"Сладкая ложь"

      Антон затаил дыхание, когда поднес телефон к уху. На том конце провода стояла гнетущая тишина, а потом раздался голос... ЕГО голос. Такой до боли знакомый, что защемило в груди, а дыхание перехватило.       - Антон.       Шипулин молчал. Слишком многое он хотел сказать, о многом хотел спросить, но не решался. Глаза нестерпимо защипало, и мужчина отвернулся, чтобы не показывать внезапно нахлынувшие чувства своему другу. Но Женя все прекрасно понял и без лишних слов.       - Я побуду в машине, - бросил Гараничев, удаляясь.       Антон благодарно кивнул, по-прежнему не поворачиваясь. Он просто стоял и молчал, слушая хриплое дыхание в телефоне и наслаждаясь ощущением спокойствия. Шипулин даже и не подозревал, что от одного-единственного слова, имени, произнесенного этим человеком, ему станет настолько легко и хорошо. Все обиды и страхи ушли, уступив место безмерному облегчению.       Что сказать? Имеет ли он право на то, чтобы сейчас открывать свои истинные чувства Мартену? Пожалуй, нет. Несмотря на то, что его сердце колотилось, как бешеное, стремясь вырваться из груди, прогрызть дыру в этом коконе сомнений и страхов, Антон прекрасно понимал, что им не суждено быть вместе. А значит, не стоит давать ложную надежду... ни себе, ни французу. Хотя безумно хотелось! Просто взять и закричать во все горло, как он скучает по нему, как хочет увидеть и обнять. Крепко, чтобы кости затрещали, чтобы дыхание перехватило и не было сил сделать вдох. Или просто стоять рядом, смотреть в любимые глаза и слушать... слушать его дыхание, его тихий и приятный голос.       Черт! Как он сейчас жалел, что не может оказаться рядом с Мартеном и увидеть его! Даже если придется сделать друг другу больно, а это так и будет, Антон знал - все равно это неизбежно. Всегда так, когда ты кого-то любишь, даже взаимно, есть преграда, которая всегда оборвет любые надежды.       - Мартен.       Закрыв глаза, Фуркад почти упал в кресло, наслаждаясь звуком голоса российского спортсмена. Как давно он не слышал его! Даже стал забывать, какой же у него приятный, низкий, мягкий тембр, от которого мурашки по коже бежали. Когда Шипулин произнес его имя, сердце почти остановилось, через силу продолжая свою работу. Француз тяжело вздохнул: от облегчения, что снова слышит ЕГО голос; от безмерной радости, что хоть минуту, но поговорит с Антоном. Он так скучал, что чуть ли не до нервного срыва довел себя, сидя в одиночестве в этом большом доме, даже в окружении близких людей. Он не имел возможности просто поговорить с человеком, в которого был безумно влюблен.       Сейчас все забылось, отошло на второй план, оставив лишь в душе безумную надежду, о которой даже подумать было страшно. Мартен тоже молчал, улыбаясь, представляя себе, как сейчас Антон стоит на улице, держа мобильник возле уха, и слушает его дыхание, точно так же, как и он это делает сейчас.       Неужели этого достаточно, чтобы почувствовать себя счастливым? Хотя, для полного счастья ему не хватало самого Шипулина рядом с собой. Вот тогда было бы просто замечательно!       Антон совершенно точно, в чем Фуркад больше ни секунды не сомневался - испытывал к нему те же чувства. Он любил. Взгляд не может лгать, не может обмануть, как слова, брошенные в порыве злости и обиды. Нет. Его серые глаза всегда были открытой книгой, по которым можно было прочитать все эмоции Антона: сомнения, надежду, удивление, веру. Но самое главное, что увидел Мартен - искренность.       Сейчас, сидя у себя дома, во Франции, Фуркад все бы отдал, лишь бы только оказаться в том месте, где находился Антон. Быть рядом, смотреть на него, чувствовать тепло рук, крепко обнимающих за плечи...       - Я пойду пока, пообщаюсь с Симоном, - сам того не зная, Беатрикс повторил «подвиг» своего парня, Жени, оставляя Мартена одного.       Хозяин дома даже не заметил ухода друга, полностью погрузившись в мир, где существовало только тихое дыхание на том конце телефона.       Столько было мыслей, эмоций, слов, которые хотелось выплеснуть на россиянина. Выговориться, обнажить душу перед ним, признаться, наконец, во всем, и будь, что будет! Хотелось говорить и говорить, рассказать о своих переживаниях за то время, что они не виделись. Ругаться на Антона за то, что тот не звонил, хоть Мартен и понимал, что это не вина Шипулина. Ему хотелось кричать от обиды и злости, что его нет рядом. Просто... просто сказать те самые слова, что уже несколько недель крутились на языке, но из-за страха остались непроизнесенными.       Но уже одно то, что они, наконец-то, смогут поговорить нормально, его успокаивало. Сейчас им никто не помешает, и ничего из ряда вон выходящего не случится. Теперь можно. Теперь НУЖНО сказать все Антону.       - Как ты?       Из головы вылетели все слова, что он хотел сказать Мартену. Все заученные фразы, что Антон столько раз прокручивал в голове, представляя себе их разговор, словно вырвали из памяти, оставив лишь жалкие шаблоны.       Чертыхнувшись про себя, Шипулин решил, что стоит взять себя в руки и не поддаваться этому безумному желанию тут же выложить все, что скопилось на душе. Терпеть - плевать, что сердце разрывается от острой боли. Молчать - даже несмотря на то, что слова сами готовы сорваться с языка. Дышать - против воли, против убийственного желания провалиться сквозь землю от жалости к самому себе.       - Хорошо, - Мартен говорил тихо, словно боялся разорвать эту тонкую ниточку, что сейчас связала их. - Я видел гонки... поздравляю.       - Спасибо.       Почему все складывается не так, как того хотелось бы? Это все неправильно! Только не с Мартеном, только не сейчас, не в эту минуту, когда голова кружилась от звука его голоса и хотелось кричать от переполнявших эмоций.       - Знаешь, - вновь заговорил Мартен, и в голосе послышались грустные нотки, - я слишком много, наверное, хотел сказать тебе, что... теперь совсем позабыл, что именно! - хриплый смех, резкий, показывавший, насколько француз нервничал в данный момент.       - Мартен...       - <i>Черт! У меня даже руки трясутся, представляешь? - теперь уже громче произнес Фуркад, на секунду замирая, отчего в трубке повисла напряженная, гнетущая тишина. - Я... я только хотел...       - Не стоит! - оборвал его Антон, немного резче, чем хотелось, и тут же пожалел об этом. - Прости! Прости, пожалуйста, просто... я сам волнуюсь/, - усмехнулся в трубку и пожал плечами, хоть Мартен и не мог этого увидеть. - Позволь сначала мне сказать, хорошо?       Тишина, тяжелое дыхание, эхом разносящееся в пустоте телефонных линий. Антон терпеливо ждал, сам того не понимая, желая оттянуть этот момент. Момент, чтобы обрезать все ниточки, связывающие его с Мартеном.       - Нет, - наконец произнес француз, заговорив более уверенно и твердо. - Я слишком долго ждал этой возможности, чтобы теперь упускать момент.       - Мартен... - жалкие попытки остановить Фуркада не увенчались успехом. Опять сердце болезненно сжалось, ведь Шипулин прекрасно знал, что именно хотел сказать ему этот человек. Он же тогда не сможет! Боже, а если после этого не хватит сил, не хватит храбрости? Что делать?       - Антон! Послушай, я хочу, чтобы ты кое-что знал, - продолжил француз, не обращая внимания на слабые протесты Шипулина. - Не перебивай меня, хорошо? - и, не дождавшись ответа, вновь заговорил. - Во-первых, насчет той статьи - все ложь, от начала и до конца! Я даже разговаривать с журналистами не стал. Они все выдумали! Ты веришь мне?       В голосе столько надежды, столько мольбы. Антон никогда не верил в правдивость тех заявлений, о которых кричала желтая пресса. Особенно подвергал сомнению то, что касалось его или Мартена.       - Да, - просто ответил он.       - Снимок… - француз запнулся, не зная, как объяснить, какие слова подобрать. - Случайно вышло. Просто Элен - моя девушка... точнее, была ею, мы расстались.       - Не надо, - вновь попытался сопротивляться этому давлению Антон. Было невыносимо слушать, как Мартен говорил об этой женщине. И дело даже не в ревности, что сводила с ума, а просто... просто это было лишним теперь, когда Шипулин почти решился поставить точку в их истории.       - Прости, я, правда, не хотел делать тебе больно, - горячо зашептал Фуркад. - Ты ведь понимаешь меня! Ты знаешь, и я знаю, что мы оба...       - Замолчи! - не выдержал Антон, подавляя почти истерическое желание бросить мобильный на землю. - Не надо! Не говори!       - Почему? - теперь в голосе прозвучало искреннее недоумение, сменившееся страхом. - Антон...       - Все так, как должно быть, - устало произнес российский спортсмен. Больше он не мог сдерживать рвущиеся слезы. Плевать, что он мужчина - на душе слишком плохо, слишком тоскливо и невыносимо больно. - Прости меня. Пожалуйста, прости! Но я так не могу. Давай с этого момента мы просто забудем о том, что произошло. Ты должен понять, что это все закончится лишь разочарованием и ощущением вины. Я не хочу мучить тебя, Мартен. Мы из разных миров, которые никогда не пересекутся. Поэтому просто оставим надежды...       - Ты не можешь на самом деле так думать! - потрясенно произнес Мартен.       - То, что мы сейчас испытываем, не что иное, как обман! - твердо ответил ему Шипулин. - Ты там, а я здесь, мы на своих местах, там, где и должны. Ты - со своей невестой, а я... - закрыв глаза, мужчина на секунду замолчал, собираясь с духом. - Неважно! Это единственно верное решение, поверь мне.       - Ты ошибаешься! - в тон ему ответил француз. - Зачем ты говоришь это, ведь на самом деле думаешь по-другому?       - Это мое решение, - Антон почти умолял Мартена больше не говорить ни слова, разозлиться, бросить трубку, но не мучить его.       - Ты все решил и за меня тоже?       - Да.       Оба замолчали, не зная, как убедить друг друга в том, что все должно быть иначе. Только у каждого свой смысл и свои надежды.       - Тогда я буду уважать твое решение, - наконец, произнес Фуркад, тяжело дыша. - Если ты хочешь убедить себя в том, что поступаешь правильно, то я бессилен. Но одно я знаю совершенно точно… - пауза. - Я люблю тебя. И это - моя правда, моя истина, и это мои чувства. Настоящие, реальные. И я не буду заниматься, как ты, самообманом. Я просто знаю, что для меня важно, и это не мнение других людей, не какие-то стереотипы, и уж точно не законы общества, на которые мне наплевать!       Мартен говорил все громче, под конец почти сорвавшись на крик. В голосе сквозили злость и разочарование.       - Ты боишься себя, боишься того, что испытываешь ко мне! И мне действительно очень жаль, - Фуркад замолчал, но через секунду продолжил. - Не стану врать - я очень скучал по тебе, хотел увидеть, хотел поговорить, но... видимо, тебе не настолько это нужно.       - Мартен, - Шипулин потрясенно молчал, не зная, что ответить на такую гневную и эмоциональную тираду. В душе ему было сейчас так же хреново, как, наверное, и Фуркаду. Антон понимал, что тот прав во всем: слишком страшно, непривычно и неестественно осознавать, что любишь того, кого любить нельзя. - Прости.       Мартен ничего не ответил, в трубке воцарилась тишина, бьющая по нервам словно разрядами электрического тока. Больно, очень больно, даже невыносимо думать, что любимый человек может разочароваться в тебе, что сейчас он, возможно, начинает ненавидеть тебя.       - Просто знай, - тихо произнес Фуркад, - что я не перестану любить. Мои чувства искренние, а вот ты в себе разберись поскорее!       Короткие гудки. Рука, до боли сжимающая трубку. Слезы, бегущие по щекам. Вот и все. Теперь действительно конец этой истории. Этой нелепой драмы, которая началась со лжи, а закончилась правдой. Да, это была сладкая ложь, но принесшая в их жизни только сумятицу.       Антон развернулся и пошел по направлению к машине, в которой его ждал Гараничев. В груди зияла огромная дыра, выжженная словами француза. И пустота, поселившаяся в том месте, где раньше было сердце, полностью поглотила мужчину. Больше не осталось сил на то, чтобы сожалеть. Это все.