Эскапизм

В огне Данте потерял брата. Пожар слепого гнева, охвативший Рай, спалил его половину. У Данте в тот день отобрали всё: место, людей — отобрали его самого. Возможно, поэтому временами становилось настолько тошно, что Данте избегал отражений. Кто знает, может, именно это ощущение не позволило ему скатиться окончательно, заставило обернуться и притормозить. Данте разорвал цикл гнева задолго до момента, как тень брата замаячила на горизонте. Всё сколько-то нашло своё место после возвращения в Рай — обугленный, обмотанный жёлтой полицейской лентой, со вздувшимся от дождя паркетом и дырами в крыше. Но и с этим можно работать. Кэт была насторожена. Зато брат улыбался. Воспоминания дрейфовали в тумане, но улыбку Вергилия Данте помнил. Когда эйфория от воссоединения с семьёй и прошлым схлынула, Данте окатило осознанием: им придётся начинать заново — привыкать друг к другу, как зверью, запертому в одну клетку. Им давно уже не семь. Но Вергилия будто бы всё устраивало. Брат оказался невероятно терпелив в вопросах прошлого: отвечал на любую хуйню, уточнял любую мелочь, но стоило Данте переступить отметку злосчастного конца лета шестнадцать лет назад, Вергилий схлопывался, грозясь откусить голову. Данте заметил это не сразу. В башке коптился сумбур из красок прошлого и отголосков настоящего. Данте пытался заглотить и переварить всё разом. Чертовски хотелось наконец ебучей целостности. В прошлом было приятно барахтаться — там их четверо, там ещё жива мама и не сгинул отец — но, если бы Данте имел тенденцию цепляться за прошлое, он бы не дожил до настоящего. Однако стоило двинуться дальше, как он упирался в забор. Вергилий оставался в периметре Рая и отказывался покидать особняк и сад. Замер на границе того аномально жаркого августа. Что делать с Вергилием прошлым — понятно. Вергилий настоящий — настоящая загадка. Ебучие загадки Данте ненавидел. Очередное сраное судоку вместо целостности. Отхлебнув пива, Данте кивнул на фоторамку. — Какими они были? Вергилий не оторвался от бумаг и не поднял головы. — Какими и должны быть родители. На следующий день фоторамка с приёмной семьёй исчезла с рабочего стола. Толще намёк завалить ебало и не лезть не в своё дело и не придумаешь — Данте вежливо отвалил с вопросами про семью. Следом пришлось отвалить и с вопросами про партнёра. Ещё никогда Данте так не изворачивался с терпимостью и принятием — почём зря. Вергилий перескочил на обсуждение погоды — Данте не заметил как. Это раздражало. В сраных отчётах Орден осветил, кажется, самую нишевую хуйню из жизни Данте. Все знали о нём слишком дохуя, включая Вергилия. — Слушай, какая у тебя любимая пицца? Выползая из рабочего коматоза, Вергилий медленно моргнул, нахмурился и оторвался от экрана ноутбука. — Ты серьёзно хочешь об этом поговорить? — Почему нет? — Данте, если тебе скучно, подойти к Гилберту. Он займёт тебя работой. Данте кинул теннисный мяч. Тот с глухим звуком отскочил от каменного пола, влепился в колонну и вернулся в руку. Вот Кэт любила пиццу с ананасами, морковно-тыквенный сок и ягоды с сахаром. Вергилий же любил заёбывать. — Вергилий, ты заебал. В чём проблема тупо ответить на вопрос? Я, блядь, знаю, как зовут бабку Алекса. Вергилий усмехнулся. — Безопасника? — Да. Её зовут Аркадия. И недавно у неё отъехала сестра — Валенсия. Я знаю эту хуйню, но не знаю фамилию брата. — Дойди до архивов. До инцидента я был достаточно медийным. — Нахуй архивы. Я хочу услышать это от тебя. Отрицательно покачав головой, Вергилий захлопнул ноутбук, упёрся локтями в стол, сложил руки в замок и уткнулся в них лбом. — Хорошо, давай начистоту: я не знаю, куда нас могут привести разговоры в стиле «наверстаем упущенное». И я не готов узнать. — Я спросил тебя про пиццу. Не драматизируй. — Нет, Данте. Это был вопрос не про пиццу. На месте половины, чтобы выжить, они нарастили нечто новое, очевидно, изувеченное. Очевидно, тыкать в эту хуету — больно. Вергилий в очередной раз попытался откусить Данте голову. — Многое изменилось. — Вергилий наконец поднял взгляд. — Я не знаю, что с этим делать. Я не знаю, что делать, если что-то пойдёт не по плану. Данте, ставки так высоки. Пожалуйста, ничего, что потенциально может нас разобщить. Ты мой брат. Это главное. — Этого достаточно? — Этого за глаза. Вергилий улыбнулся. Хуй с ним. Прошлое, так прошлое. Мама, целуя разбитые колени Вергилия и залитые слезами щёки, говорила: не всегда нужны кулаки или меч — обезоружить можно и улыбкой. У Вергилия это получается лучше всех. У каждого свои таланты. Хватит гоняться за Данте. И Вергилий улыбался. И улыбался так часто и широко, что Данте забыл: они ведь — в клетке. А в чёртовых клетках напуганные неизвестностью звери обнажали зубы со вполне конкретной целью. Да, этого было достаточно. Достаточно, чтобы от рая вообще ничего не осталось.