Летнее время

В храме было темно. Вокруг ложа стояли жаровни, но она зажгла только одну, слабо освещавшую теперь темные кудри ее лежавшего на ложе мужа. Его лицо было мирным, словно он спал, и она простояла несколько минут, просто поглаживая его колючую щеку и висок — как обычно по утрам, когда она просыпалась раньше и лаской выманивала его из царства сна. Она знала, что сейчас он не проснется, но привычный жест дарил покой. Она была спокойна и сосредоточена — слез не было, не было времени для них, в конце концов, у нее было слишком много дел, а времени — только до рассвета. Она расплела собранные в высокую прическу волосы, расчесывая их пальцами и расправляя слабо вившиеся пряди, сосредоточенно и крепко перевязала их лентой и заплела в простую косу. Шпильки и заколки, с помощью которых она прежде укрощала волосы, она бросила в жаровню, а отрезанную острым кинжалом мужа косу — свернула в клубок, словно белую змею, и положила под его руку. Жалко не было — он любил ее волосы. Голове стало непривычно легко. Вслед за шпильками в огонь отправились и ее браслеты — все, кроме тех трех, что были его подарками. Она раздела его, кинжалом срезав пряжки и шнуровки, бросая на пол ненужные больше лоскуты ткани. Когда-то это было важно. Эта рубашка, которую она вышивала, сидя в саду и дожидаясь, когда он вернется домой. Он всегда возвращался. И даже сейчас. Его вернули домой на щите, но он вернулся. К ней. Она омыла его, бережно, от кончиков пальцев к ладоням, его плечи, ноги, его грудь, уткнувшись лицом в которую она так любила спать, и на которой сейчас зияли страшные, уже бескровные раны. Смахнула кудри со лба. Укрыла его полотном, подоткнув его, словно одеяло. Светлело. Сквозь высокие окна стало видно посеревшее небо. Когда солнце встанет, ей нужно будет распахнуть двери для носильщиков, те внесут связки дров и масло. Почерневшее каменное ложе обложат вязанками, тело ее мужа укроют цветами плакальщицы. Она своей рукой зажжет его погребальный костер и последней выйдет из храма. И из его высоких окон будет валить дым, унося душу ее мужа туда, где вечно танцуют драконьи духи. Она отступила от ложа на шаг и покачнулась — словно на мгновение земля ушла из-под ног, и, бросив на его лицо взгляд, подошла к дверям. Пальцы побелели, с такой силой она толкнула запор в пазы. Нет, она не выйдет из храма. Толчок повторился. — Реаннис? — неуверенно раздалось за дверью. — Зря ты не уехал вместе с Эйнаром, — пробормотала она, разворачиваясь и возвращаясь к ложу. — Зря остался. — Реаннис, не глупи! Открой дверь, плакальщицы уже здесь. Давай же, — голос ее дяди приобрел обычные покровительственные нотки. У него уже был план. Племянница была копией матери, взять ее в свою постель будет отнюдь не неприятно. Детей у нее с этим ее полукровкой не было, и что он ей там мог оставить, всю жизнь, как собака, из одной войны в другую, только отдай приказ. Брат уже больше десяти лет как продал все земли и сбежал, как трус, послушавшись бреда, который несла его дочь. Нет, Реаннис некуда идти. Пусть только откроет уже двери, он обо всем позаботится. — Реаннис! Что-то громко треснуло, словно огромное яйцо, и стены храма тяжело вздохнули. Торопясь, Реаннис сбросила сандалии и забралась на ложе, прижимаясь к холодному боку мужа и обнимая его руку. Ее взгляд невольно метнулся к окнам. Небо не порозовело — его заволокли алые тучи. Где-то вдалеке раздался первый крик. Хотелось зажмуриться, но вместо этого она распахнула глаза, словно пытаясь навечно запечатлеть его лицо, шрамы на щеках, на виске, полные губы, к которым она мимолетно прижалась, длинные ресницы — и представила, что он на мгновение открыл свои бездонные глаза, глядя на нее в ответ. Воздух стал горячим, словно лава. — Ты мой, и я твоя, — пробормотала она, дрожа. Крики на улице слились в один вой с драконьим плачем, и страшный, страшный грохот, словно колесо, несся все ближе и ближе. — В этой жизни, и в следующей, и в тысяче жизней за ней. Ложе покосилось, и она отчаянно вцепилась в его плечо, закинув ногу на бедра. — И пусть все боги мира будут свидетелями моей клятвы… — шептала она все быстрее — мелкая дрожь земли превратилась в идущую друг за другом волну за волной, и каждая была больше, шире, выше предыдущей, и следующий за ними звук — ужасающий в своей нечеловечности вопль гор сказал ей, что осталось совсем немного. Отмеренное смертным время подошло к концу, и Четырнадцать Огней были готовы принять жертву. Плачущие черным горным маслом скалы, и вскрывающиеся под ногами вены земли, и ее багровая кровь, без следа способная схоронить в себе плоть и кости тех несчастных, что коснулись ее… Дэйнис не единственной снились сны. Шесть лет Реаннис жила письмами. Затем они перестали приходить, но в ее снах Сона по-прежнему шел по земле своими ногами, вдыхал полной грудью воздух и по ночам поднимал глаза к небу в молчаливой молитве. Джелмор складывал свои могучие крылья, и с довольным вздохом обвивался вокруг своего хозяина, охраняя его, и она открывала глаза, спокойная и собранная, полная сил и готовая справиться с чем угодно. Джелмор пал — падает-падает-падает, зеленая чешуя запятнана темной кровью, когти беспомощно цепляются за воздух , но надежда еще жила. Еще семь лет она видела лицо ее мужа лишь во сне. Семь лет в осаде из женихов, сражения с голодом, воцарившимся за Третьими Вратами, где теперь был ее дом (Пятые Врата, где она провела свое детство, были не намного лучше, но иногда ей приходилось напоминать себе об этом). Бунты рабов. Все спасало тепло его рук, тяжесть тела, теплое дыхание — все, что она помнила и ждала в будущем. Вот только будущего не было. Сны, в которых она качала в своих руках темноглазого и темноволосого ребенка, оказались ложью. Яйцо, которое она вкладывала в колыбель. Крепкие руки, обхватывающие ее за талию и поднимающие в воздух, все, все это и тринадцать лет ожидания в бесконечной тоске и тревоге, все ради этого момента: умереть рядом с ним. Этого должно было быть достаточно. Маленькая милость, отправиться в небо вместе, не разжимая объятия и больше не боясь расставания. Зачем было показывать то, что никогда не придет? — Я клянусь, я еще возьму то, что принадлежит мне. Если надо, с пламенем и кровью, но все, что было обещано, вы мне отдадите. Крыша храма треснула, большой кусок камня с грохотом вонзился в пол совсем недалеко от их переплетенных ног. Реаннис всхлипнула. — Сона… По узорчатому полу пробежала широкая трещина, и на мгновение все звуки умерли. Передняя часть храма обрушилась, погребая под собой последнего центуриона Валирии и его, все еще сжимающую его в объятиях, жену.