Тёмное прошлое

Когда Макар поел, поблагодарил бабушку и убежал из дома на тренировку по самбо, Лия заглянула в комнату матери и сильно насторожилась. Престарелая диверсантка задумчиво смотрела в пространство и тихонько напевала слегка надтреснутым от старости голосом: Ах, где ж мой табор, маманя с батей… Пришли мильтоны, да на закате, И грянул выстрел, другой и третий, И сиротою рассвет я встретил…* Лия, прекрасно знавшая свою матушку, тут же всплеснула руками и воскликнула: - Мама! Ты что опять задумала? Фаня перевела взгляд на дочь и невозмутимо сказала: - Ша! Лия, не делай гевалт,** думать мешаешь. Лия встревожилась ещё больше, ибо Фаня, прекрасно владевшая русским литературным языком, начинала выражаться в духе героев Бабеля исключительно в минуты сильного душевного волнения. - Мама! – заявила она. – Что случилось? Фаня улыбнулась дочери и абсолютно спокойно сказала: - Делай тишину, Лия, всё в порядке. Просто прогуляться мне захотелось. Как там улице – дождика не ожидается? Лия покачала головой, вздохнула и отправилась доставать из шкафа уличную одежду Фани, поскольку спорить с матерью было бесполезно – она прекрасно знала это по опыту. К тому же бойкая, никогда не лезущая в карман за словом, Лия побаивалась единственного человека на свете – собственную мать. Потому как хорошо знала, на что способна Фаина в гневе. Поэтому уже через пятнадцать минут одетая в летний брючный костюм и лёгкие туфли без каблуков Фаня довольно бодро шла к остановке трамвая, слегка опираясь на большой старомодный зонт, словно на тросточку. Всё-таки во второй половине дня обещали небольшие дожди… Ничего удивительного, обычная питерская бабуля из насквозь гнилой интеллигентской прослойки, уцелевшая во время войны, блокады и прочих гримас советского периода и оттого кажущаяся бессмертной. Остались ещё такие бабушки в славном городе на Неве, хоть и уменьшается их число год от года… Так что никто на чапающую к остановке Фаню внимания не обратил, разве что в трамвае место уступили. Однако если бы кто-то имел возможность наблюдать за перемещениями бойкой старушки – сильно удивился бы. Фаня немного проехала в первом трамвае, потом пересела в другой, доехала почти до кольцевой, вышла, перешла через переулок наискосок и вышла к другой трамвайной линии, но на сей раз на трамвае не поехала, подождала, пока стоящая поодаль маршрутка почти заполнится, и села в неё последней. Гордый сын Кавказа тут же предупредил Фаню: - Льгот нэт, уважаемая, извините. Фаня коротко кивнула и протянула шофёру деньги. После этого маршрутка сразу же рванула и прямо по трамвайным рельсам легко обогнала застрявшую у светофора в пробке колонну машин. Затем кавказский Шумахер ещё пару раз нарушил правила дорожного движения, умудрившись не попасть в поле зрения ребят с полосатыми палочками, и уже через десять минут Фаня стояла у входа в здание сталинской постройки с несколькими вывесками сразу. Женщина толкнула дверь и прошла по стрелке, над которой аккуратными витиеватыми буквами было написано: «Антикварный салон «Амур и Психея». В салоне было безлюдно – это, вероятно, объяснялось общим нежеланием граждан ходить по магазинам в жару, а ещё - количеством нулей на аккуратных ярлычках-ценниках выставленной в салоне мебели, светильников, ковров, картин и прочих свидетельств того, как красиво когда-то разлагались проклятые правящие классы. Молоденькая продавщица, откровенно скучавшая среди всего этого пыльного великолепия, при виде Фани отложила книжку Донцовой, заученно улыбнулась и медовым голоском спросила: - Вас интересует что-либо из выставленного? - Меня, деточка, интересует исключительно Иосиф Емельянович. Будьте добры, доложите ему обо мне. Продавщица разочарованно вздохнула, но возражать не посмела, мгновенно оценив почти королевскую стать старой диверсантки и холодный взгляд чёрных глаз. - Иосиф Емельянович! – крикнула девица, направляясь в недра антикварной лавки. – Иосиф Емельянович! Тут к вам… дама! На зов немедленно выскочил бойкий старичок в зелёном замшевом пиджачке с обширной блестящей лысиной и маленькими бойкими глазками. - Дама? Ах, Людочка, дорогая, как меня давно не посещали дамы! Однако, когда он завидел Фаню, в глазках его на миг промелькнуло тревожное выражение, но тут же исчезло без следа. Старичок подскочил к Фане и, поднеся её руку к губам, поцеловал со старомодной галантностью: - Ах, несравненная! Чему я обязан вашим посещением? Неужели вы наконец-то созрели для того, чтобы продать мне тот чудный секретер, по слухам, принадлежавший самой мадам Рекамье? Фаня царственно кивнула: - Думаю, нам имеет смысл поговорить об этом. - Конечно-конечно! – рассыпался мелким бесом старичок. – Прошу вас, так сказать, в мою скромную обитель, обсудим условия! Фаня ещё раз кивнула и позволила старичку увлечь себя в недра антикварной лавки. Продавщица вздохнула, хихикнула, вспомнив, как её работодатель целовал ручку этой странной особе и подвинула к себе отложенную книжку Донцовой. Фаня покинула старичка сорок минут спустя, при этом продавщица слышала, как, расставаясь, они спорили по поводу цены таинственного секретера, но так ни до чего и не договорились. Затем пожилая женщина покинула магазин, чтобы вернуться домой тем же путём, что и прибыла, а Иосиф Емельянович заметил, проводив Фаину до порога: - Думаю, дорогая Людочка, что сегодня посетителей уже не будет. Отправляйтесь-ка домой пораньше, я сам закрою лавку. Обрадованная продавщица немедленно собралась и, поблагодарив старичка, помчалась домой, от радости у неё вылетели из головы и таинственная посетительница, и секретер, принадлежавший, по слухам, самой мадам Рекамье. Что же касается Иосифа Емельяновича, во времена оны известного в узком кругу как «товарищ Степан», то он действительно закрыл лавку и скрылся в подсобке. Что же касается Лии, то она отметила, что мать вернулась с длительной прогулки в хорошем настроении, ибо старая диверсантка потихоньку напевала под нос: - Течёт речка по песочку, бережочек мочит, А молодой жульман, Молодой жульман Начальничка просит: «Эй, начальничек, ключик-чайничек, Отпусти на волю…» *** *** Макар возвращался с экзамена по иностранному языку в самом дурном настроении. Дело в том, что для поступления в университет было необходимо сдать результаты ЕГЭ по русскому языку, иностранному языку и истории, а с этим у него всё было в порядке. Однако профильный экзамен по языку университет всё-таки проводил, мотивируя это высоким статусом и собственным престижем. И вот тут-то собака порылась, и очень сильно. Принимали экзамен преподаватели, славящиеся своими великолепными знаниями и суровостью к молодому поколению. Правда, злые языки утверждали, что суровы они так далеко не со всеми, но чего не знаем – за то не ручаемся. Макару не повезло. Он попал к Владимиру Петровичу Воронину, которого студенты боялись до дрожи и кому сессию с первого раза сдавали считанные единицы, знавшие английский язык едва ли не лучше родного. Всех остальных злобный старец, помнивший ещё Сталина, имел, как хотел в переносном, само собой, смысле. Умолить его было невозможно, подкупить – тем более. Кроме того, Воронин страшно не любил симпатичных парней, по какому-то капризу подсознания записывая их всех в геи. Уж неизвестно, чем насолили в своё время бравому старцу представители сексуальных меньшинств, но обычно в группах, которые он курировал, были только девушки и хилые недоразумения ботанической внешности, к коим Воронин относился с презрением, но без злобы. Уволить его было невозможно – доктор наук, автор нескольких учебников и опытнейший преподаватель сохранил до седых волос ясный ум, железное здоровье и твёрдую память, ничуть не боялся начальственного гнева и хранил в памяти все прегрешения и промахи коллег. И вот к этому-то монстру и попал несчастный Макар. Он сразу же дружелюбно улыбнулся преподавателю и начал отвечать. Но тот его перебил и стал задавать вопросы на чистейшем английском, к теме, конечно, относящиеся, но весьма косвенно. Только хорошее знание языка спасло Макара от полного провала. Озверевший старец, видя, что завалить красавчика-студента не получается, подключил тяжёлую артиллерию. Воронин гонял Макара почти час, и наконец, с некоторым неудовольствием пожевав губу, заметил: - Что ж, не так плохо, как я ожидал. «Хорошо», молодой человек. Мокрый, как мышь, Макар вывалился из аудитории и только тут понял, что теперь его поступление под большим вопросом и зависит от величины проходного балла в этом году. Если бы он сдал экзамен на отлично, то вместе с результатами ЕГЭ мог бы рассчитывать на поступление. А вот с четвёркой… с четвёркой перед парнем явственно замаячил призрак армии. Он и не знал, что после его ухода молоденькая хорошенькая аспирантка с кафедры иностранных языков, пользовавшаяся некоторой благосклонностью злобного препода, подсела к нему и тихонько спросила: - Ну что ж вы так, Владимир Петрович? Парень на отлично язык знает, а вы его срезали. Придётся ему в армию идти. - Ничего, - хмыкнул старый преподаватель, питавший ещё со сталинский времён неприязнь к «безродным космополитам», - пусть послужит. А то не институт, а синагога какая-то – сплошные Хейфецы, Айзенберги, Маргулисы, Ривкины… Только Гальперина до кучи не хватало. Не волнуйтесь, Галочка, если хочет учиться – послужит и придёт. Армия мужчине только на пользу, кхе-кхе… И преподаватель рассмеялся добродушным старческим смехом. *** Что же касается Макара, то он шёл домой в растрёпанных чувствах, не зная, как преподнести Фаине и Лии новость о том, что он может не поступить на иняз, а пойти в армию. Сам он армии нисколько не боялся, но не сомневался, что бабушка и прабабушка расстроятся от такого известия. И вдруг неожиданно его окликнули. *Слова исключительно народные. Мильтоны – милиционеры. **Гевалт (идиш) – беспорядок. ***Слова опять-таки народные. Жульман – нарушитель социалистической законности.