть: флоггер с десятком гладких хвостов, сантиметров по сорок в длину каждый. Рукоятка из того же материала, не гладкая, с очевидными неровностями, заканчивающаяся небольшим шариком, как декоративным элементом. Мягкий свет танцевал на бледной коже, оттеняя сжимающую плеть ладонь и горящие тёмным огнём глаза. Игра началась. D**** Прикосновения горячих ладоней к собственным рукам нежны и приятны. Можно было бы забыться, опустить веки, представить нечто совершенно иное, но… Она смотрит, не сводя взгляда с чужого лица, словно оно сейчас вместо зеркала: карие глаза напротив таких же карих, расширенные зрачки, незнающие насыщения и выдающие безумную жажду обеих… Ненавязчивость быстро и вполне ожидаемо оборачивается крепкой хваткой ремней из кожи, сжимающих запястья, перехватывающих их практически намертво. Дана попробовала покрутить ладонями, сумев сделать это лишь с немалым трудом, тихо охая и кусая губы, уже в который раз вспоминая данное обещание. Правда, мысли разбежались, словно стайка рыбок, стоило только горячему телу податься ближе, прижимаясь вплотную, сплавив два языка пламени, что по какому-то недоразумению оказались заключёнными в человеческие обличья. Колено упирается в чувствительное лоно, отчего дыхание перехватывает на выдохе, немного судорожном, не позволяя закончить и его. На жадный поцелуй отвечает страстно, до болезненного недостатка кислорода в лёгких. — Ни за что… — губы с трудом проталкивают отрицание. Она ни за что не заставит остановиться, только не здесь и не сейчас, когда продолжения хочется до безумного остро: эта жажда грызет изнутри, находя свой отзыв в едва слышимых пока стонах. Лодыжки тоже перехватываются ремнями, фиксирующими тело в положении «звезды», под контуры креста, не позволяющими пошевелиться, но не запрещая ощущать — лёгкий укус поцелуя заставляет вновь дрожать бушующего, не сдерживая дрожи, однако и телом своим уже не владея в полной мере. Видеть в чужих глазах восхищение и удовольствие — определённо, в этом было ещё одно волшебство столь чарующего момента. Всё происходит почти во сне, но тем слаще осознавать, что оно реально и, более того, ощущать, как ты становишься частью чего-то больше, чужим шедевром, отдав всю себя без остатка… Светлая фигура на фоне тёмного полумрака подобна призраку, который то теряется в нём, то вновь проявляется, выплывая из глубин комнаты вместе с обилием шорохов, дразнящих слух. Слишком жарко, губы сохнут от возбуждённого дыхания, заставляя язык скользить по ним, оставляя влажность, снова и снова. Свечи, вопреки всем ожиданиям, занимают своё место у зеркала, неровным огнём обрамляя ту картину, что отражала его поверхность. Круг из огоньков привлекал взгляд и к происходящему в нём — вид собственного отражения, распятого на кресте в столь откровенно беззащитной позе и молочная кожа девушки, сейчас занимающейся всеми приготовлениями. Зеркало теперь — большой прожектор, выхватывающий «звезду» из темноты, но в то же время не позволяющий разглядеть что-либо за кругом света. Зато вот тело открыто взгляду более чем прекрасно, играя отсветами множества быстро сохнущих капель на смуглой коже, сейчас горячей от возбуждения. — Я… Поняла, — новое движение языка по губам в короткой паузе, и уже знакомая хрипотца в голосе. Отчего-то в голове гуляет предчувствие, что скоро станет больно, и эта боль не будет столь чарующе нежной, как в прошлый раз… Колени сводит, но тело не может упасть, крепко удерживаемое ремнями. Вид тёмной плети пускает сладкую судорогу, пройдясь по телу, оставаясь в кончиках пальцев невольным подёргиванием, заставляя почти сразу сжать ладони в кулаки, уже заранее стремясь сдержаться. Один лишь флоггер грозит обернуться испытанием, не говоря о том, сколько применений ему можно найти. Разум сдаётся во власть порочных мыслей, и взгляд это отражает, встречаясь с карими глазами напротив, но видя в них лишь тот же отблеск. Прекрасно. Т*** Пелена первого дыма с разгорающихся фитилей постепенно сошла на нет, растворяясь в воздухе, но оставляя после себя уже знакомый запах: чуть сладковатый, алый, пробирающийся затем по крови, меняющий изнутри на уровне незримого, но почти осязаемого. Кира шагнула вперёд, увлекая за собой этот шлейф, накрывая им и зеркало, и крест, донося до цели — последних точек обоняния другой. Она видела и прикушенные губы, и язык, скользящий следом, пробуждающий воспоминания прошедших игр — таких, что по телу непроизвольно прокатывалась дрожь, заставляющая интуитивно выпрямить спину. Грудная клетка вздымается хоть и плавно, равномерно, но гораздо чаще и глубже обычного, будто стараясь вернуть разуму кислород, с шумом вылетевший из лёгких так стремительно, что закружилась голова. В отражении — распятая нимфа, облачённая во грех, с глазами, в которых плещется порочное пламя одиннадцати свечей. Прекрасная в своей наготе, в лёгкой дымке безудержного желания, готового вот-вот вырваться на свободу. А это была именно она — плевавшая на оковы свобода быть собой и без страха, стыда выражать истинную сущность человеческой природы этого восхитительного существа. Неконтролируемым спазмом сводит чужое тело от одного только взгляда на руку, сжимающую рукоятку флоггера так, будто это была не отдельная вещь, а продолжение конечности. Пробный взмах. Десять широких полос мягкой кожи ударяются о раскрытую ладонь, рассыпаясь в стороны с негромким, но оглушающем сейчас звуке, от которого немеет всё. И капля пота от напряжения скатывается по виску, теряясь в ещё не высохших до конца прядях. Кира встаёт спиной к зеркалу, немного справа, чтобы не загораживать вид, удобнее перехватывая плеть. Секунда — и кожаные хвосты скользят от низа живота выше, по груди, обводя полукругом каждую, в обманчиво нежном, ласкающем жесте. Отстраняется быстро, всего на полшага для большего комфорта, и крутящим движением кисти ударяет по правой груди так, чтобы последние сантиметры кожаных полос прошлись по соску, уже твёрдому, очевидно выдающему возбуждение хозяйки. Взгляд внимательный, пожирающий всякую эмоцию на столь прекрасном лице. — В зеркало, — голос бархатистый, с откровенными хрипловатыми нотками, но всё такой же негромкий, резкий. Снова удар в той же манере — круговым вращением запястья, обжигающий только концами плетей чувствительные участки плоти — не столько силой, сколько скоростью. Усмешка пополам с возбуждённым прищуром, и концы флоггера закружили вновь, только уже без остановки, задевая обнажённую грудь: справа налево — от соска до соска — вертикальными ударами, прерывающимися с определённой амплитудой лишь на несколько секунд для удара горизонтального — сразу всей поверхностью с чуть большим нажимом. D**** Запах свеч мешался в воздухе, в голове вызывая ассоциации скорее с кремом на верхушке торта — приятная сладость, практически ощутимая на языке, тянущая невозможностью её проглотить. Так близко и так далеко… Невозможно. Взмах ладони — хвосты плети рассекают воздух, густой, будто желе, каким-то далёким и одновременно подобным грому глухим звуком опадая на подставленную ладонь — наглядная демонстрация того, что уже совсем скоро ожидает плоть. Так немудрено и вправду искусать губы до крови… Взгляд темнеет, но девушку, стоящую столь недостижимо близко, видно отчётливо. Смуглая кожа вся покрыта мурашками, и Дана, горячая от ожидания, легко дрожит. Тёмные ореолы возбужденных сосков высоко вздымаются вместе с каждым новым вдохом. Воздуха не хватает, и пухлые губы приоткрываются, в своей жажде глотая его вновь и вновь. Она горит развратным пламенем, в котором искр куда больше, чем в любом из языков тела, в себе соединяет множество из тех пороков, что не приемлет библейский рай. Но именно они дарят рай совершенно иной — здесь и прямо сейчас. Зеркало напротив стоит не напрасно, глазам картина предстаёт с двух сторон: эмоции собственные и эмоции там, в зазеркалье, — два мира, дополняющие друг друга, на радость соблазну — вид обнажённого тела, распятого на кресте, и девушка перед ним, невероятно красивая в наготе и похоти. Лёгкое и пока ещё не приносящее боли прикосновение плети к животу заставляет выдохнуть, спиной прижимаясь к прохладному своему кресту, столь контрастному к внутреннему жару. Флоггер медленно, даже невинно, скользит по груди, будто хозяин, обходящий свои владения… Удар приходит неожиданно. Быстрое движение отстранившегося тела и почти сразу — звук, который достигает ушей куда быстрее, чем плоть отвечает болью, краснея, и с губ срывается резкий, невольный стон… Воистину, незнакомка достойна звания маэстро: штрихи её «кисти» мастерски укладываются на кожу, обжигая, заставляют дёргаться в бессильной попытке согнуться, натягивая путы, но быстро приходя в себя. Это лишь первая подробность раунда, ещё не самая сильная… Дана вновь поднимает голову, смотря в глаза напротив, готовая к новому прикосновению своего персонального художника. — Да… — чужой голос, несмотря на весь бархат, лишает возможности смотреть прямо, приковывает к отражению, где тело искусительницы видно лишь со спины, не столь выразительно — и в этом, настигает осознание, кроется ещё одна пытка. Новый удар приходит внезапно — оказывается, в зеркале не так-то просто уследить за всем. Особенно когда перед глазами пелена дурмана, а тело содрогается уже под самым настоящим звонким градом. Она заставляет себя стоять прямо, мало что сейчас видя, но запоздало пытаясь убежать от обжигающего «поцелуя». Дёргается рефлекторно уже секундой после, красуясь очередным следом, вырывающим из горла вскрики, скатывающиеся на стоны. Тёмные пряди собраны в косу не напрасно — они бы уже давно разметались, но не сейчас, сейчас лицо смуглянки как открытая книга, отражающая в себе каждую из строчек — ощущений и эмоций. Больно… Боль разливается по телу теплом, доставляя муку, но и рождая своё, особенное, совершено извращённое наслаждение вперемешку с жалящим огнём. Т*** Невысохшие капли, разбитые кожаными полосами, разлетались в разные стороны, словно раскалёнными углями обжигая собственную кожу при попадании. Жар, кажется, можно было заметить физически, нарастающий с каждым движением. Удары сыпались один за другим: часто, ритмично, без попытки отойти от намеченного участка до тех пор, пока смуглая кожа не приняла почти ровный соответствующий оттенок. Соски напряглись, потемнели, слишком очевидно выдавая возбуждение хозяйки. Звонкие крики эхом отдавались в голове, отражаясь в собственных глазах всплеском немого восторга. Кира смотрела внимательно, отойдя немного назад, чтобы сохранить чётче в памяти этот образ. Подрагивающей, слегка оглушённой, но безумно красивой сейчас темноволосой нимфы. Словно танцуя — шаг вперёд, прохладной ладонью сжимает левую грудь, массируя раскрасневшуюся кожу. — В зеркало, — почти рычит на ухо, кусая шею, не сдержавшись, оставляя ровный след зубов. Заметить туманный, расфокусированный взгляд труда не составило. Шёпот жаркий, чуть хрипловатый, опаляет неровным дыханием: — Я хочу, чтобы ты видела это. Видела себя, каждую эмоцию, показавшуюся на твоём лице. Кричи, продолжай стонать, плачь, но не смей опускать взгляда, — она отстраняется, обходя крест лёгкой, бесшумной походкой, поворачиваясь к зеркалу лицом, черты которого обострила почти дьявольская усмешка. Хвосты флоггера вновь качнулись по велению руки — движение вышло быстрым, почти бесконтрольным, внахлёст: серединная часть кожаных полос ударила металлические балки, отправляя по ним дребезжащую волну, а концы звонко прошлись аккурат между лопаток, оставляя мгновенно проявившиеся следы. Будь на хвостах бляхи или бусины, кожа была бы уже рассечена, но это непозволительная роскошь. А значит, она была уверена, что до крови дело не дойдёт при достижении нужного эффекта. Сзади не было таких особо нежных мест, за состояние которых при ударе нужно было бы переживать, контролируя силу, а потому Кира позволила себе расслабить руку, нанося удар за ударом. Спина, руки, поясница, ягодицы, бёдра — кожаные хвосты хлестали безжалостно, впиваясь в беззащитное тело своими жёсткими объятиями, задевали железные прутья, которые, казалось, дрожали вместе со скованной девушкой. Кира дышала учащённо, периодически переводя взгляд на зеркало, проверяя исполнение своего приказа. Она подошла ближе, словно выплывая из тени, как демон, пришедший по чужую душу. Шагнув на подиум, с усмешкой прижалась сзади к пленнице, чья разгорячённая кожа контрастно отличалась от собственной внешней прохлады. Но только внешней, ибо внутри полыхало не меньшее пламя. Рифлёная рукоять флоггера прошлась вдоль живота. — Только посмотри. Я только начала, а ты уже… — шарик на конце скользнул по влажной уже больше от пота, нежели от остатков воды коже, ненадолго задержался, «упав» в выемку пупка, затем двинулся ниже по лобку, бесстыдно проходя меж фиксировано раздвинутых ног, — такая. Свободная ладонь сжимает грудь, поднимаясь к шее, будто змеёй, исключая малейшую возможность опустить голову. Карие глаза неотрывно смотрят в зеркало, отражающее поистине дьявольскую, греховную картину. Когда рука с флоггером отстраняется, свет играет на влажном конце рукоятки бликами свечей. D**** Это даже не тиски — ласка холодных пальцев, сжимающих плоть в болезненном удовольствии, губительном для разума и тела, но оттого не менее приятном. Прийти в себя удается далеко не сразу, а ведь это только начало, но маэстро недаром является мастером — прекрасно знает, на какую клавишу инструмента ему нажать, чтобы получить звук наиболее чистый, откровенный, вырывая его из мягких губ криком-стоном. Она вновь приближается — почти белая на мрачном фоне, обретающая плоть вместе с прикосновением. Нет, не призрак, но девушка с плетью в руках, которую, несмотря на боль, а может именно благодаря именно ей, Дана была готова едва ли не боготворить. Тихий рык — единственное слово — раздаётся совсем рядом ухом в напоминание и назидание, оставляя в дополнение ощутимый укус на нежной шее, заставляющий приподнять чуть выше подбородок. Чужая ладонь ласкает раззадоренную грудь, окрашенную в равномерные тёмно-красные тона и оттого только ещё более чувствительную, ярко реагирующую на каждое из прикосновений, подталкивающих к сдавленному мычанию. — Не только ощущать, но и видеть всё то… Что происходит с моим телом… — шёпот срывается с губ, становясь то громче, то тише, а то и вовсе прерываясь короткой паузой быстрого вдоха. Воздуха в лёгких по-прежнему катастрофически не хватает. — Я поняла, — всё, что можно было бы сказать. Они обе уже знают эти слова, найти же нечто совершенно особенное непросто. Тело сейчас говорит куда лучше губ. Грудь горит — контраст случайного холода приносит облегчение лишь на секунду, а после вновь увлекает за собою в сладость пытки. Взгляд карих глаз поднимается, вновь обращаясь к миру зазеркалья. Девушка — её персональный демон личного рая — обходит прикованное к кресту тело, оказавшись за спиной, вынуждает почувствовать себя воистину беззащитной, не видя, что творится позади и потому силясь разглядеть хоть что-то в зеркале напротив, уже невольно-вынужденно следуя указанию. Новый удар застаёт врасплох, негромким отзвуком опаляя слух и заставляя выгнуться вперёд. Прекрасно ощущает росчерки хвостов, оставляющие красные следы, пока по одному, но, благо, не разрывая кожи, только прижигая её. Но кто знает, чем обернутся чужие желания в следующий момент и что ещё припрятано в шкафу? Сомнений в том, что там есть игрушки и куда менее «невинные», не было… Сам крест дрожит, вторя дрожи испытуемого тела, а также от самих ударов, теперь словно лишённых всех ограничений, градом сыпавшихся на плоть и прутья вместе с криками. Казалось, кожа давно уже должна была лопнуть… Но нет, хвосты при самом сильном «укусе» оставляли вздутые отметины, но не раны, зато как раз-таки ими уже в обилии украшена спина. Не было и малейшей возможности предугадать следующий выпад. Она не стесняется в собственных чувствах, в той симфонии боли и удовольствия, что сейчас извлекали умелыми, резкими ударами. Взгляд застилали слёзы, и в зеркале видны были их влажные отблески на щеках, стоны мешались с тихими всхлипами. Тело изнывает от боли, дёргается, она вскрикивает сдавленно, выдавая одномоментный липкий страх каждого нового жала. И словно бы фоном к этому всему, играя на заднем плане, крепчает возбуждение, полыхая жаром внизу живота и в груди, заставляя дыхание то и дело останавливаться. — Ах-м… — она не может ничего сказать, слова здесь бесполезны. Чужие прикосновения играют по телу слишком нежно после недавней пытки, а пламя прижавшейся кожи, казалось, погубит их обеих… Рукоять флоггера скользит ниже, вынуждая невольно подобраться, но тщетно — деться-то всё равно некуда. И чувство того, как рифлёные грани скользят аккурат по нежной плоти, затмевает рассудок, заставляет сознание мутнеть. Взгляд упирается в зеркало, отчаянно стараясь не встречаться глазами с палачом. Предательское возбуждение ощутимо слишком отчётливо, чтобы не понимать, что сейчас блестит на рукояти. Т*** Комната полнится отяжелевшим от накалившихся эмоций воздухом, скапливающимся в лёгких особенным ядом, от которого здесь не было спасения. Дышать трудно, полный вдох сделать было практически невозможно — сильнее начинала кружиться голова. Пальцы скользят по разгорячённой коже, словно облачая огонь в прохладные шелка в попытке если не утихомирить, то хотя бы сдержать от взрыва. Чужой голос — неровный и хриплый — вызывает улыбку, возбуждённую, с чертовщинкой. Ощущение беззащитности другой, полного вольно-невольного подчинения опьяняет настолько, что внизу живота приятно сводит от нетерпеливого, несдержанного желания. Она впивается взглядом в распятое тело — в отражении и в реальности — с усмешкой наблюдая и себя, руководителя таинства. Но здесь это было так маняще дозволительно… Тяжело дыша, останавливается, раскрасневшаяся, возбуждённая, она выглядела не хуже своей пассии, разве что огонёк во взгляде был несколько иного рода. Девушка понимала, что если позволит своему безумию пойти дальше, лишить последних капель разума, то смуглая кожа, перечерченная неровными полосами, может быть серьёзно повреждена. Чужой страх неизвестности, судорожные всхлипы, перемешанные с неконтролируемыми стонами, заводили где-то на периферии, отражаясь вихрем в расширенных зрачках. Её улыбка, шальная, дерзкая, отражалась в зеркале чуть левее плеча смуглянки, чьё тело ещё долго будет гореть жалящей памятью. Медленно облизывая губы, Кира наклоняется, прижимаясь грудью к спине через железные прутья, которые, казалось, тоже раскалились от гулявших тут температур. Взгляд скользит по влажной рукоятке. — Посмотри, какая влажная… И это всё — ты, — наговаривает вкрадчиво, повторяя путь плети, только вверх, оставляя чуть влажную линию на коже, поднимаясь к губам, — оближи, если не хочешь, чтобы я взяла тебя ею же. Тёмный шарик из плотного материала, напоминающего латекс, не был полым, он проходит по нижней губе, оставляя мазки влажности лишь на случайном, секундном касании. Кира склоняет голову на бок, с усмешкой прихватывая зубами мочку чужого уха. — Хотя… Заманчивая идея. Что же мне сделать с тобой, м? Расскажи мне: чего хочет твоё тело. Чего хочешь ты? — перенося вес с ноги на ногу, прижимается сильнее, будто создавая трение меж и без того распалёнными телами в тех участках, где не мешают прутья. — Ну же… D**** Крест позади — лишь слабая иллюзия защиты от прекрасного в своей разрушительности огня страсти, кусающего градом, оставляющего взбухать на коже алые бороздки, невидимые в зеркальном отражении, зато прекрасно представленные взгляду за спиной. Дана не может видеть их, зато эмоции любовницы прекрасно отражают всё действо, позволяя, помимо боли всюду, ощутить ещё и мрачное удовлетворение. Доставлять удовольствие собою другому человеку, питать его своей болью и одновременно возбуждением — совершенно извращённое на вкус наслаждение, приятное им обеим. Горячее прикосновение позади, к спине, смешанное с ощущением прижатой к коже стали, будоражит и тело, и разум. — Нет… Это всё ты… Мы… — тихий выдох. Да, у неё ещё есть силы сопротивляться, говорить, хотя воздух в лёгкие втягивается тяжко, он густой, как кисель, а губы чуть дрожат. Дорожки слёз на щеках видны прекрасно, блестят на свету ничуть не хуже рукояти, что скользит выше, аккуратно поднимаясь к губам. Предложение слишком очевидно, и они, размыкаясь, накрывают гладкую рельефность. Не потому что опасается, просто не в силах удержаться от соблазна, лаская, облизывая с явным, демонстративным вожделением. — Хочу Вас… Тебя… И боли… У тебя прекрасно выходит её сочетать. И ещё хочу от тебя подарок — след на теле. В качестве напоминания. Уверена, с подобной возможностью и моим желанием ты сама разберёшься... что именно… — ответ не был готов заранее, но, когда прозвучал вопрос, слова словно бы сами собой появились в голове и сорвались с языка. Дана не позволила себе раздумывать долго, выпалив то, что первым пришло. Учитывая всю порочность момента — совсем не удивительно. Т*** Чуть склонив голову на бок, Кира с полуулыбкой вслушивалась в заметно неровный голос. Её даже забавляло наблюдать, каких трудов стоит пассии вернуть себе способность отвечать связно. Но как развязно эти покрасневшие губы обхватывают округлый конец рукоятки… Девушка невольно облизывается следом, прижимаясь теснее сквозь прутья, без труда проталкивая колено меж раздвинутых ног, слегка поглаживая. Возбуждение её пленницы было слишком очевидным, и играть с ним приятно для обеих. Вдох. Выдох. Выдох. Вдох. Собственное дыхание ровное, хоть и заметно глубже. С наигранной задумчивостью опускает подбородок на плечо смуглянки, покусывая губы, будто в раздумьях. Тем временем руки по-хозяйски скользят по телу, оглаживая грудь, почти дёргая за возбуждённые соски, при этом колено она не опускала, спокойно опираясь о железный каркас и чужую горящую спину. — Если я ударю тебя ещё хоть раз, твоя спина раскрасится шрамами, которые если и сойдут, то нескоро, — рука с флоггером отстраняется, держа хвостами вниз, которые от почти ленивого взмаха несильно ударяют по лобку, вскользь задевая бледную кожу верхней части колена, — а я не люблю пачкать руки кровью, это не эстетично… Если ты, конечно, понимаешь, о чём я говорю. Пожав плечами, отстранилась, быстро обходя крест и вытягиваясь рядом, лицом к лицу с любовницей. Бледные губы украшала лукавая усмешка, карие глаза горели под маской невинной шалости. — Мне нравится твоё тело, и пока в мои планы не входит его портить. Во всяком случае, сильно… Чуть прищурившись, Кира завела руку за спину девушки, звонко шлёпнув ту по ягодице. В этот момент она была похожа на расшалившегося ребёнка, которому подарили новую игрушку. Вот только игра и игрушки были далеко не детские. И понимание это щекотало грудину и нервы. Губы нашли другие, обжигая жадным, не терпящим возражений и пререканий поцелуем лишь на несколько секунд. — К тому же… — спустившись с подиума, задумчивым взглядом бежит по беззащитному телу, а затем откровенно усмехается, — если я не оставлю тебе ничего, у тебя будет повод вернуться. Весомый повод, как мне кажется. Кожаные хвосты с размаха опускаются на бедро, рассыпаясь на коже. — Я спрашивала, но не обещала исполнить. Хотя, пожалуй, в одном мы точно схожи: ты сводишь меня с ума. D**** Чужие ладони уже откровенно развязно, без всякого лишнего смущения, гуляют по груди, жадно лаская и сжимая в своих объятиях горячую кожу, оттягивая на себя возбуждённые соски, вырывая сдавленные выдохи. Как будто этого мало — присоединяется колено, ткнувшееся меж разведённых ног, и из-за особенностей позы это ощущалось столь чётко и сильно, что невольно дёргается, в который раз убеждаясь в прочности ремней, обхвативших руки, с тихим лязгом их натягивая. — Шрамы… — тихо выдыхает, жадно облизывая губы, прекрасно зная, что имеет ввиду девушка. Но да, спина и нежная кожа — настоящая гордость. Это не то, что можно портить, тем более столь торопливо. Слишком вульгарно. Новый удар самых кончиков плети по смуглой коже заставляет глухо простонать, прикрывая глаза и мотая головой, а после, словно бы спохватившись, она поспешно бросает взгляд на зеркало, ища в нём отражение чужих глаз. — Да, я понимаю… — они ведь и вправду понимают друг друга прекрасно, но одномоментно Дана ощущает и неизвестность: какой будет следующая шалость этой невероятной девушки? И это возбуждало выше всякой меры — когда ты уже знаешь, на что способны чужие руки. Впрочем… Знает ли она, в действительности, на что они способны? Тело сейчас — шедевр и его не будут портить, только не сейчас, когда оно ещё столь полезно и доставляет столько удовольствия им обеим. Чужие слова тешат самолюбие, но Дана была уверена, что и её слова приятны в той же мере… — Ах, так хочется, чтобы я вернулась? — тихо интересуется с полуулыбкой, а после вновь громко выдыхает, сдержав крик: увидела удар заранее и успела сжать зубы, взамен порадовав видом вздутых желваков — отражением нового витка боли. Т*** Голос звучал почти буднично, терпеливо разъясняя недосказанные мысли, вот только действия не позволяли расслабиться надолго, поддерживая в теле постоянное напряжение. Очевидное для обеих, укрытое вуалью диалога, оно не давало о себе забыть. Смуглое тело дёргается от каждого удара так, что тихо скрипят фиксирующие ремни, с губ срываются сдавленные вдохи, которым вторит лязг металлических прутьев — настоящая музыка, разве что на любителя, ценителя. А она им и была. — Мне хочется? Детка, ты вернёшься сюда, потому что сама этого желаешь. Властная самоуверенность, простительная сейчас для неё, замирала на кончиках прохладных, чуть подрагивающих пальцев, скользнувших по бедру в месте последнего удара, оглаживая неровное покрасневшее пятно. Пока другая рука, сжимающая флоггер, вновь не пришла в движение: быстрый полукруг запястьем — и кожаные полосы с красноречивым шлепком проходят по промежности. Один раз, второй, третий… С силой, недостаточной для того, чтобы повредить, но достаточной, чтобы послать ощутимую волну по телу и разглядеть оставшиеся на чёрных концах влажные разводы. Диалог закончился, а вместе с ним и условная передышка. Об этом доложили изогнувшиеся в ухмылке губы. Кира вновь обошла крест и обхватила пленницу свою поперёк живота, одной рукой слегка сжав горло, поднимаясь до подбородка и принуждая волей-неволей смотреть в зеркало. — Если ты ещё раз опустишь голову, я не дам тебе кончить сегодня вообще. Кончик языка мажет по ушной раковине, щекоча лёгким дуновением усмешки, хотя едва ли сказанная фраза сошла бы за шутку. На прощанье сжав левый сосок, немного выкрутив его и поймав очередной судорожный выдох, девушка довольно опустилась на колени, повернувшись и усаживаясь на подиум. Немного подавшись назад, устраивается меж ног смуглянки, опираясь на вытянутую назад ладонь. Взгляд опаляет кожу, представший во всей своей откровенности вид. Свободной рукой перехватив флоггер рукояткой вверх, ведёт неторопливо уже высохшим набалдашником меж половых губ, слегка надавливает, прижимая у клитора, который через секунду накрывают бледные губы, сминая и принимаясь посасывать. Терпковатый привкус чужого тела в первые секунды почти оглушил, скатываясь к низу живота тягучим ощущением неудовлетворённости. Она внимательно следила за тем, чтобы её пленница смотрела только вперёд, и при малейшей, даже невольной попытке дёрнуть головой, пускала в ход зубы. Небольшой шарик вошёл в тело без труда, не вызывая чувства наполненности, но подразнивая очевидным ощущением инородного предмета внутри. Удобно отклонив голову назад, не оставляя своего основного занятия, Кира слегка повела плечом, откидывая волосы на спину. D**** Потому что она сама захочет… Да, определённо, эта девушка сейчас без всяких препятствий читала всё то, что было сокрыто на дне тёмной души. Она вернётся сюда, возможно, ещё не раз, возможно, против воли разума, но сделает это. Чужая уверенность была оправдана. Если б только она могла сопротивляться, но нет, собственные желания не допустили бы подобной вольности. Чужие прикосновения скользят по бедру там, где совсем недавно прошлась плеть, словно бы очерчивая алый цветок на смуглой коже — рукотворный оттиск, новый штрих на холсте. Интересно, что она сама ощущает от подобных прикосновений к делу рук своих? Занятная мысль… Но очередной удар не дает её закончить, обдумать до конца, рождая в теле гудящий стон — кожаные концы плети угодили аккурат по ничем не прикрытому лону, оставляя после себя жжение, заставляющее невольно ёрзать, тщетно пытаясь избавиться от жгущих ощущений. Проклятье… — Я… Да, я поняла, — желание возразить умерло столь же быстро, сколь и появилось. Приятная в своей крепкости хватка на шее не позволила опустить голову, уже в который раз заставляя поднять взгляд — на зеркальную поверхность, описывающую в своём мире всё происходящее. Но словно со стороны — придавая оттого лишь ещё большую яркость, путая сознание. Отражение не показывает всех действий фигуры за спиной, большинство из них так и остаются тайной, но только не горячие касания, скользящие по коже вниз, обжигающие сильным сжатием сосок, заставляющие судорожно выдохнуть, опадая назад, на крест, в чьих крепких объятиях держалась. Тело совершенно беззащитно, остаётся разве что тщетно кусать губы да стараться хотя бы не забыть о дыхании, то и дело напоминающем болью в лёгких — пора сделать новый глоток воздуха. Она нацелилась ниже: ощущение скользящего флоггера говорят об этом, прикосновения слишком ярки, как и отблески влаги, выдают желания беззастенчиво, открыто. Ах, предательское возбуждение, что бурлит в крови, оно совершено не оставляет простора для игр в святую невинность. И… Это было только начало, ведь рукоять сменили обманчиво-ласковые губы, пробуждающие в теле восторг в разы больший, до слабости в коленях, заставляющий на секунды повиснуть в объятиях кожаных ремней, несдержанно выдыхая и дрожа. Но нет, оргазм не настолько близко, чужим губам и языку ещё есть, где развернуться, и, Дана чувствует, своего они не упускают… Вот теперь запрет смотреть вниз действительно стал пыткой, ведь вид в зеркале не способен удовлетворить потребность заглянуть в глаза. Больно. Чужие зубы на чувствительной плоти — лишь от попытки опустить подбородок немногим ниже. Проклятье… Тысячу раз проклятье! Чувство внутри постороннего, распирающего горячее нутро. Нет, определённо, эта девушка собралась свести её с ума. Т*** Наслаждаясь стонами, доходящими порой до вскрика, с завороженностью художника, изучающего собственные вершины мастерства, Кира наблюдала за вздрагивающим в экстазе телом своей восхитительной пассии. Накатывало возбуждение, от коего голова кружилась и дрожали губы, жадные до чужой кожи. Смуглянка была для неё сейчас открытой книгой, которую можно было читать без труда, в которую можно вписывать особенным пером всё новые и новые подробности локального разврата, вписывать с тем вдохновенным восторгом, что сметает на своём пути любые сомнения и недовольства. Нутром ловила каждый судорожный вдох после очередного касания, слишком проникающего, чтобы его игнорировать. Удержав бёдра девушки, дёрнувшейся поначалу, Кира лишь негромко усмехнулась, удобнее пристраиваясь. Полная беззащитность, почти потерянный самоконтроль и то вожделение, что невозможно не заметить во взгляде — от всего этого перехватывало дыхание, сохли губы. Но ведь кто-то же должен здесь оставаться в сознании? — Смотри на себя. Смотри внимательно… — шёпот обжигает и без того чувствительную кожу где-то чуть ниже лобка. Ей не нужно отслеживать собственные действия, чтобы выполнять их, гораздо заманчивее наблюдать за той, что скована — крестом и запретами — кусающая губы и по-особенному прекрасная сейчас, в этом желании поддаться, от которого зашкаливает пульс. У обеих. Ответ на немой вопрос о том, каково видеть себя в состоянии практически пика эмоций, так красноречив… Эмоций греховных, пульсирующих по венам неудержимой болью со сладким послевкусием от единого нарушения — в качестве «наказания». Не столько видит, сколько ощущает, как почти безвольно повисает тело на фиксирующих ремнях, подчёркивая молчаливое согласие делать с собой всё, что взбредёт в черноволосую голову. Вот только под покорностью этой оставалась прямая отдача на каждое, даже мимолётное, движение, отчего просто сносило крышу. И она не скрывала этого в нетерпеливых, мягких, но расчётливых своих пытках. Губы продолжают терзать набухший клитор, изредка спускаясь ниже — туда, где толкается в тело рифлёная рукоять. Без особого ритма, повинуясь импульсам дрожи, прислушивалась к ним, намеренно оттягивая финал: то отпускала, лишь прижигая снизу взглядом, неровно выдыхая, то доводя почти до края, но не позволяя упасть, с довольной, возбуждённой усмешкой впитывая в себя раскалённые чувства... Остановив руку, надавив круглым концом на заднюю стенку влагалища, спустилась ниже, прикрывая глаза и без особого труда проталкивая кончик языка внутрь лона, дразняще лаская мягкую плоть, влажную сейчас от естественной смазки настолько, что не требовалось ничего дополнительно. Описывая полукруг у самого входа, вылизывая, изредка имитируя фрикцию рукояткой, она специально старалась медлить, позволяя наиболее полно прочувствовать каждое прикосновение. Рука, на которую опиралась Кира сзади, начала неприятно ныть, затекая. Это стало мини-сигналом к продолжению. А точнее, к окончанию небольшого представления для двоих. Подавшись назад вновь, уже без передышки и жалости втягивает губами клитор, лаская, не отпуская ни на мгновение, размашисто вталкивая рукоять, то вытягивая из тела почти полностью, то вгоняя… В воспалённый возбуждением разум забрела мысль, что можно кончить лишь только от проведения этой сомнительной экзекуции и осознания собственной причастности к ней. Надолго фраза в голове не задержалась. Немного погодя раскалившееся добела пространство комнаты разрезал крик…

***

Долго, ещё бесконечно долго, пока за плотно задёрнутыми шторами не забрезжил рассвет, продолжалась игра. Пытка, горячие подробности которой отчётливо запомнят лишь молчаливые стены дома утешения и соблазна, а ощущения унесут с собой в иную реальность две уставшие фигуры, нетвёрдо стоящие на ногах. Никаких имён. Никаких историй. Только сытые улыбки на покрасневших губах. До следующей встречи.