Другие Мародёры

Лето 1971 года пахло нагретой смолой, скошенной травой и свободой. Для Лили Эванс и Северуса Снейпа оно пахло ещё и надеждой. Их укромное местечко у речушки было маленьким оазисом в мире, который не всегда был к ним добр. Солнце, пробиваясь сквозь кружевную листву ивы, золотистыми зайчиками танцевало на юных лицах. Северус вот уже три года был её тихим, преданным маяком в тумане странностей, которые её окружали. Он твердил, что эти странности — не что иное, как магия. Лили хотелось верить, но вера давалась с трудом, цепляясь за осязаемые чудеса: за то, как она могла замедлить падение с качелей, опускаясь на землю легче одуванчикового пуха, или как бутоны роз раскрывались быстрее под её прикосновением. Но сегодня случилось нечто неоспоримое. В дверь дома Эвансов постучала сама реальность иного мира. Минерва МакГонагалл, женщина с осанкой, не терпящей возражений, и проницательным взглядом из-под остроконечной шляпы, вошла в их уютную гостиную. Её слова звучали как строчки из сказки, которую Лили читала на ночь: «ваша дочь — волшебница». Родители смеялись, пожимали плечами, пока профессор не превратила чайник в черепаху, а затем не заставила диван парить в воздухе. Мир перевернулся. И когда отец, растерянно потирая лоб, вспомнил про «те цветы, что расцвели за ночь», а мать — про «стекло, что целым оказалось после того шторма», Лили выдохнула имя, ставшее её талисманом: «Северус. Он тоже... он знал». Решение было мучительным, но неизбежным. Мир Лили раскололся на «до» и «после», и первое, что она сделала, схватив драгоценный пергамент, — помчалась через весь городок, чтобы поделиться этим чудом с тем, кто верил в него всегда. Северус ждал её у реки. Он сидел, обхватив колени, и в его чёрных, слишком взрослых глазах плескалась буря из страха и надежды. Его собственное письмо из Хогвартса лежало в кармане, сминаясь в его влажных от волнения пальцах. Для него это было не приглашение, а спасательный круг. Дом, пахнущий заброшенностью и дешёвым джином, давно перестал быть убежищем. Отец — маггл с озверевшим взглядом — видел в сыне лишь ещё одну обузу, ещё одно доказательство «ненормальности» жены. Мать, Эйлин Принц, когда-то блестящая волшебница, теперь лишь тень, бережно хранившая остатки своей гордости в потрёпанных учебниках. Она ждала этого письма как манны небесной — шанса вырвать сына из этой трясины. На подержанную форму и книги она копила годами, отрывая от скудного стола. И вот она бежала. Огненная комета в платье цвета летнего неба. — Сев! Се-е-ев! — её голос, звонкий и чистый, разрезал тишину. — Взяли! Ты был прав! Она влетела в его пространство, обрушив на него солнечный свет, запах яблочного шампуня и безудержную радость. Обняла так крепко, что у него перехватило дыхание. — Лили, — выдохнул он, и имя прозвучало как заклинание, снимающее оковы. — Я... я знал. Но боялся поверить. Его скулы побледнели от нахлынувших чувств. В её присутствии стены, которые он выстраивал вокруг себя каждый день, таяли. Она была его антидотом от всего мира. — Почему для тебя это так важно? — спросила Лили позже, развалившись на траве и всматриваясь в облака, принимавшие очертания башен и крепостей. Северус помолчал, подбирая слова, острые и горькие, как осколки. — Потому что ты — единственное доказательство, что я не невидимка, — тихо проговорил он. — Что я существую для кого-то, кроме... них. Без тебя Хогвартс был бы просто другой клеткой. Может, и позолоченной, но клеткой. Лили повернулась к нему, и в её изумрудных глазах вспыхнула решимость. — Перестань! — она ткнула его пальцем в бок, заставив вздрогнуть. — Там у нас будут друзья. Целые замки друзей! Ты будешь самым умным на курсе, все будут тебя спрашивать, как варить зелья... А я, — она загадочно улыбнулась, — я, наверное, буду играть в квиддич! Расскажи ещё про факультеты. Тот, где учатся храбрецы... как он? — Гриффиндор, — прошептал Северус, и это слово прозвучало странно на его языке, привыкшем к шипящему «Слизерин». — Факультет льва. Где ценят отвагу и благородство. — Он помнил рассказы матери о мудрых и амбициозных слизеринцах, но сейчас, глядя на горящие глаза Лили, старые истины дали трещину. — Но решает Шляпа, — добавил он, как бы напоминая себе. — Она видит то, что внутри. Они проговорили до самых сумерек, строя воздушные замки из будущего. И в словах Северуса, всё чаще звучавших «мы», уже таился крошечный росток надежды — а что, если и правда всё может быть по-другому? *** Тем временем, в других уголках Англии, судьба собирала воедино будущих мозаичных кусочков одной большой истории. В доме Поттеров в Годриковой Впадине ураган по имени Джеймс носился по коридорам, едва не снося семейные портреты. Письмо из Хогвартса он размахивал, как победный штандарт. — Мама, папа, смотрите! Официальное приглашение! — кричал он, и его озорные карие глаза за стёклами очков сияли ярче любого люмена. Он уже видел себя на мчащейся метле, завоевывающем кубок квиддича, окружённым толпой верных друзей. Гриффиндор был не целью — он был его предрешённой судьбой, делом чести для потомка отважных и непослушных Поттеров. В мрачном особняке на площади Гриммо, 12, Сириус Блэк встречал известие с холодным, циничным торжеством. Пронзительный визг матери, Вальбурги, был для него привычным саундтреком. Письмо лежало на серебряном подносе, как обвинительный акт. — Ты опозоришь наш род, если посмеешь выйти за рамки, — шипела она, но в её словах Сириус слышал лишь сладкую музыку бунта. «Слизерин» звучало для него как приговор. «Гриффиндор» — как свобода. Он сжимал конверт, чувствуя, как его пальцы жаждут разорвать не только вощёную печать, но и всю генеалогическую хартию Блэков, увешанную почерневшими портретами. В скромном, уютном доме Люпинов царила тихая, почти священная атмосфера. Визит самого Альбуса Дамблдора был событием из разряда невероятных. Римус сидел на кухне, затаив дыхание, слушая тихий, мерный голос директора. Слова «оборотень», «полнолуние», «особые меры безопасности» падали в тишину, словно камни. Он видел, как материна рука сжала отцовскую, как на её глазах выступили слёзы — не от страха, а от облегчения. И когда Дамблдор кивнул, глядя прямо на него, Римус почувствовал, как в его груди, долгое время сжатой ледяным панцирем одиночества, что-то растаяло и затрепетало. Школа. Ему разрешили просто ходить в школу. А в доме МакКиннонов царил здоровый практицизм. Марлен МакКиннон, выслушав профессора МакГонагалл, лишь решительно поджала губы. — Значит, можно будет самой зашивать раны и зажигать свет? Полезно, — резюмировала она, уже мысленно составляя список того, что ей предстоит изучить. Её родители, поначалу ошарашенные, быстро перешли к вопросам о стипендиях и безопасности. И был ещё Питер Петтигрю. Его письмо пришло тихо, как и всё в его жизни. Мать, занятая своими делами, бросила на конверт равнодушный взгляд. Питер забрал его в свою комнату и долго смотрел, не решаясь вскрыть. Волнение в нём смешивалось со смутной тревогой. Учиться... Соответствовать... Быть на виду. Он не мечтал о подвигах или славе. Он мечтал о том, чтобы быть причастным. Чтобы его заметили. Чтобы у него была своя, надёжная компания, за спинами которой можно было бы чувствовать себя в безопасности. На каком факультете такое возможно, он не знал. *** Несколько дней спустя Косая аллея встретила их оглушительной какофонией цвета, звуков и запахов. Для магглорождённых это было падение в кроличью нору. Лили, разинув рот, крутилась на месте, пытаясь охватить взглядом лавки со свистящими котлами, витрины с метлами, парящими самостоятельно, и сов, перелетающих с карниза на карниз. Её родители крепко держались за руки, то и дело ахая. Северус, напротив, шёл с поджатыми губами, стараясь выглядеть так, будто бывал здесь тысячу раз, хотя сердце его билось так же часто. Он ловил на себе взгляды — любопытные, оценивающие, иногда презрительные — и напрягался, готовясь к насмешке. Они купили всё по списку. Северус с благоговением провёл пальцами по обложке «Тысячи магических трав и грибов», чувствуя запах старой бумаги и знаний. Его палочка — чёрное дерево и волос из гривы единорога — легла в ладонь с ощущением внезапной завершённости, как будто нашлась недостающая часть души. Палочка Лили, из ивы и сердцевины драконьего сердца, вспыхнула в её руке тёплым золотистым светом, залив её веснушчатое лицо сиянием. Первого сентября, на переполненной платформе девять и три четверти, висела густая атмосфера прощаний, смеха и предвкушения. Паровоз выпускал клубы белого пара, заволакивая лица. Свисток прозвучал протяжно и тоскливо. Двери вагонов захлопнулись. Паровоз дёрнулся с места, увозя их из детства — в легенду.