Другие Мародёры

С самого утра Сириус попросил у Марлин гитару. Она отдала её без колебаний — как всегда, когда он что-то просил. Но сейчас, притаившись за углом в пустом коридоре, она жалела об этом. Из-за поворота доносились звуки — он разучивал песню. Не весёлую мародёрскую, не ту, под которую они горланили в гостиной. А медленную, тягучую, с переливами. Такую, которую можно посвятить только девушке. Не ей, конечно. Другой. Марлин прижалась спиной к холодной стене и закусила губу. Сердце колотилось где-то в горле. На ней была её любимая длинная кофта крупной вязки — она то и дело сползала с одного плеча, открывая ключицу, но сегодня Марлин даже не замечала этого. Короткая клетчатая юбка, множество фенечек и металических браслетов на запястьях, длинные серьги, покачивающиеся от каждого вздоха. На глазах — фиолетовые стрелки, сегодня она выбрала этот цвет, потому что он казался ей печальным. Под стать настроению. Она запрещала себе плакать. Из-за мальчишки. Тем более из-за этого мальчишки, который меняет девушек как перчатки и даже имён их не запоминает. Вдруг что-то скользнуло по шее — развязалась нитка, на которой держался её любимый кулон-пацифик. Он с глухим стуком упал на каменный пол, и звук разнёсся по коридору, гулкий, предательский. — Чёрт, — прошептала Марлин, нагибаясь. Гитара замолкла. — МакКиннон, я же знаю, что это ты, — раздался насмешливый голос Сириуса. — Стоишь там уже давно. А у меня карта с собой. Она выпрямилась, натянула на лицо улыбку и шагнула из-за угла. Он сидел на широком подоконнике, гитара покоилась на колене. Марлин смотрела на него и в который раз ловила себя на мысли, что он становится другим с каждым месяцем. Теперь перед ней сидел почти мужчина — широкие плечи, уверенная посадка головы, тёмные волосы, уже не идеально уложенные, а слегка растрёпанные, спадали на лоб, делая его мягче, доступнее. На скулах темнела лёгкая щетина, и почему-то именно эта деталь заставила её сердце пропустить удар. Она заметила, как по-новому сидит на нём простая рубашка — подчёркивает разворот плеч. Он больше не был мальчиком. И от этого становилось немного страшно. — Я не хотела мешать, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Браслеты на её руке тихо звякнули, когда она поправила сползающую кофту. — Ты мне не мешаешь. — Он похлопал по подоконнику рядом с собой. — Садись. Хочешь, спою? — Давай. Она устроилась напротив, поджав под себя ногу. Короткая юбка задралась, открывая бедро, но она не замечала — слишком была занята тем, чтобы успокоить бешено колотящееся сердце. Сириус задержал взгляд на её коленках на секунду дольше, чем следовало, и перевёл его на гриф гитары. Он поправил манжет рубашки, взял аккорд и запел. С первых же нот Марлин поняла: это не просто песня. Это признание. Медленная, тягучая мелодия обволакивала, слова лились о глазах, которые горят ярче звёзд, о днях, которые только с ней становятся другими, о вечной принадлежности и горькой свободе. Сириус смотрел прямо на неё, когда пел, и в его серо-голубых глазах плескалось что-то такое, от чего у неё перехватывало дыхание. Марлин сидела, прикусив губу, боясь пошевелиться. Кофта сползла с плеча окончательно, открывая ключицу и край топа, но она не замечала холода. Внутри всё дрожало. Она смотрела на его пальцы, перебирающие струны, на то, как он щурится, выводя особенно высокую ноту, на то, как падает тень от ресниц на щёки. Он был невероятно красивым. Таким красивым, что больно смотреть. Последний аккорд затих. Тишина повисла в коридоре, густая, как мёд. — Отличная песня, — выдохнула Марлин, и голос её дрогнул. Она поправила кофту, одёрнула юбку, коснулась пальцами кулона на шее — нервные, привычные жесты. — Алекс оценит. — А кто это? — вырвалось у него. — Девушка твоя. - Она удивлённо изогнула бровь. — А, эта. — Он махнул рукой. — Мерлин, почему у них у всех разные имена? Внутри они всё равно одинаковые. Марлин не ответила. Только пожала плечами, и от этого движения звякнули браслеты на её запястье. Она отвернулась к окну, за которым медленно кружился первый осенний снег. — Хочешь музыку послушать? — спросил Сириус, откладывая гитару. — Настоящую, не моё пение. — В смысле? — У меня есть кое-что. — Он достал из кармана небольшую коробочку. — Меда на день рождения прислала. Магловский плеер. Директор разрешил пользоваться. Марлин кивнула, и он протянул ей один наушник. Она вставила ракушку в ухо, и мир наполнился музыкой. Она придвинулась ближе, чтобы провод не натягивался, и теперь их разделяли сантиметры. Полилась знакомая мелодия — что-то из того, что они слушали летом у Поттера. Марлин откинула голову к стеклу, закрыла глаза, позволяя музыке уносить себя. Она чувствовала его тепло совсем рядом, чувствовала запах — тот самый, который снился ей ночами. Смесь чего-то древесного, чистого и едва уловимого — просто запах Сириуса. Она не видела, но чувствовала, что он смотрит на неё. Когда музыка сменялась, она приоткрывала глаза и ловила его взгляд — и снова закрывала, делая вид, что ничего не заметила. На одной из песен она начала тихо подпевать, покачивая головой в такт. Прядь каштановых волос упала на лицо. Сириус смотрел, как она двигается, как её губы шепчут слова, как блестят глаза в полумраке. На шее покачивался пацифик, на запястьях звенели браслеты в перемешку с фенечками — она сама их плела, он знал. Она и ему их плела. Каждая мелочь в ней была какой-то... правильной. — Лин, — позвал он. Она открыла глаза и повернулась к нему. Серые глаза, глубокие, с искорками, смотрели прямо в его душу. И Сириус забыл, что хотел сказать. Вместо этого он подался вперёд и накрыл её губы своими. На секунду — всего на одну бесконечную секунду — она ответила. Её губы были мягкими, тёплыми, пахли ягодной помадой. Он чувствовал её дыхание, слышал, как замер её пульс. Его рука сама собой потянулась к её лицу, пальцы коснулись щеки — невероятно нежной, тёплой, а ее рука легла на его коленку. А потом она отдёрнулась. Марлин вскочила так резко, что наушник вылетел из уха. Она прижала ладонь к губам, глядя на него огромными глазами, в которых плескались испуг, смятение и что-то ещё — что-то, чему она отчаянно пыталась не дать оформиться в слова. — Марлин, прости, — затараторил Сириус, тоже поднимаясь. Кофта на ней сбилась, юбка сбилась, она судорожно поправляла всё сразу, не глядя на него. — Я не знаю, что на меня нашло. Прости, пожалуйста. — Да... ничего страшного, — выдохнула она, но голос её дрожал так, что слова разбивались. — Мы можем это забыть? — спросил он, поджимая губы. Внутри у него всё кричало: «Нет! Не забывай! Это лучшее, что было в моей жизни!», но он заставил себя произнести эти слова. — Да, конечно, — соврала она. — А сейчас мне пора. Это никак не связано, — добавила она поспешно, пятясь к лестнице. — Мне правда пора. Она развернулась и побежала. Сириус смотрел ей вслед, пока она не скрылась, а потом рухнул обратно на подоконник. В кармане, на самом дне, с лета лежала пачка сигарет — они с Джеймсом купили перед самой школой на случай, если «жизнь станет совсем невыносимой». Сириус достал её, разорвал целлофан, вытащил одну. Зажигалка нашлась в другом кармане. Первая затяжка обожгла горло, он закашлялся, но затянулся снова. Дым поплыл к потолку, смешиваясь с сумерками. — Идиот, — прошептал он. — Какой же ты идиот, Сириус Блэк. Она не хотела. Она испугалась. Она ушла. И теперь всё будет по-другому. Он закрыл глаза и прислонился головой к холодному стеклу. За окном падал снег, крупными хлопьями укрывая землю. А в груди разрасталась пустота. --- Марлин влетела в спальню как ураган. Кофта сползла с обоих плеч, юбка сбилась, волосы растрепались, макияж поплыл от слез, которые она наконец позволила себе пролить. Лили и Алиса, сидевшие на кровати Алисы, замолкли на полуслове. Марлин рухнула лицом в подушку и разрыдалась. Громко, взахлёб, не стесняясь. — Мар? — Лили подскочила первой, села рядом, погладила по спине. — Что случилось? Что с тобой? Алиса пододвинулась ближе, положила руку на плечо. Они ждали. Не торопили. Просто были рядом. Прошло полчаса, прежде чем Марлин смогла говорить. Всхлипывая, запинаясь, она рассказала всё. Как подслушивала, как он пел — о глазах, о вечности. Как он смотрел на неё, и в этом взгляде было всё, о чём она мечтала. Как он поцеловал её. Как она испугалась. Как сбежала. — Я дура, — выдохнула она, вытирая слёзы и размазывая всю тушь по щекам окончательно. — Такая дура! Я же мечтала об этом! А когда случилось — испугалась и убежала! Лили и Алиса переглянулись. Лили мягко улыбнулась и поправила сползшую кофту подруги, заботливо вернув её на плечо. — Ты не дура, — сказала она тихо. — Ты просто боишься. Мы все боимся. — Но что мне теперь делать? — Марлин подняла заплаканное лицо. Размазанная тушь, растрёпанные волосы, дрожащие губы — и всё равно она была красивой. Серые глаза сейчас казались бездонными озёрами боли. — Ждать, — ответила Алиса. — Если он действительно тебя любит — он не отступит. — А если нет? — прошептала Марлин. — Тогда и не надо тебе такого счастья, — твёрдо сказала Лили. — Но, Мар, я видела, как он на тебя смотрит. Он тоже боится. Вы просто два идиота, которые не могут сделать шаг. Марлин слабо улыбнулась сквозь слёзы. — Мы точно идиоты. — Точно, — подтвердила Алиса. — Но это ничего. Главное, чтобы вовремя понять. За окном кружился снег. Марлин смотрела на него сквозь мокрые ресницы и думала о том, что сегодня он впервые поцеловал её. И что завтра придётся смотреть ему в глаза и делать вид, что ничего не было. Она коснулась пальцами губ — они всё ещё помнили его. — Идиот, — прошептала она, но в голосе её была нежность.