Эскапизм

Кэт удобнее перехватывает лямку сумки на плече и наваливается на поручень. Старая расхлябанная душевозка дребезжит на рельсах настолько громко, что она слышит слова песни в наушниках через строчку. В ногах тянет усталостью сильнее с каждой станцией. Людей в вагоне, к счастью, становится меньше. По крайней мере, никто больше не пытается зловонно дышать в затылок, но Кэт по-прежнему злится. Обойдя с десяток магазинов и лавок, она так и не нашла эти чёртовы семена. Да и фиг с ними. Что-нибудь придумается, как и обычно. Упав на пустое сиденье, Кэт кидает сумку на колени и вытаскивает из кармана леденец. Вкусно, но грустно. Хоть самой поезжай в лес и ищи эти цветы. Когда над ней нависают, Кэт делает вид, что не замечает. Когда толкают носком ботинка в её кеду, Кэт вынимает наушник, поднимает взгляд и спрашивает, что нужно. Конечно, номер. Это всегда номер. И всегда непонятно зачем. Ну она, типа, красивая. Почему бы и нет? И правда, почему бы и нет. Кэт возвращает наушник на место и, читая по губам, какая она тупая сука, нащупывает в кармане перцовку. Распылять в вагоне — абсолютная глупость. Она и не собирается, если не дёргаться. Но спокойнее всё же греть баллончик в ладони. До конечной Кэт катится в сальном липком ощущении — злющая как чёрт-те что. Но её отпускает, стоит пролететь первые два тёмных коридора Ордена. Наверное, в таком холоде просто сложно злиться. Кэт привыкла к людям здесь, а они — к ней. Каждый знает, какую тему и с кем поднимать не стоит. У Кэт семьи и близких друзей до Ордена не было, сравнить не с чем, но так, кажется, и выглядят нормальные уважительные отношения. Да, в Ордене холодно, сыро, бегают крысы и рассада без ламп, дополнительного обогрева и постоянного наблюдения грозится отдать корешки на тот свет — зимой вообще жуть, но зато в Ордене все привыкли, что лучше хвалить не Кэт, а её работу. Тогда она не огрызнётся. Вергилий как-то спросил: с чем, по её мнению, это может быть связано. Осилив пинок в прошлое, Кэт смирилась с неутешительным выводом: потому что похвалу она заслуживала только за внешность и за послушание. Как будто в ней больше ничего не было. Сколько Кэт себя помнила, все эти уроды говорили, что она красивая, когда хотели трахнуть, и разбрасывались приказами, чтобы она поменьше болтала и не доставляла проблем. Вергилию Кэт ответила, что не знает. Не нравятся ей непрошенные комментарии и всё тут. Она застыла в гомогенной системе негласных правил общения, принятых в Ордене, и чувствовала себя комфортно. До поры до времени. Кэт не хочет идти за Данте: на снимках камер он выглядит как проблема. Кэт не хочет уговаривать его сесть в машину: он ведёт себя как проблема. Кэт не согласна с Вергилием, она не была такой же, потому что Данте звучит как проблема. Она не звучала, как проблема! Щетинилась поначалу на ребят — это правда, но не более. Ладно — ожидать подвоха. Ожидать неизбежное — вот, что сводит с ума. Рано или очень рано из Данте вырвется самый концентрированный поток мракобесия в жизни всех присутствующих. Иначе и быть не может. В конце концов, он слишком много болтает и слишком много задаёт вопросов. Но время идёт, а Данте продолжает общаться со всеми, будто он здесь сто лет как. Кэт нервно жуёт ноготь безымянного пальца и щурится ему в спину. Данте оборачивается. Кэт утыкается в книгу. Забавная она. Может, его предупредил Вергилий? Кэт идёт в Октагон. Выныривая из-за сервера, Вергилий смотрит на неё, как на пропустившую приём таблеток городскую сумасшедшую. И, нет, об этом с братом он не говорил. Что-то не так? Нет, всё так. Всё отлично. А не должно! Может, Данте предупредил кто-то из ребят? Кэт шагает к программистам. Кэт заглядывает к учёным, в отдел планирования, к медикам — и, пока ей измеряют давление, сидит на койке и болтает ногами. Ей делают замечание. Кэт садится ровно, чтобы не искажать показатели. И снова нет — никто ни о чём Данте не предупреждал. Но все уже успели с ним поболтать. И он такой классный парень. Вот бы с боссом было так же легко, как с его братом. Она этого не слышала. А если слышала, то не в этих стенах. Кэт продолжает наблюдение, внимательно следит на миссиях за новым оружием Ордена. Они едут в метро. Толкая Кэт плечом, Данте кивает на таймер для варки яиц, который она крутит в руках. Она же реально умная. Как вообще можно додуматься запихать такую мощную штуку в такую обычную вещь? Кэт не знает. Это приходит само по себе. Наверное, как Данте чувствует последовательность атак в сражениях, она чувствует, как вплетать магию в обыденность. У всех же есть таланты. Может, это их? Данте — рубить демонов, а её — травить их. Ну, она точно талантливая. Даже если бы он хотел поспорить, не стал. А то зашьют ему в подкладку плаща ведьмовской мешочек. И это отличная идея. Как она сама не додумалась? Кэт забирает у Данте плащ и вшивает в него мешочек. Конечно же, для защиты. Нахмурившись, Данте разминает пальцами смесь сквозь гладкую ткань подкладки и чёрную кожу. Кэт выжидает, что он спросит. Данте с пятнадцать секунд смотрит ей в глаза, а затем расплывается в улыбке. Ну, чего же она ждёт? Чтобы он спросил? Переплавленная монета шестнадцатого века, перетёртые кости мелких животных — в его случае крыс, высушенные беличьи мозги, мята, полынь, укроп, ромашка и ещё несколько трав. Так же Кэт попробовала добавить голубиный пух — в теории это должно усилить эффект. Она жуткая иногда. Она об этом знает? Знает и очень гордится. Улыбаясь, Кэт возвращается к перетиранию крысиных черепков в костную муку. Если Данте будет плохо себя вести, она через мешочек натравит на него проказу — пусть запомнит. Закинув ноги на стол и раскачиваясь на стуле, Данте поднимает руки в жесте поражения. Уточнение, знает ли он, что «проказа» не от слова «проказник», вырывается само по себе. Данте заходится гоготом и падает вместе со стулом назад, на спину. Ещё бы он не знал. Ебучая католическая школа. Но шутка смешная. И Кэт смешная тоже. Прикуривая, он выдыхает дым рвано, со смешками, — валяется на полу и не спешит вставать. Кэт снимает с кресла подушку и кидает в Данте. Он подкладывает её под голову и прикрывает глаза. Дымовые кольца ползут к потолку, в сторону вытяжки. Кэт всматривается в его лицо. Данте косится в её сторону. Кэт утыкается в ступу. Под пестом несчастные черепки давно превратились в однородную воздушную массу. Данте зовёт Кэт по имени, и они пересекаются взглядами — улыбаются. Кэт продолжает наблюдение — в этом нет необходимости, но ей нравится видеть, что Данте рядом. Даже говорить необязательно. Кэт и без слов понимает, что Данте имеет в виду, вскидывая брови и поджимая губы, когда кивает на Вергилия во время собрания. Она закрывает ладонью рот, пряча предательски растекающуюся улыбку. Данте ведёт плечом. Кэт утвердительно качает головой: да, всё так, Вергилий встал не с той ноги, значит, остальные до вечера будут стоять раком. Они с Данте — сто процентов. Вергилий берёт паузу и смотрит на них. Все оборачиваются за его взглядом следом. Давясь внезапным приступом смеха, Данте подпирает челюсть кулаком и сползает по стулу. Кэт закрывает лицо руками. Данте рядом, и Кэт важно знать, что он в порядке. Нет, она, конечно, смелая — пиздец, но лучше он в эту залупу залезет один. Предчувствие не бьёт тревогу, а впадает в истерику, клокочет в груди и перехватывает дыхание. Они делали это больше пяти десятков раз: Кэт провожала, а Данте — запрыгивал в Лимбо. Почему сейчас она вцепилась в предплечье и не пускает, Кэт не знает. Знала бы, не выглядела бы такой дурой. Они стоят в переулке и в молчаливой конфронтации отражают белками глаз редкий свет в окнах, пока Данте аккуратно разжимает её пальцы. Исчезая в печати, Данте кидает, что всё будет нормально. Но нет. Выползает он из Лимбо самостоятельно, но только через четыре дня и на другом конце города — разламывает одну из запасных печатей. Кэт и не надеялась, что Данте слушал, когда она про них рассказывала. Свернувшись под одеялом, Данте хрипит от боли в подушку. Кэт гладит его по плечу и просит потерпеть — сбор скоро подействует и станет легче. Кэт может прикидываться, но из них двоих сильная — она. А он может и подраматизировать. Уткнувшись лбом в тыльную сторону ладони на плече Данте, Кэт ждёт, когда он отключится, и обещает предчувствие не игнорировать. Но игнорирует. И с Октагоном, и с Вергилием, и с кучей прочих мелочей. Стоило быть умнее и сильнее, наверное. Куда ещё сильнее? Менее сильная бы сдала всех с потрохами сразу. А Кэт смолчала и продержалась — и это уже сверх. И сверху этого — план. План — целиком её заслуга. Данте уже говорил: без неё они бы были в дерьме. Без неё… без неё бы он сделал то, чего на самом деле делать не хотел. Что бы ни нёс этот придурок, не убивать же его за это. Кэт ковыряет ногтем бандаж, который принёс и помог надеть Данте. Зафиксированная рука болит куда меньше и шею больше не тянет узелком от платка. Они, мягко говоря, в дерьме и с ней и без неё. Погрязли так, что остаётся только жалобно чавкать. Отпуская несчастный ремешок, Кэт берёт Данте за руку и сжимает. Они обязательно из этого дерьма выкарабкаются. Да-да, все уже поняли, что Кэт упрямая. Он нечасто просит послушать его. Сейчас — нужно валить. Здание угрожающе стонет перед лицом разрушения. Заставляя присесть, Данте обхватывает голову Кэт ладонью, прижимает к себе и прячет под плащ. В его груди сердце колотится громче обрушающихся колонн. Каменная крошка стучит по чёрной коже плаща словно дождь по шиферу. Кэт вжимается в Данте крепче, когда земля под ногами начинает движение. Они выбираются с трудом, задыхаются от бетонной пыли. Кажется, мелкая крошка осела даже в лёгких. Кэт мотает головой, стряхивая её с волос, и растирает пальцами резь в глазах. Из отражения витрины кафе на неё смотрит взъерошенное нечто. Господи, они оба будто выползли из дымохода наоборот — все белые. Похожи на стрёмных гипсовых потрескавшихся кукол. Наклоняясь, Кэт внутренней стороной толстовки вытирает лицо. Она такая красивая. Кэт замирает и смотрит на Данте. Он улыбается, слизывая с губ бетонную пыль. Это звучит правильно. Не то, чтобы приятно, нет. Это обычно. Это констатация факта. Внутри Кэт многое по-прежнему не на положенных местах, но глаза, к счастью, там, где надо — пусть и адски болят. Но главное — это звучит не мерзко. Слова не прилипают к коже, не зудят и не стягивают в попытке вывернуть мясо наружу. Плечо всё ещё болит, но Кэт поднимает руки и обнимает Данте за шею. Данте крепко обнимает её в ответ. — Ты чертовски, чертовски красивая.