Летнее время

272 Он рождается на два месяца раньше срока и не плачет, только громко сопит. Рэйле страшно спросить, жив ли ребенок. — Мальчик, — бормочет повитуха почему-то похоронным тоном. — Вот только, Ваша Светлость, он… Он… — Ну что?! — не выдерживает королева. Новорожденного принца кладут ей на грудь, и она с замиранием сердца смотрит в его темные, слишком серьезные глаза — фиолетовый в его радужке такого мрачного оттенка индиго, что она не может отделаться от мысли, что это предзнаменование. А затем она замечает на его макушке тоненькие, влажные волосы — темные волосы, которые не могут принадлежать чистокровному Таргариену. Выбранное ее мужем имя становится насмешкой. 274 Его маленький братик Джехейрис умирает. Он по-прежнему хорошенький, будто спит, но мама горько плачет, прижимая ко рту платок. Рэйегар приходит вечером в его детскую и вслух читает историю о короле-завоевателе, которого звали так же, как Эйгона. Рэйегар часто моргает. Эйгон забирается к нему на колени. У обоих мокрые щеки. 275 — А если Элия будет моей мамой, я больше не буду уродом? — всхлипывая, спрашивает трехлетний Эйгон. Его ухо все еще пульсирует, и затылок, там где Эйрис дернул его за волосы, все еще горит — Эйрис ненавидит его волосы. Темные, курчавые волосы, которые не могут принадлежать Таргариену. — Шлюха! Ты разбудила дракона! — вопил Эйрис, и жесткие шлепки повторялись вновь и вновь. — Я сожгу и тебя, и твоего ублюдка, и твоего рыцаря! Где он? Стража! Стража! Потом гвардейцы выносят из покоев Его Светлости обмякшую маму в порванном платье, за ними семенит мэйстер, и испуганный Эйгон бежит к старшему брату. — Т-тогда я буду нормальным? — спрашивает он, икая и прижимаясь лицом к рубашке Рэйегара. Потому что если Элия будет его мамой, это будет значить, что он не ублюдок. У Элии темные волосы. Если он будет сыном Элии, которую Эйрис зовет отродьем и собирается выдать за Рэйегара, никто не будет сомневаться, что Эйгон законный сын. У Рэйегара очень бледное, словно вытесанное из камня лицо. — Иди, поиграй, — говорит он, гладя Эйгона по голове, и куда-то уходит. 276 Визерис все время плачет. Кормилицы тоже плачут — каждый раз, когда Эйрис приходит в комнату Визериса и слышит, что он вновь рыдает, он приказывает отправить очередную девушку сначала на порку — и если бедняжка выживает после пятидесяти розог, то на костер. Эйрис уходит в покои мамы. Визерису приводят новую кормилицу. Все повторяется. Эйгону страшно. 281 Рэйегар, смеясь, говорит, что если Эйгон не хочет, то, конечно, он может не жениться на Рэйнис. Она ничего, только все время жует свои волосы и пускает слюни. Эйгону с высоты его возраста кажется, что она никогда не вырастет. Он-то давно занимается с мэйстером. Брат подарил ему настоящий меч, и сир Эртур говорит, что у Эйгона руки растут из правильного места. Вот только он все равно шмыгает носом как маленький, привставая на цыпочки и отчаянно махая обернувшемуся в седле Рэйегару — брат обещал, что скоро вернется. В конце концов, это всего лишь турнир. 285 В спальне сира Уиллема тяжело пахнет сладостью, от которой понемногу жжет глаза. Он больше не встает с постели, и прежде боявшиеся его слуги смотрят совсем по-другому, оценивающе, расчетливо. Эйгон сжимает зубы. Что-то не так. Все не так. 286 Эйгон не настолько глуп, чтобы поверить россказням Иллирио. Никто не пьет за их с Визерисом здоровье. Никто не ждет возвращения Таргариенов на трон. Узурпатор устраивает всех. Кроме Эйгона, который помнит мать, помнит Рэйегара и Элию. И когда он думает о них, что-то страшное происходит — его кровь вскипает и жжет, словно отравленное вино. Как же он ненавидит. Ненавидит эту бедность, все время приходится что-то выпрашивать и вымаливать, ненавидит голодное нытье Визериса — в желудке Эйгона так же пусто, как в карманах, все, что удается найти, выменять, украсть, все идет младшему брату. Они кочуют по Вольным городам, убегая от наемных убийц, и Эйгону так совестно, что он не может обеспечить брата, что он злится, что так беспомощен. Даже гостеприимство Иллирио не меняет этих чувств. Эйгон ненавидит Роберта. До слез. 287 Он помнит, как умерла мать. Пропитанную кровью постель, и её ледяные руки. Маленькое, слишком маленькое тело, как будто вылепленное из воска, которое она прижала к груди и качала, что-то напевая. — Дэйенерис, Дэйенерис… — Слишком рано, — сказал мэйстер. — Слишком. Мне жаль. И Визерис. — Если это девочка, — нетерпеливо пробормотал он, качаясь на носках, но не пытаясь пробраться внутрь, где оглушающе пахло смертью, — то она моя. У тебя есть Рэйнис. — Рэйнис умерла, — хрипло ответил тогда Эйгон. — Все равно. Моя, моя, моя! — Мое, мое, отдай, уебище! Дрого смеется. Он не понимает бранных слов, которым его осыпает Визерис, и не обращая на него внимания продолжает рассматривать отобранный у Визериса меч. Почему младший брат не попросил научить, а тренировался сам, в одиночку, остается для Эйгона загадкой. Кхал Бхарбо хмурит брови. Он тоже не понимает, что значат слова, но понимает интонацию. Тонкокостный, нервный мальчишка, слишком напоминающий истеричную женщину, осмеливается повышать голос на его сына, затем еще и на брата, который пытается его заткнуть. Оба, и сын, и его соперник-приятель — воины в своем праве. Бхарбо взял бы Эйго кровником, хоть тот и чужеземец, короток в росте и велеречиво отказывается от рабов, которых ему дарит Дрого. Гостеприимство толстого купца не продлится вечно, думает кхал. Хорошие воины нужны кхаласару. Эйго неустрашим и умен. А затем беловолосый кусок дерьма кричит что-то, от чего лицо Эйгона белеет, а глаза стекленеют, слишком блестя. — Ты не дракон! Подделка! Ублюдок! 288 Эйгон знает, что должен был остановить Визериса. Что если бы он справился с собой, ответил, защитился, дал ему пощечину, отреагировал хоть как-то, слово было бы позабыто. Но он, ошеломленный и растерянный, замер, словно испуганный заяц. И Визерис уверился, что это правда. Он больше не звал его братом, а если обращался вообще — то с повелительной интонацией, словно к слуге. Шепот склонившегося к уху Визериса Иллирио, который по-прежнему сладко величал его «принцем Эйгоном, Вашей Светлостью», прокатывался по спине отвратительной дрожью. Кхаласар отца Дрого ушел, и Эйгон вновь остался без партнера по спаррингу, с котором можно было бы выпустить пар. Они по-прежнему в положении немногим лучше попрошаек. Но Визерис наивно пребывает в заблуждении, что Мопатис бескорыстно желает вернуть им трон. Вернуть трон Визерису. Эйгон не хотел быть королем. Он с самого детства знал, что королем будет Рэйегар, а он, он всего лишь принц… Но чем дальше становилась трещина между ним и младшим братом, тем больше Эйгон понимал, что не допустит, чтобы с каждым днем все больше похожий на Эйриса Визерис добился власти. От этого становилось стыдно перед матерью. Она хотела бы, чтобы Эйгон позаботился о младшем брате, как Рэйегар заботился о нем самом. Рэйегар был единственным отцом, которого знал Эйгон. Но сейчас, когда он начал ловить слухи о том, как Визерис обращается с продажными женщинами, он наконец начал понимать каменное, похоронное выражение брата в те дни, когда Эйрис навещал спальню матери. Его наполняет горечь. 291 Она приснилась ему вновь. Эйгон не видел ее лица, лишь его нежный овал, мягкие губы, скользившие по его подбородку, руки, обнимавшие его, гладящие спину, колыбель раскрытых для него бедер, тепло дыхания. Вечно изменчивые тени прятали ее от него, и Эйгон только и мог, что зарываться носом в ее длинные, мягкие волосы и шептать нежные бессмыслицы. Эта женщина была его, и просыпаясь, он каждый раз ожидал, что она окажется рядом, и каждый раз разочаровывался. Каждое утро начиналось с разочарования, понемногу наносившего новые трещины на и без того побитое сердце. Кхал Бхарбо отправился в Ночные Земли, и из девяти всадников и трех ко, бившихся за то, чтобы вести кхаласар, живыми вышли лишь двое, и только Дрого сохранил свою косу. Эйгона это не слишком удивило. Ухмыляющийся юноша, которого он встретил пять лет назад, когда он и Визерис только прибыли в Пентос, превратился в мужчину, в чьих волосах звенели колокольчики, а густо подведенные углем глаза замечали все. — Хочу жениться, — своим низким голосом почти что гудит Дрого, — но на такой женщине, какую еще никто не видел. Эйгон фыркает: — Хочешь, обрядим Визериса в женское платье? Такой жены ты точно нигде не найдешь, готов поклясться головой моего жеребца, — говорит он, отпивая из кубка и кривясь. — Стройная, белокурая… Дрого хохочет: — Такую жену не грех и хлыстом попотчевать… И чего ты с ним цацкаешься? Улыбка Эйгона вянет. — Может и стоило… — бормочет он, глубоко вдыхая и качая головой. — Будь у меня сестра, я бы ее тебе отдал… — Эйгон ухмыляется. — Если бы верил, что из тебя выйдет хороший муж. Дрого стучит себя кулаком в грудь. — Будь у тебя умная и искусная сестра, я бы отдал за нее сотню скакунов и десять тысяч рабов! — Это не то, что я имел в виду, — замечает себе под нос Эйгон, впрочем, впечатленный. — Может, тебя все-таки устроит Визерис? — с надеждой интересуется он. — Эх, мне бы пригодилась армия хотя бы в тысячу воинов… Золотым Мечам, которых обещает Иллирио, он не верит. Дрого пожимает плечами, жестом приказывая рабыне вновь наполнить их кубки. В шатер вносят огромного, зажаренного целиком поросенка. — Ты сам воин, зачем воину какой-то стул? — Дело не в стуле, друг мой, — помрачнев, отвечает Эйгон. — Дело в моем долге. И я исполню его. Дрого уже подносит кубок к губам, как останавливается. — У тебя сестры нет, — говорит он медленно. — Но у меня есть племянница. Живет с матерью в Ваес Дотрак. Нога у нее кривая, но сама послушная и тихая. За нее я дам тебе восемьсот траллов. Если станешь моим ко. Вдоволь рабов и женщин, люди пойдут за тобой. — Дрого… — Через пять лет у тебя будет свой кхаласар в десять тысяч. Эйгон моргает и стряхивает с себя шок. Интересно, что на это сказала бы его дорнийская невеста… — Брат, ты оказываешь мне невероятную… — Он ищет подходящее слово. — Честь… — Нечего выплетать тут красивые слова, — фыркает Дрого, понимая, что это отказ. Только по напряженным плечами понятно, что ему это не по вкусу, он слегка щурится, но затем залпом допивает все, что осталось в кубке. — Ты погубишь себя, Эйгон, — говорит он серьезно, в кои-то веки называя его имя полностью вместо дотракийской кальки. — Все когда-нибудь сдохнем, — глупо отвечает он. Кхал долго смотрит на него своими густо зачерненными глазами. И молчит. 292 Визерис попытался его убить. Эйгон все еще не может осознать этого, слова, огромные и уродливые, не помещаются у него в голове, а при попытке произнести их вслух, горло сжимается от прилива фантомной желчи. Визерис хотел его убить. Ни пожар, ни смерть Дрого, даже возрождение драконов не производят на него такого сокрушающего эффекта. Он стоит, обнаженный, на пепелище, слышит визг новорожденных драконов, льнущих к его телу, видит лица дотракийцев, ошеломленные и полные непонимания, они опускаются на колени и бормочущими голосами зовут его кхалом пламени. В его ушах все еще звучат слова Визериса. Снотворное, оказавшееся в вине благодаря подкупленной служанке, несколько дотракийцев во главе с бывшим ко Бхарбо, готовым предъявить права на кхаласар после трагической смерти Дрого, молчаливое одобрение Иллирио — все должно было сложиться в один итог: принц Эйгон и кхал Дрого нажрались, как свиньи, и не заметили, как в шатре начался пожар. Печально. Но у Семи Королевств все же есть истинный наследник, а новым кхалом станет тот, кто сильнее. Вот только никто не подумал о том, что причиной визита Эйгона в кхаласар была рассказавшая ему интересную легенду старуха, которой он решил показать те самые драконьи яйца — мертвые, окаменевшие, горячие только в руках Эйгона. Никто уже не сможет рассказать, почему Визерис решил войти в уже задымленный шатер. Почему не подождал до утра, чтобы забрать яйца? Пламя бы им не навредило. Можно только догадываться, почему он решил перерезать горло Эйгона. Неужели настолько ненавидел? Или в его голове это считалось милосердием? Дрого держал под подушкой нож. Дезориентированный, ослабевший, внезапно проснувшийся и увидевший над собой силуэт врага Эйгон нащупал его и пустил в ход. Разбудить Дрого или выйти сил уже не хватило — едва встав на ноги, он рухнул, ударившись виском об открытый сундук, и все потемнело… И вот он стоит и смотрит на склонившиеся перед ним головы, из оставленных когтями новорожденных драконов царапин сочится кровь. Их маленькие, теплые тела жмутся к нему, и он мимолетно думает, что им холодно, их нужно укрыть… Визерис хотел его убить. Беззащитное создание на его плече нежно свистит, и Эйгон выдыхает и поднимает голову. «Я не хотел», говорит он мысленно, то ли Визерису, то ли матери, но на глазах все равно закипают слезы. «Я не хотел этого делать». — Ты не настоящий Таргариен, — прошептал он ему в ухо прямо перед тем, как занести нож, и Эйгон почему-то уверен, что именно эти слова и разбудили его. Может быть, это правда. Может быть, он действительно ублюдок. Может быть, его мать легла с другим мужчиной. Впервые мысль о том, что Эйрис может быть не его отцом, не носит оттенок горечи. Но не внезапно пронзившее его понимание, что он потерял брата. Брата, который хранил оружие под подушкой. 296 Его тайный визит в Дорн остается тайным только благодаря Дрогону — его крылья несут их сквозь ночь, и путь из Драконьего Камня до Солнечного Копья проносится, словно стрела перед глазами. У него есть дотракийцы, у него есть Золотые Мечи, есть Безупречные, у него есть три взрослых дракона, честно сказать, ему нет особой необходимости в союзе с Дорном, и он точно не хочет Арианну Мартелл. Нет, если верить портрету, она прекрасна, Эйгону кажется, что она похожа на Элию — в этом нет ничего удивительного, но теплые чувства, которые он питал к жене брата, никак не распространяются на ее племянницу. Разумеется, если он скажет Дорану, что прибыл, чтобы найти способ избавиться от невесты, это станет тяжелым оскорблением и совершенно ненужным осложнением, когда он завоюет трон. Поэтому, приземлившись и отослав Дрогона в пустыню подремать, Эйгон улыбается, расточает комплименты и едва не мироточит от радости. У женщины из его снов тоже темные волосы, кольцами рассыпающимися по обнаженным плечам. Но ее кожа светлее, розового оттенка вместо оливкового, и глаза другие — серые и задумчивые, хотя в них тоже иной раз мелькает лукавая искорка, от которых его так и тянет накрыть поцелуем ее улыбающийся рот. Вот только перед ним не она, а Арианна. И он целует протянутую руку, ведет приятную беседу, пьет вино и старательно притворяется, что внутри ничего не стынет, ведь среди следующих за ним и Арианной Песчаных Змеек такая женщина есть. Нет, еще не женщина, девочка. Она хихикает, переговариваясь с подругами, и звук, который он много раз слышал в их постели на этот раз не вызывает горячей волны возбуждения, только умиление. Вилла Сэнд, внебрачная дочь Эшары Дейн и Эддарда Старка, присоединившаяся к дочерям Оберина после смерти матери — у лица, которое он представлял тысячу раз, наконец, есть имя! — ей всего четырнадцать, и двадцатипятилетний Эйгон с облегчением выдыхает, потому что она реальна, и ему всего-то и нужно подождать несколько лет… И избавиться от Арианны. Он осторожно спрашивает, как она относится к слухам о его «ублюдочности» — за последние несколько лет он привык быть Vorsa Kazga, и пусть дотракийцам плевать на обычаи Вестероса, и «Черное Пламя» в их устах это лишь прозвище, не имеющее ничего общего с фамилиями бастардов Таргариенов, но ему нужен повод. Разумеется, она ему этого повода не дает — она дорнийка, они любят всех детей одинаково вне зависимости от обстоятельств их рождения. Эйгон скалится. — Рад, что вы разделяете мою… Симпатию. Я слышал, вашим сердцем тоже владеет человек, м-м… Далекий от таких банальностей. Арианна поднимает брови. Вряд ли она питает какие-то чувства к соблазненному ею Дэймону Сэнду, думает Эйгон, но почему бы не намекнуть? Впрочем, он почти сразу меняет тему. Он велеречиво вещает о своей надежде, что наследница Солнечного Копья не слишком огорчена тем, что придется покинуть дом и семью, и власть, которой она могла бы здесь обладать… К счастью, услышав эту последнюю часть, она на секунду не справляется со своим лицом, и он понимает, за что надо цеплять и куда давить. Королева должна быть добродетельной и смиренной, ласково говорит он, поглаживая ее руку — от жары у него влажные ладони, и ей наверняка не очень приятно, и вкупе с его томными взглядами и легким амбре перегара после недавнего срыва улыбки Арианны начинают потихоньку сползать. Разумеется, он ждет, что она, как и его дорогая матушка, посвятит свою жизнь наследникам, в крайнем случае, всегда есть приюты, которыми она может занять свободное время. Блошиное Дно нуждается в покровительнице. А… Какой Малый Совет? Нет-нет, он же не может позволить своей супруге мучиться от такой скуки, как управление государством. Он почти напрямую говорит ей, что собирается превратить ее в стельную корову и запереть в комнате для вышиваний, и красотка Арианна все больше дурнеет от гнева. Эйгон про себя ухмыляется и покидает Дорн с приятным чувством удовлетворенности внутри. Несколько недель спустя до него доходит печальная весть — его будущая супруга была сражена неизвестной, но крайне подозрительной болезнью, от которой ее выворачивает по утрам. Она часто — и на публике — оказывается без сознания, а в ее комнаты зачастил мэйстер. Доран взбешен — запирать дочь уже не имеет смысла, слухи уже пошли, и не важно, что на самом деле она не беременна, факт остается фактом, он не может предложить королю порченый товар, других дочерей у него нет, про бастардов Оберина лучше даже не заикаться. У Эйгона есть дотракийцы, есть Безупречные, есть целая армия наемников, есть драконы, есть теперь даже клятва верности Дорна — только вот невесты нет. Какая жалость. 298 Он помнит мальчика. Мальчика, по щекам которого текли злые слезы, которые он утирал рукавом, потом выпрямлялся, одергивал белый плащ и снова вставал к дверям спальни матери Эйгона на караул. Затем этот мальчик вырос и убил его отца. Джейме стоит спокойно, опустив плечи и глядя в спину Эйгону, у него очень бледное лицо, но он молчит. Молчит и Эйгон, изучающий взглядом подножие Железного Трона, то самое место, где пролилась кровь Эйриса Таргариена. — Ты поднял руку на короля, — наконец сухо говорит Эйгон, не поворачиваясь. — Ты знаешь, какое наказание ждет того, кто поднял руку на короля? Джейме молчит. — Он лишается этой руки, — любезно подсказывает ему Эйгон. Руки Джейме скованы цепью, за ним зорко наблюдают Безупречные — новая Королевская Гвардия, король продолжает стоять спиной. — Но я дам тебе выбор. Джейме вздрагивает. Он уже слышал эту фразу. Для Серсеи и Мирцеллы выбор между смертью и Молчаливыми Сестрами, для Джоффри и Томмена — между смертью и Ночным Дозором. — Твоя рука… Но Джейме не просто поднял руку, он убил короля, своего сюзерена и повелителя, и он не понимает выбор слов Эйгона. Цареубийцу может ждать только одно наказание. Его должно ждать только одно наказание. — Или изгнание. Но Джейме просто не знает, что Эйгон помнит того мальчика. 300 Все полетело нахер, когда умер Джон Аррен. Роберт точно это знает. Именно тогда на его голову обрушилась череда неудач. Это после смерти Джона объявился этот проклятый Блэкфайр, его проклятые дикари и проклятые кастраты! Два года он просидел в подземельях Красного Замка, целых два года, не зная, что происходит наверху. Что случилось с его женой, его братьями, его детьми? Жив ли Нед, или этот ублюдок скормил его драконам? Помнит ли кто-то о его, Роберта, существовании, кроме этого немого урода, который каждый день приносит ему воду и жидкую похлебку, от которой Роберта уже тошнит? Он похудел, кожа обвисла и свисает уродливыми складками, в длинных волосах завелись вши, кости ноют и стонут, но он жив. В единственное крошечное зарешеченное окошко по утрам попадает единственный луч солнца, лишь поэтому он еще не ослеп в темноте. Городской шум не дает сходить с ума от перестука капель. Нет, Роберт еще жив и не собирается сдаваться. Он еще может выбраться. Он еще может отомстить. Этим утром его будят колокола и веселые крики, прославляющие Его Светлость короля Семи Королевства Эйгона, Шестого его имени, и Роберт знает, что вечером к нему придет гость. И когда темнеет — но песни и музыка так и не смолкают — в подземельях раздаются шаги. Но это не Таргариен. Это Нед. И на мгновение Роберт счастлив, пока не замечает, что его друг пусть и скромно (ничего нового), но прилично одет, умыт и побрит, и здоров, и не похож на человека, побывавшего в заключении хотя бы день. — Здравствуй, Роберт. Он кивает. У него нет слов. — Нед! Что…? Как? — бормочет он и вновь умолкает. Там, на груди его друга, по-прежнему сияет брошь Десницы, но не та, которой его одарил Роберт, и он понимает, что… Он понимает. — Ты предал меня, — рычит он, но Эддард Старк остается равнодушным. Его лицо, его глаза холоднее льда, и он медленно вытаскивает на свет связку из нескольких, слишком знакомых Роберту, писем, которые он каждый день обещал себе уничтожить и все никак не мог этого сделать. — Я ли? Может быть, Лианна? Роберт затыкается и чувствует, как похолодела кровь. — Лианна, которая не желала становиться твоей женой, честно тебе в этом призналась и умоляла отменить помолвку? — ровно говорит Нед, на его щеках расцветают чахоточные пятна, и желудок Роберта сжимается. «Прости меня, Роберт, но я не могу противиться зову сердца. Я знаю, ты поймешь меня однажды, когда полюбишь по-настоящему. Сейчас ты влюблен лишь в иллюзию. Идеальной Лианны не существует. Я не могу быть с тобой. И не буду, потому что не хочу однажды возненавидеть тебя.» Четыре письма, слова которых он знает наизусть. Были и еще несколько, от Рэйегара, но те он жег сразу же, как получил. Они долго смотрят в глаза друг другу, и Роберт хочет объяснить, рассказать… Лианна должна была быть его, и Рэйегар украл ее! Его невесту! Его женщину. И она позволила. Но взгляд Эддарда Старка режет, словно Лед, и когда он уходит, Роберт наконец чувствует, что во рту у него язык, а не бесполезный обрубок, и отпускает длинную ленту ругательств и проклятий. Он топает ногами и сбивает руки о стены, пока не слышит из темноты смешок. — Не знаю, как тебе, а мне кажется, он не тянет на труса. Немного запутался, скорее. Но точно уж не мужеложец, иначе откуда столько детей…? — Ты! — Я. Добрый вечер, кузен, — приветствует он радостно и выходит на свет. Роберту хочется увидеть в нем Эйриса, хотя внезапно он кажется похожим именно на Неда, но это вызывает отвращение, может быть, еще большее, чем если бы он выглядел, как типичный Таргариен. Его темные глаза блестят, и Роберт узнает в них легкий пьяный туман, и тут же начинает строить планы. Подманить его поближе, схватить за горло и держать, пока не придет его тюремщик… Или просто сломать его проклятую шею… В его короне так же пьяно сверкают рубины, и Роберт уже представляет, как топчет их, как они разлетаются в стороны, так же, как кровь и рубины с груди Рэйегара… Эйгон смеется, но не дает себе сделать это от души, потому что знает, что иначе расплачется. Ему снился этот момент. Он так долго его ждал. Он годами думал, что сделает с Узурпатором, когда тот попадется в его руки, мысль о том, что убийца брата совсем близко, точила его месяцами с тех пор, как он взял Королевскую Гавань. Почему его это так терзало? Он казнил Тайвина Ланнистера и не почувствовал ничего, кроме мрачного удовлетворения, отосланная в Дорн голова Горы вызвала только отвращение. Внутри у него кипит жуткая смесь из гнева и боли, и ему бы выговориться, заставить Роберта понять, что он сделал с жизнью Эйгона, но… Но он больше ничего не говорит, в последний раз оглядывая Роберта, и, как и Нед, отступает назад. Вслед ему доносятся крики, но он их уже не слушает. Роберт не стоит даже того, чтобы смотреть на него. Зверям место в клетке. 301 Присутствие Виллы — так близко, можно коснуться рукой, так далеко, потому что нельзя — порождает на сердце Эйгона какую-то тяжесть, но ему кажется, что стоит ей прижаться к его груди, как этот вес испарится. Но он пока не может ее обнять. Зато может смотреть. Север приглушил золотистый тон ее кожи, она стала заплетать волосы по-другому, и, быть может, ему кажется, но она чуть горбится. Он тревожится, что ее визит в дом отца прошел неудачно, но он не знает, как спросить. Красноречие никогда не было его сильной стороной, но ведь он не может просто стоять и молчать? — Я назвал их в честь моих братьев. Рэйегаль и Дрогон, — говорит он, кивая на танцующих в воздухе драконов, и Вилла резко оборачивается. Ветер треплет ее волосы, и Эйгон глубоко вдыхает. Он не знает, зачем она прибыла на Драконий Камень, и честно говоря, ему плевать на причину. Он просто рад ее видеть. — Ваша Светлость, — очнувшись, слегка кланяется она, хмурится и снова оглядывается в небо. — Они прекрасны. — Хочешь полетать? — спрашивает он, не подумав, и Вилла расплывается в улыбке, затем мрачнеет и сглатывает. — Ваша Светлость… Он шагает вперед, словно его тянет на невидимой нити, и Эйгону приходится сражаться с желанием поднять ее подбородок, чтобы она перестала отводить взгляд. Погладить щеку, скользнуть пальцами по затылку… Когда она все-таки смотрит ему в глаза, он поражен царящей в них надежде и тревоге. — Я прибыла с посланием, — говорит она, кусая губы. — От юного лорда Старка? — Ты встретилась с братом? — молча спрашивает он. — Ты счастлива? Он принял тебя? — От Лорда-Командующего Ночного Дозора, — отвечает она, и Эйгон приходит в недоумение. Когда Джейме отверг оба предложенных ему варианта, попросив о возможности служить в Дозоре вместе с сыновьями, Эйгон согласился. Отчего нет? Они даже встречались несколько раз, когда он навещал Стену и своего дядю Эймона. Если новоявленному Лорду-Командующему и понадобилось что-то, почему он не сказал об этом в прошлый визит? Или если написал, то почему не напрямую? Но когда она продолжает говорить, все это перестает быть важным. Эйгона пробивает дрожь. Пророчества, которыми был так одержим Рэйегар, вместо выдумки оказываются страшными обещаниями. Вилла бормочет, что Его Светлости совсем нет причин ей — им верить, но вот, она привезла письма, и книги из библиотеки Черного Замка и Винтерфелла, и там была не только она, и Лорд-Командующий… И у него нет причин ей доверять — вот только это она, к тому же, невозможно забыть слова его брата и его уверенность, и мэйстер Эймон, такой встревоженный в последнюю встречу, и собственный ухнувший в горло от дурного предчувствия желудок — все это заставляет Эйгона поверить. Никто не думал, что драконы вернутся, но они здесь. Стало быть, и Долгая Ночь может поджидать за порогом. Возможно им всем стоит задуматься над тем, что они считают, что знают. …И над тем, что если даже Лорду-Командующему Ночного Дозора известно о его влюбленности в Виллу Сэнд, то что говорить о Семи Королевствах? 302 Его ошеломляет эта откровенная наглость. Он в самой гуще подготовки к войне с Иными, и у Эйгона просто нет времени на глупости, но этот шут, хоть и без колпака с колокольчиками, требует его внимания с такой отверженностью, что Эйгон на два дня вырывается из обсидиановых шахт и летит к Грифоньему Гнезду пообщаться с «племянничком». По возвращению приходится оправдываться, и перед Малым Советом, и перед Виллой. Свое неодобрение она выражает хоть и вежливо, но достаточно откровенно. Эйгону должно быть стыдно. Должно. — Я же не знал, что он первых делом полезет к Дрогону, — бормочет он сам себе, закрывая глаза и чувствуя, как по шее стекает мыльная пена. В воде плавают хлопья пепла. — Дядя, вы понимаете, что объявив себя королем Семи Королевств, вы фактически объявили о восстании? Это… Создание с белокурыми волосами и фиалковыми глазами могло бы претендовать на наличие крови дракона. Даже лисенийский акцент можно было бы списать на проведенное там детство. Джон Коннингтон, которого Эйгон, увы, помнит даже слишком хорошо, тоже мог бы склонить чаши весов в его сторону одним своим присутствием. Вот только Эйгон точно знает, что у его брата был лишь один живой ребенок. Рэйнис. Мальчика, прожившего всего несколько часов, действительно собирались назвать Эйгоном. Но он погиб, и тоска по нему едва не окончила жизнь и без того ослабевшей Элии. Десятилетний Эйгон провел тот вечер, просто сидя с тихо плачущим братом в его покоях. Читать Рэйегару, отвлекая его, как однажды отвлекал его от печали брат, он не мог. В тот день само его имя причиняло боль дорогому Эйгону человеку, и он мог лишь молчать. Джон несомненно знал — что знал, создал этого истинного принца. Поэтому Эйгон не стал упоминать о том, что Эйрис вычеркнул детей Рэйегара из линии наследования, а просто смиренно предложил «Его Светлости» знакомство с символом его дома. Знакомство, а не идиотскую попытку снисходительно потрепать Дрогона по морде. Оказалось, что новоявленный племянник не был ни Таргариеном, ни драконом. Нет, ему совсем не хотелось разочаровывать Виллу. Но, все же, день в который у него стало на одного врага — потенциального врага, фальшивого родственника, кретина — меньше, нельзя назвать плохим. Вода уже холодная, но он наконец вылезает из ванны, от усталости едва не запинаясь о ее львиные медные лапы, только когда раздается стук в дверь. Он молча впускает ее в комнату, расправляя плечи вопреки сквозняку из коридора, и в глазах Виллы совсем не неодобрение. А ее кожа горяча, как пламя. И Эйгон горит. 303 Лорд Эддард Старк складывает свои полномочия Десницы. И это не изменит никто, никто его не отговорит, даже король Семи Королевств, который задумчиво смотрит на лежащую перед ним брошь, и в изломе его бровей Эддарду чудится нечто знакомое. И подумав, он находит, что это не безумие Эйриса и не покорность Рэйлы, это печальная отрешенность, так свойственная Рэйегару. Эта мысль вызывает у лорда Севера желание заерзать. Это царапающая, неприятная мысль. Он не хочет об этом думать. — Вы считаете меня плохим человеком, мой лорд? — наконец спрашивает король, подняв на него темно-фиолетовые глаза, и Эддард ошарашен. — Нет! — вырывается у него, и совершенно искренне. — Может быть, вам кажется, что добыча обсидиана, такая затратная и бессмысленная, приведет казну к падению? — Ваша Светлость… — Может быть, вы считаете, что я недостоин руки вашей дочери? Эддард сжимает зубы, пытаясь сдержать слова, и Эйгон это — ну разумеется — замечает. — Прошу, мой лорд, говорите свободно, — мягко просит он, и Эддард на мгновение действительно собирается высказать все, что есть на уме, но тормозит себя. Перед ним король, уже второй король, которого он усадил на Железный Трон, но тем не менее — король. — Вы — особа королевской крови, — сдержанно начинает он, — вам следовало бы выбрать невесту из числа благородных домов Вестероса. Маргери Тирелл, например… — Маргери Тирелл, несомненно, была бы прекрасной королевой, — соглашается Эйгон без капли сарказма. — Но мне бы не хотелось на свадебном пире подавиться вином, например. Что касается «невесты из благородного дома»… Дом Старк по праву считается одним из величайших домов Вестероса. Таргариены и Старки веками были союзниками, и эти века были самыми мирными и процветающими для Семи Королевств. И потом, «Пакт Льда и Пламени»… Словом, я не вижу причин, по которым Вилла не может стать моей женой… Если уж на то есть ее желание. Эйгон перестает изучать брошь Десницы. — Или… — медленно говорит он, тяжелым взглядом впиваясь в лицо Неда. — Может быть, все дело в ваших личных причинах? — Север на пороге войны, Ваша Светлость, — вместо ответа выдает банальность лорд Старк. — Подготовка к ней важна и нужна, я не сомневаюсь в этом, но я должен вернуться к семье. — И оставить короля без Десницы? Тон Эйгона превращается почти в скучающий, но нечто в нем заставляет Эддарда выпрямиться. — Мой отец принес немало бед вашей семье, — король резко уводит тему в сторону, наконец, отодвигая брошь, и складывая руки в замок. — Вы не в ответе за действия вашего отца, — резко обрывает его Нед, потому что только не об этом. — И все же, от лица дома Таргариен я прошу прощения за совершенные моим отцом преступления против дома Старк. Мне было бы спокойнее, если бы вы все-таки остались, но я не стану удерживать против воли. Мой лорд, я освобождаю вас от должности моего Десницы, — почти ритуально чеканит он, — и перед Новыми и Старыми богами я клянусь, что мы расстаемся не неприятелями, а союзниками. Пусть ваш дом процветает. Потеряв дар речи, Эддард кивает и вскоре покидает солярий Его Светлости. Эйгон выходит на балкон в поисках свежего воздуха. Люди звали его бывшего лорда-Десницу самым честным и благородным человеком Семи Королевств. Справедливый и любимый лорд Севера, прекрасный отец и верный муж, если, конечно, забыть об Эшаре Дэйн. Благодаря Вилле Эйгон знал, что лорд Старк писал ей несколько раз в год, и дважды за всю ее жизнь приезжал в Дорн, и да, возможно, он был хорошим отцом для своих законных детей, но не для Виллы. Это добавляло в отношение Эйгона к нему долю горечи. Он не мог винить его за Восстание, не после всего, что натворил Эйрис, но за это, за то, что его любимая женщина росла без любви Старка — мог. И даже сейчас, когда она была взрослой женщиной года и двадцати, лорд Старк даже не мог найти в себе силы по-настоящему взглянуть на дочь, не то, чтобы рассказать племяннице правду. Может быть, Роберт был не так уж неправ. Записи в дневнике верховного мэйстера о расторжении брака Рэйегара и Элии и заключении нового, между Лианной и Рэйегаром, как и о подготовке к рождению нового принца или принцессы Семи Королевств, обнаружили в Цитадели во время поисков оружия против Белых Ходоков, а недостающие пробелы заполнила сама Вилла, которой перед своей смертью правду рассказала Эшара. Рэйегар никогда не похищал и не насиловал Лианну Старк, но Эйгон знал об этом. Может быть, всю свою жизнь. И поступи они по-другому, мир, возможно, был бы другим… Вот только зерна Восстания заронил сам Эйрис. Эйгон не мог позволить себе оглядываться назад, гадать, какой была бы иная его жизнь. У него была только эта. Пусть Старк идет с миром. И пусть это пойдет на благо Вестеросу. 304 — Сожгите всех. Эйгон не видит, как вздрагивает в отсветах зеленого пламени белое, будто бумажное, лицо Джейме Ланнистера — тот почти бессознательно качает обрубок руки, его горло нервно дергается. и Эйгон мысленно гадает, что теперь, когда Стена пала, делать с Ночным Дозором. Следуя его приказу, в яму с телами вихтов выливают оставшийся дикий огонь, и давно мертвая плоть с шипением занимается пламенем. Их мертвых — павших любимых, близких и друзей — придется тоже сжечь, но никто не возражает. Лица изношены скорбью и горем, и никто не празднует победу. Эйгон знал, что шансы удачно перенести бочонки дикого огня из столицы за Стену были минимальны, и все же, из трех его драконов, несших в когтях цепи с нагруженными смертельным грузом платформами, целыми остались двое. Он не знает, сможет ли когда-нибудь Рэйегаль вновь подняться в небо, смогут ли обрывки его крыльев вновь срастись в упругую перепонку. Он не может смеяться, но все-таки, как это иронично, что противоестественная жизнь Короля Ночи была окончена таким же противным природе диким огнем, и не может плакать, потому что слезы никого не вернут, не важно как сильно он этого желает. И каким же виноватым он чувствует себя за мысль, что рад, что это был Рэйегаль и не Дэйерис, на спине которой была его жена. 305 Лорды Малого Совета прекрасно знают, чем чревата попытка пойти против Висеньи Таргариен, но ее предложение совершенно возмутительно. Одичалые! По эту сторону Стены! Королева закатывает глаза. — Какой Стены? Которой больше нет? — Одичалые были нашими врагами веками! — Но в этой войне они были на нашей стороне, как и мы, они понесли потери. — С нас хватит дикарей! Ее Светлость сжимает зубы. — Каких… Дикарей? — остро интересуется она, давая своему оппоненту возможность передумать, но тот ею не пользуется. — Дотракийцев! Она медленно поднимается со стула, и ее серые глаза понемногу темнеют, словно готовые обрушить бурю тучи. — Я бы посмотрела, были бы вы достаточно смелы, чтобы сказать об этом в глаза Эйгону! — шипит она, и привезенный ею с Севера белый волк оскаливается, переступая с лапы на лапу, чуть ли не готовясь к прыжку. Лорд сглатывает, потому что несмотря на свой по-настоящему старковскую внешность, королева смотрит так, словно сейчас дохнет на него пламенем. И Вилла зла. Ее бесит эта узколобость и высокомерие, и эти «благородные» лорды, которые осмеливаются ставить ее на место. Если бы вся затея с одичалыми принадлежала Эйгону, они бы принялись хлопать в ладоши и наперебой визжать, как гениальна эта идея. Но нет, она женщина, к тому же до некоторого времени считавшаяся бастардом. Южанка и чужачка, «дорнийская выскочка». Ну уж нет. Пусть подавятся. Она расправляет плечи. — Есть какие-то логические причины не принять Одичалых, как законную часть населения Вестероса, которое мы поклялись защищать и оберегать, кроме детской боязни людей, которые чем-то от вас отличаются? — Прищурившись, она обводит взглядом Совет, удивленно взмахивая ресницами, когда замечает стоящего в тени колонны гордо улыбающегося Эйгона — который не должен был вернуться еще несколько недель! — и вдруг чувствует, как уже привычно потягивает переполненную молоком грудь. Еще немного, и на платье появятся мокрые пятна. — Возражений нет? — быстро спрашивает она, глядя Эйгону в глаза. Совет молчит. — В таком случае принято единогласно, — тянет король из тени, протягивая ей руку. — Вы свободны, мои лорды. Доброго дня. Они остаются одни, и после долгого поцелуя она начинает расшнуровывать корсаж, и глаза Эйгона округляются. — А Призрака отошлешь? — с надеждой спрашивает он. — Я тоже соскучился… Вилла медленно поднимает взгляд от набухшей груди к мужу и начинает смеяться. В коридоре хлопает дверь и становится слышен сердитый детский плач. Эйгон закатывает глаза. — Мне стоило догадаться. Стук в дверь. — Ваша Светлость, принц Дэйрон… — Входите, — глядя Эйгону в глаза, громко говорит Вилла, садясь на стол прямо перед ним, толчком ноги отодвигая для него стул и распахивая ворот нижней рубашки, и король послушно садится, опуская обжигающие ладони ей на колени. Она берет сына и кивком отпускает служанку, очень стараясь не замечать, как его руки ползут вверх по бедрам, но не выдерживает и все равно улыбается. 307 Колокола Королевской Гавани звонят весь день. День рождения короля и обычно празднуют шумно, а тут двойной повод. Таверны выкатывают бочки с пивом, лига пиромантов обещала к вечеру фейерверк, а по улицам ходят певцы, бренча своим арфами да лютнями. На площади перед септой Бэйлора, где обычно проходят казни, устроили театральное представление про свержение Узурпатора, и коробейники раздают детишкам сладкие горячие пироги… Эйгон стоит на балконе Красного Замка — над всем этим шумом, гамом и суетой, и его обычно гордо расправленная спина сейчас сгорблена, он стоит, словно пораженный молнией, и его руки дрожат, словно то, что он так трепетно прижимает к груди, одновременно и самый тяжелый, и самый хрупкий груз в мире. Вопреки и крикам, и звону, его новорожденная дочь продолжает крепко спать, даже когда верховный мэйстер простирает руки и на всю площадь в секундно повисшей тишине объявляет о рождении первой дочери Их Светлости короля Эйгона и королевы Висеньи, принцессы Эшаны Таргариен, толпа одобрительно воет. Эйгон моргает и улыбается дрожащим ртом. По его щекам текут слезы, и честное слово, почему он думал, что в третий раз его реакция будет другой? Но это счастливые слезы. И даже если их будет целый океан, он готов в нем утонуть.