Летнее время

У судьбы было странное чувство юмора. Испытания и лишения, предательство, насилие, Дэйенерис прошла через все это, пусть и не всегда с гордо поднятой головой. Но она это сделала. Ей было чем гордиться, и она гордилась. Она прекрасно осознавала собственную исключительность — где еще найдется другая Неопалимая? Другая женщина, вернувшая в этот мир драконов? Кто еще обладает законным правом на трон. И этот трон — по праву крови и по праву войны — будет принадлежать ей. И каждый раз, когда она слышала собственные титулы, она мысленно повторяла их за голосом Миссандеи. Кхалиси Великого Травяного Моря. Мать драконов. Защитница государства. Повторяла, потому что у магии в ее крови была своя, непомерная цена, и забывать об этом она не имела права. Кхалиси, потому что вдова. Потому что собственными руками прервала жизнь мужа. Мать дракона — но не человеческого сына. Больше никогда сына, никогда дочери. Не будет ребенка, которого она сможет нежно прижать к груди. Некому петь перед сном. Некому заплетать косы. Некому подарить первый меч. Защитница — просто потому, что больше некому. Ни братьев, ни матери, ни отца. Одна. Разумеется, она не хотела бы расти в тени живого, дышащего и уничтожающего все, до чего дотрагивался, Эйриса. Хватало и тени мертвого. Конечно, она не смогла бы жить без своих ужасающих, восхитительных сыновей — но одни только попытки представить, какой была бы ее жизнь, не взойди она на погребальный костер Дрого, разбивали ее сердце. Быть может, осознание собственной исключительности сделало ее немного высокомерной, а с другой стороны — разве она не заслужила право на легкое высокомерие? Разве ее достижения не заслуживают внимания? Кровь, и пот, и слезы, пролитые, пока она пыталась выжить и приспособиться — и выжила. Приспособилась. Восторжествовала. Она, черт побери, заслуживает уважения. Имевший наглость явиться на Драконий Камень северянин явно считал иначе. «Армия мертвых реальна. Вы будете править кладбищем, если мы не победим Короля Ночи.» Даже — даже если он не был сумасшедшим — здесь Дэйенерис слегка терялась — то… Как? Откуда? Да, магия еще не покинула этот мир — тому была доказательством она сама — но если они существуют, откуда могли взяться настолько ужасающие создания? Да, она не выросла на историях о Белых Ходоках и Долгой Ночи, но Тирион, будучи самим собой, немедленно просветил ее обо всем, что она не знала и прежде не считала нужным знать. Детские сказки. Если северянам рассказывают такие сказки на ночь, то ничего удивительного, что они такие мрачные. Верить не хотелось. Конечно, для правителя умение признавать ошибки — иной раз жизненно важное умение, но ведь… Не то, чтобы она совершила ошибку, ведь так? Оставлять Серсею за спиной нельзя, ударит при первой же возможности. Мертвые за Стеной и не могут ее перейти, а вот супруга Узурпатора — совсем рядом. Нет, никакой ошибки нет. Сначала избавиться от Серсеи. Затем — от Короля Ночи. Если он существует. И если Джон Сноу преклонит колени. Одной из причин, по которым этот… Возмутитель спокойствия, этот мятежник, так раздражал ее, был он сам. Она ведь ждала заросшего толстопузого великана — ведь Неда Старка она никогда не видела, и ей казалось, что лучшие друзья должны быть похожи, так почему бы его сыну, этому возомнившему себя королем северянину не быть версией Роберта Баратеона с северным акцентом? Роберта Дэйенерис тоже, конечно, никогда лично не видела, но питаемое к нему отвращение распространялось и на друзей Узурпатора. Тирион сказал, что знал Джона Сноу, и что тот ему нравился. Ее Десница, без сомнений, был человеком проницательным и умным, но время показало, что и он мог совершать ошибки. Дэйенерис в какой-то степени надеялась, что Тирион ошибается. Что Джон Сноу — мрачный, невысокий, несший какую-то чушь — вблизи окажется очередным чванливым, скучным мужланом — и разобраться с ним будет легко. Будет легко убедить себя, что он такой же, как все. Будет легко перестать мучиться любопытством на его счет, гадать, насколько правдивы его речи, перебирать, что могут означать слова сира Давоса, который говорил о своем короле с таким жаром — она знала этот тон. Она слышала его в отношении себя. Вера. «Они выбрали его своим лидером, потому что верят в него» Вера в нее, Дэйенерис, привела дотракийцев через соленое море в Вестерос, и вера была так же опасна, как сто тысяч крикунов. Она не имела права недооценивать Джона Сноу. Все же, она отдала ему драконье стекло. Она предоставила ему рабочую силу, она одолжила ему несколько кораблей, рассчитывая, что это хоть немного, но изменит отношения между ними. Меньше споров, больше движения к консенсусу. Вместо этого она перестала его видеть. Когда она спрашивала, где он, ответа было всего два: либо «Лорд Сноу уже ушел в пещеры помогать с добычей», либо «Лорд Сноу еще не вернулся из пещер». Однажды, после очередного ужина, на котором его не оказалось, она, не выдержав, поинтересовалась у сразу спавшей с лица служанки: — А лорд Сноу вообще спит или ест? Служанка, которая ни в чем не была виновата, начала заикаться, до того раздраженным был тон королевы. — П-прямо в штольне, Ваша Св-ветлость. — Спит? Или ест? — Спит в своих пок-коях, а ест в штольне, вместе с остальными. Мгновение Дэйенерис раздумывала, не послать ли ему записку, а потом вспомнила, к чему привело последнее отправленное ею письмо Королю Севера — гнев на Тириона все еще кипел, старательно прикрытый слоями повседневных забот, планированием военных действий и мантрой «не сегодня» — глубоко вдохнула и улыбнулась, укрощая драконье пламя внутри и надеясь, что бедняжка перестанет дрожать: — Спасибо, ты свободна. Позови, пожалуйста, Миссандею. После не совсем необходимого переодевания и недолгой прогулки к пещерам в компании ее наперсницы и нескольких кровников, Дэйенерис невольно подвергла свое терпение еще одному испытанию, потому что неуловимый Джон Сноу в очередной раз ускользнул у нее из-под носа. — Вот как, — пробормотала она, чувствуя, как от унижения и собственной глупости загораются щеки. О чем она думала? Она должна была отправить слугу. Или стоически сопротивляться собственному любопытству. Или приказать привести его. Хотя понятно, о чем она думала — о том, каким было его лицо в темноте пещеры, как тени танцевали по его коже, неуловимо меняя черты, как ей хотелось, чтобы он не просто переступил с ноги на ногу, а шагнул к ней — не просто метафорически пошел на встречу, а доказал, что и он чувствует это притяжение, заставившее ее храбро сократить расстояние между ними. Сейчас она не чувствовала себя храброй — только глупой. — Он ушел в деревню? — тихо спросила она. Ест в штольне, спит в замке, приходя заполночь и уходя еще до рассвета. Куда еще он мог отправиться? Он работает без мгновения покоя, ему наверняка нужно сбросить напряжение. Мысль оставила во рту Дэйенерис горький привкус. — Э, нет, он в богорощу пошел, помолиться, наверно, — горняк — один из тех, кто приехал вместе с Джоном, ухмыльнулся крепкими желтыми зубами, проявляя небывалую проницательность: — Его Светлость шлюх не жалует. У него только одна баба на уме. Война. Ей стоило вернуться в замок. Наверно, это было бы самым разумным и логичным выходом, но мысль о том, что Джон не проводил свое время в объятиях продажных женщин совершенно иррационально привела ее почти в восторг. Шлюхи или молитвы, он был свободен делать то, что пожелает, и хотя драконы не поклонялись никаким богам, Дейенерис внезапно и ярко пожалела, что ничего не знает о Старых Богах Леса. И о том, где на Драконьем Камне находится богороща. — Спасибо, — пробормотала она, автоматически беря Миссандею под руку и предпочитая не замечать понимающий взгляд золотистых глаз ее советницы и подруги. Я не знаю, что знаешь ты, но я не знаю ничего. Я не хочу верить его словам, но хочу поверить ему. Он стоит между мной и моим Севером, и я злюсь, я в растерянности, я чувствую себя беспомощной и ненавижу это. Что за человек этот Джон Сноу? Меня терзает, то, что я не могу ответить на этот вопрос. Не могу подойти ближе. Не могу дотронуться. Я хочу говорить с ним, пусть даже спорить, а он избегает меня, словно чумную. Я все придумала? На лестнице, я не могла перестать смотреть ему вслед. Когда мы выходили из пещеры, мы шли рука к руке, бок к боку, и я не чувствовала себя одинокой. В тот момент мы были равны, а я не встречала никого, кто был бы равен мне. Те, кто стояли надо мной, и те, кто ниже меня, я встречала их в великом множестве… Он хорош собой. Даже эта вечная меланхолия и печальные глаза заставляют меня гадать, каким он будет, если… Но он не первый красивый мужчина, встреченный мною. И не последний. Я отказываюсь считать себя одной из тех женщин, которые забывают себя из-за красавца. Даарио красив. Высокий, и сильный, и преданный. Неплох в постели. Любит меня. Но я ничего не почувствовала, даже навсегда прощаясь с ним. Я думала, что мое сердце умерло. Джон Сноу не мог его воскресить. Он не стоит меня. Он не может. Никто не может. Никто не осмелится полюбить дракона. Да и о любви речи не идет. — Я никогда не видела эти странные деревья, — с легкой улыбкой сказала Миссандея. — В книгах написано, что они живут сотни, может быть, даже тысячи лет и не гниют. Дэйенерис согласно промычала. — «С белоснежной корой и кроваво-красными листьями», — процитировала она. — Довольно поэтично. — Не дождавшись ответа, Миссандея осторожно поинтересовалась. — Не хотите увидеть? Деревья, я имею в виду. Королева собралась с силами и, приложив довольно значительные усилия, делано-равнодушно похлопала подругу по руке. — В этих деревьях нет ничего особенного. Но если хочешь, мы можем прогуляться по богороще Красного Замка, когда с Серсеей будет покончено. — Разумеется, — согласилась Миссандея, хотя было заметно, что ее тон приобрел печальные нотки. — Прекрасная идея, Ваша Светлость. — Я устала, — заявила Дэйенерис, ни капли не покривив душой. — Вернемся и ляжем сегодня пораньше. — Хорошо… Однако, вопреки ее желаниям и намерениям, сон не шел. Вино не помогло, и в час волка королева обнаружила себя стоящей на балконе, а не мирно спящей в постели, в отличии от остальных обитателей Драконьего Камня. Она куталась в плащ и смотрела на звезды, слушая шелест волн, от которого, казалось бы, она должна была ощутить умиротворение, вместо этого злясь на саму себя за такую путаницу в чувствах. Звезды в вышине заметно мигнули. Дэйенерис нахмурилась, и, щурясь, попыталась разглядеть, что это было, прежде чем с облегчением рассмеялась. Ну конечно. — Tresy hen ñuhon, rōvēgrie se kostōba… — пробормотала она, мысленно обращаясь к старшему сыну и ощутила, как темное облако его разума сонно качнулось. Дрогон крепко спал, и Дэйенерис обратилась к связывающим ее с Визерионом и Рэйегалем нитям, увы, куда более тонким на фоне той, что связывала ее с их старшим братом. Визерион тоже спал, но сознание Рэйегаля горело ярко, ему было… Любопытно? Он нашел нечто, что привлекло его внимание и собирался разглядеть поближе. После мгновения колебания Рэйегаль позволил Дэйенерис ощутить то, что ощущал сам — упругий ветер, отпустивший его из своих объятий, мокрый песок, который принял его тяжелое тело, шелест, с которым его чешуйчатый хвост скользил по берегу. Рядом с ним было нечто живое. Дэйенерис не могла увидеть, что это было, но ей было достаточно того, что транслировал Рэйегаль: оно было живым и теплым, с тонкой розовой кожицей, как у Матери… «Merbugon?», встревожившись, тут же спросила Дэйенерис, получив в ответ счастливый вкус сочного, влажного от крови мяса и полного желудка. Нет, Рэйегаль не был голоден, это существо, такое маленькое и хрупкое, очень его интересовало, но не в гастрономическом смысле. Оно что-то делало. Что-то, что Рэйегаль не понимал. Моргнув и вырвавшись из лабиринта драконьего разума, Дэйенерис с балкона вернулась в комнату, сунула ноги в сапоги и, вскоре, шипя от холода — под плащом на ней была лишь ночная рубашка — быстрым шагом шла по ночному берегу туда, где чувствовалась громада драконьего тела. Его тепло манило ее, словно магнитом, и чем ближе она подходила, тем отчетливее понимала, что слышит слишком громкий для шума волн плеск. Рэйегаль лежал, положив голову на землю, и пристально смотрел на море. Оглянувшись, она увидела в воде нечто светлое. Человека. — Он что, сошел с ума? — пробормотала она, бросаясь к кромке воды и спотыкаясь. Ее колени больно ударились о нечто металлическое, проклиная не вовремя скрывшуюся луну, она ощупала предмет и с удивлением поняла, что это был нагрудник с выгравированными на нем пастями, быстро осознав, кем был потенциальный утопленник. — Джон! — выкрикнула она в гневе. — Что ты делаешь?! — Отвернитесь, пожалуйста. Я бы хотел одеться. — Вода ледяная! — Можно я заберу одежду? — на удивление равнодушно ответили ей откуда-то сбоку, когда плеск стих. — Вы на нее встали. — Что? Скрипнув зубами, королева отошла и отвернулась, прислушиваясь к щелканью пряжек и шелесту ткани. — Почему вы все еще не спите? — холодным тоном поинтересовалась она, вспомнив о правилах приличия и вернувшись к обезличенному «вы». — Почему не спите вы? «Наглец!» — Зачем вы полезли в воду? — Мне было жарко. Она невольно повернула к нему голову: — Жарко? — В штольне жарко, Ваша Светлость. Я решил охладиться, — хладнокровно ответил король Севера, ловко и быстро засшнуровывая штаны. Белая, почти светящаяся в темноте, рубаха облепила его мокрые плечи — широкие плечи… Забудь об этом! — он смотрел вниз, видимо, выискивая сапоги. Затем он поднял взгляд, собираясь что-то ответить, но тут из-за тучи вышла луна, и он заметил Рэйегаля. Его рот так и остался открытым. Ей стало смешно. — Видите ли, мне, как и Рэйегалю, стало любопытно, что за безумец решил свести счеты с жизнью. Король Севера посмотрел на нее с укоризной. Ветер, подувший от воды, нельзя было назвать теплым, и Дэйенерис не задрожала только потому, что спиной прижималась к обжигающей чешуе Рэйегаля. Как Джон Сноу, укрытый от холода только полувлажной рубашкой, не начал стучать зубами, осталась для нее загадкой. — Мы, северяне, плохо переносим жару. — Он махнул рукой на скалы. — Может быть, там, внизу, лава подходит слишком близко к поверхности. Мне показалось, что еще немного, и моя кровь вскипит. Я решил искупаться. — Посреди ночи, в темноте, и… — Дэйенерис скептически на него взглянула. — Что вы вообще делали в штольне так поздно? Ей показалось, что его щеки слегка порозовели. — Мне не спалось, и я решил, что лучше заняться полезным делом. — Что, вы решили работать не только днями, но и ночами? — поинтересовалась она, затем прикусила внутреннюю часть щеки, наблюдая, как он затягивает пряжки гамбезона, одновременно теряя всю открытость, словно внешний доспех помог воздвигнуть ему внутренние стены. — У меня нет времени на отдых, Ваша Светлость. Король Ночи не будет ждать. Дэйенерис поморщилась. — Ты думаешь, — из одного только чувства противоречия Дэйенерис вернулась к неформальному обращению, — что твои боги помогут его остановить? А сам пропускаешь встречи… — Ужины и обеды, — резко ответил он, — а не военные советы. У меня мало времени. Мне нужна сосредоточенность, поэтому да, я ненадолго отправился в богорощу. Да, я молюсь. Потому что мне нужна вся помощь, которую я только могу добыть. — Кроме той, ради которой нужно преклонить колено. На его лице был написан такой гнев, что Дэйенерис сглотнула, но тут же вернула себе самообладание, скорее почувствовав, чем услышав тихий рык Рэйегаля. — Я не могу! — рявкнул Джон. — Я не могу, и ты об этом знаешь, я же объяснил! — А я пообещала, что если… — Я не могу ждать, пока ты разберешься с Серсеей. Я не могу полагаться на обещания, — он заметил, что она открыла рот, собираясь запротестовать, и не дал ей вставить и слова. — Даже если я им верю. Моим людям нужно большее, чем слова. — Я отдала драконье стекло. — И я благодарен! Каждый осколок обсидиана увеличивает наши шансы на выживание, и если мы выживем, весь Север, весь Вестерос будет знать, что это случилось благодаря щедрости Дэйенерис Таргариен. — Но этого все равно мало. Джон прикрыл глаза, как будто ему было больно. — Да. Даже будь у тебя три сотни драконов, десять армий, и ты выступила вместе с нами — этого все равно было бы мало. Потому что… — Джон открыл глаза и пристально посмотрел на нее. — Потому что за Стеной таится ужас, неподвластный пониманию человека. Потому что Стена стояла восемь тысяч лет, и все это время он собирал армию. Я готовлюсь к худшему, потому что знаю, что за Стеной, и не имею ни малейшего понятия о том, что находится в Землях Вечной Зимы. — Его голос упал. — Я только не понимаю, почему именно сейчас. Рэйегаль шумно вздохнул, и они оба обернулись к нему. Дэйенерис замерла, чувствуя, как в кости просачивается холод. — Может ли… — она осеклась. Джон покачал головой: — Если бы дело было в драконах, Король Ночи начал бы наступление еще когда Таргариены только пришли в Вестерос. Если он их боится… У него было сто пятьдесят лет, пока драконы считались вымершими. Я не думаю, что дело в них. Дэйенерис автоматически погладила чешуйчатый бок Рэйегаля: — То, что сказала Мелисандра… — Я не верю в пророчества. — Может быть, это правильно. Мой брат верил в пророчества, даже слишком, и к чему это его привело… — Она затихла, осознав, с кем говорит и о ком. — Тебе нужно вернуться в замок. Ты заболеешь. Судя по его лицу, он прекрасно понимал ее неуклюжую попытку сменить тему, но позволил это: — Я привычен к такой погоде, — заметил он. — Ее даже прохладной не назовешь. Ты идешь? — спросил он уже на полпути к лестнице, заметив, что она не идет следом. — Догоню через несколько минут, — рассеянно ответила Дэйенерис. — В таком случае, доброй ночи. — Доброй. Он ушел, а королева осталась стоять, наблюдая за тем, как Рэйегаль мордой тянется к воде. Она закатила глаза. — Что, ты тоже решил поплавать, trēsy? Рэйегаль шумно фыркнул и зашипел, бросив в нее ощущением отвращения — вода была соленой и мерзкой, и ему хотелось распахнуть пасть и преподать ей урок, но он знал, что на место одной волны придет другая, такая же неприятная, и разумно предпочел отступить. Дэйенерис засмеялась. — Нам, драконам, холод не по душе, в отличии от… — она запнулась и невольно оглянулась. Может быть, древние Короли Севера тоже обладали собственной магией. Может быть, немного ее, совсем чуть-чуть досталось и Джону Сноу, и в его венах тоже вместо крови был лед. Может быть поэтому ее, Неопалимую, так тянуло к своему антиподу. В любом случае, эта идея была куда более логичной, чем ее внезапное увлечение хмурым северянином только потому, что он осмеливался с ней спорить. Глупости. Когда два дня спустя после невольного купания в ледяной полынье и долгого путешествия к Стене, промерзший, должно быть, тогда насквозь, и все же практически невредимый Джон Сноу проснулся от долгого сна и взял ее за руку, Дэйенерис Таргариен больше не думала о наличии у судьбы чувства юмора. Слишком уж она была поглощена скорбью и радостью — все потому, что тот, кого она любила, не вернулся. И потому, что тот, кого она полюбила, вновь открыл глаза.