Ёши

«Кто же такой Рибогн? И еще одно имя... Гокудера. Или Кокудера? Наверное, все же «Гоку». Почему мне кажется, что я должен, обязан знать этих людей? Гокудера — всегда в черной шляпке с желтой полоской и сидящей на ней кошкой, а Рибогн подрывник... – Тсунаеши со вздохом покачал головой, — это стресс. А в голове у меня бред. Но пусть эти мысли о Рибогне с Гокудерой и невероятны, но ведь откуда-то я их знаю? И я могу за это поручиться!.. Но в телефоне совсем ничего нет. Да что же не так? И мысли о пожаре... о смерти мамы отошли... Неужели потеря памяти? Амнезия. Но я помню свою школу, помню маму, дом, помню имя и... Нет... Я... Я не помню своих друзей, я не помню даже...» Тсунаеши неуклюже соскочил со скамьи, тут же повалившись на бок от пронзивших ногу судорог. Тяжело, но все же встал, растирая икру, и потащил себя к пруду. Упав на четвереньки перед мутной водой и увидев отражение, Тсунаеши неверяще оглянулся себе за спину. Провел рукой по спокойной глади, собирая ил... — Это я? Влажная рука оставляла зеленовато-желтые следы на лице, но Тсунаеши продолжал водить ею по незнакомым чертам, будто слепой, знакомящийся с новым для него человеком. Недоверчиво, с нарастающим интересом, сначала почти невесомо, а потом непозволительно облапав особо понравившуюся черту... Глаза были просто огромными! Тсунаеши не мог вспомнить большинства лиц, которые видел в своей жизни, но глаза очень миленькой рыжей девушки были поменьше, у маленького русоволосого мальчика тоже... Тсунаеши дергает себя за прядь волос, чувствуя их безмерную засаленность, и пытается дотянуть до глаз: в мутной воде не видно цвета, но он точно не темный, как у большинства японцев. Неужели крашеные? Но ведь он не был хулиганом!.. Не был же? Бурча ругательства, Савада поднимается с коленок и плетется к скамейке, на которой проснулся. У него ощущение нездоровой веселости, в голове мысли, отдельные от него самого, так и поливают ситуацию сарказмом. Не это ли называется сумасшествием? — Так что же сейчас делать? – перекрывая свои мысли, он говорит вслух. – Наверное, стоит обратиться в полицию и заявить о... о чем-нибудь. О пропаже самого себя, например. А что? Уже три дня прошло, как раз пора... Боже, что за бред... Войдя в компромисс с самим собой в вопросе дальнейшего передвижения – посетить сгоревший дом, если точнее, — Тсунаеши вновь отлепился от столь приветливой скамеечки и поковылял к ближайшей дорожке, уводящей его прочь с этого закутка. Найти же сгоревший дом оказалось куда проще, чем думал Савада: каждая уважающая себя домохозяйка Намимори, а именно так назывался городок, в котором находился Тсунаеши, считала своим долгом обсудить это с любым, кто не прочь послушать или высказаться, даже с бомжеватого вида парнем. Чем ближе был Тсунаеши к своему бывшему дому, тем ощутимее слабели его ноги. Странно, но прохожие не узнавали в нем сына погибшей Наны Савады и больше глядели, как на какого-то попрошайку. Только чем-то знакомая чихуахуа, необычайно тихо сидевшая за приоткрытой калиткой, провожала его внимательными глазами. Она-то его даже в таком виде узнала, но затявкать не решилась, почувствовав неладное. Пепелище выделялось ярким пятном на светлом городском фоне. Маленькая табличка с фамилией «Савада» валяется в уже собранной куче мусора. Одна дверца калитки осторожно прислонена к подпаленному, но относительно целому бетонному ограждению... А на расчищенном местечке куча подношений и две фотографии: Нана Савада и ее прелестный «но никчемный?» сын, Тсунаеши. — Они, наверное, поэтому меня не искали... Кто «они» парень не знал, но зато теперь все-таки понимал, хотя бы почему его не пытались найти. — Да это же бред... – он подошел к двум фотографиям и присел перед ними на мягкую алую подушку, положенную туда кем-то очень милым. — А вот и цвет волос нашелся, — тихо фыркнул Тсунаеши, глядя на свою дебильно улыбающуюся морду. Попытался изобразить нечто подобное, но, увидев отражение в стекле рамки, понял, что дело это гиблое. Аж самому жутковато стало. Маму же он помнил хорошо, но еще больше — ее профиль. Казалось, чаще всего она стояла к нему именно спиной. — Почему я все забыл? Зачем? Неужели ты, кто-то там наверху, думаешь, что на меня выпало маловато страданий? Как это подло... Подло!!! – потревоженные птицы сорвались со своих мест и взмыли в небо, хлопаньем крыльев заглушая последовавшие за этим рыдания. — Как же так... Зачем... Я в чем-то провинился? Она? Почему так жестоко?! Мама, дом, память... Осталось только имя. И кто мой отец? Я даже этого не помню... Мам, прости... правда, прости... Я не хотел... Мне жаль, что я один остался жить!... Мне так жаль. Извини... — Эй, парень, ты как?... Э-эй! Парень! Не слышишь, что ли? Ты в норме? Тсунаеши не повернулся на шум, прикрыв глаза и прижавшись лбом к своему изображению. «Покричит, да уйдет», — думал он. Да не тут-то было... — Да очнись ты! – с этим возгласом на плечо Савады с размаху плюхнулась крупная рука. Да что там рука, лапа, заставившая его повалиться на бок. — Отстаньте! – Тсунаеши сбросил чужеродную конечность, случайно выпуская из рук фотографию, и обернулся к хулигану... Да вот только хулиганом этого мужчину в деловом костюме было невозможно назвать. А еще он был иностранцем и потому вел себя настолько бесцеремонно с тем, кто отдает дань в память умершим. — Мне показалось, что ты плохо чувствуешь себя. Разве я ошибаюсь? – Тсунаеши не сразу заметил, как сглажено звучат «р» в его словах, сколько легкости в «т» и насколько странная «с». — Нет... Конечно, нет... Простите. Уходите, пожалуйста, — он не хотел грубить такому хорошему человеку. Нечего срывать эмоции на ни в чем не повинных окружающих. Савада снова сел на колени перед горой подношений и собирался было поднять свое фото, упавшее лицевой стороной вниз, когда снова эта же рука скользнула перед его лицом и, прихватив двумя пальцами за подбородок, развернула голову так, чтобы иностранец смог уловить его взгляд. — Что вы делаете? — Смотрю на тебя. Можно? Они оба невозмутимы, а Тсунаеши не ощущает агрессии от мужчины. Вот только почему-то хотелось оттолкнуть руку и врезать по этому ухоженному фейсу. Но это невозможно. Его телосложение слишком слабое для этого и он только усугубит ситуацию. Если этот иностранец не хулиган, то извращенец точно. И он НЕ хороший человек. — Нельзя. Отпустите меня, пожалуйста. — Я тебе помешал? — Да, — и повторил настойчивей: — Отпустите меня. — Но я не хочу. Что же мне тогда делать? — Не отпускать, — это вырвалось само собой...