Всё-таки живые

      Столовая мне уже знакома, и тут ничего не изменилось, разве что кто-то недавно протирал пыль. А ведь когда-то мы тут ели приготовленную мной яичницу. Подумать только, это было шесть с лишним лет назад. Теперь на столе лежит свежая скатерть с вышитыми букетиками и высятся горы посуды и накрытых крышками блюд. Всё это вызывает острый приступ дежавю, спасибо блокировке памяти. Верно, эта Мари любит готовить много и сервировать стол с этикетными извращениями. Или просто нашла всё нужное на ТАРДИС и решила морально оторваться — несколько салатов, суп, парочка гарниров, какое-то жареное мясо, я наблюдаю даже четыре соусника, свежие домашние булочки и два вида печенья. А народ, по Пушкину, безмолвствует. Наконец, Фёдор заключает, скептически почёсывая пальцем ус:       — Слушай, нам же с этим за год не управиться...       — Ничего-ничего, — отвечает жена, — перед решительными действиями надо хорошо покушать. Неизвестно, когда в следующий раз мы сможем нормально отобедать. И будет ли время готовить ужин. Татишь, я тебе принесла из дома по банке твоего любимого яблочного джема и сгущёнки.       Доктор и Ривер переглядываются. А я, несмотря на возмущение глупостью двуногих — ведь эту самку человека могло в пыль смолоть просто по факту выхода из ТАРДИС, — чувствую повышенное слюноотделение. Как ни блокируй память, а условные рефлексы остаются. Наверное, мне предлагают что-то действительно вкусное. Да и внутренние системы намекают, что я давно уже не пользовалась пищевым синтезатором, лопала свеженькое. Джет простерилизуй эту инфекцию, ну почему я не могу запустить ложноручки в глюкозку-фруктозку, тем более что предлагают просто так?       — Я сейчас не хочу есть. Лучше испорчу Доктору обед своим рассказом.       — Попробуй, — отвечает он, усаживаясь и заправляя за ворот салфетку длинными узловатыми пальцами. — Мой желудок так просто не сдастся.       Ага, а с бутербродами когда-то распрощался в одну секунду.       Наблюдаю, как Мари разливает по тарелкам беловатую жижу крем-супа, и собираюсь с мыслями.       — Менее чем в световом годе от Скаро находится оранжевый карлик, — говорю. — Знаешь его?       Кивок.       — А в нём — кольцо астероидов, вроде того, что есть в этой солнечной системе. Только тут планета просто не смогла сформироваться из-за гравитационного влияния Юпитера, а там подобных предпосылок нет. Это именно разрушенная планета.       — А как же версия с Фаэтоном? — перебивает меня Ривер.       — Поэтично, но не выдерживает никакой астрофизической критики, — отвечает Доктор сквозь суп. — Валяй дальше, ТМД.       Подтекстом виснет: «Развлеки меня». Злит.       — Это всё, что осталось от Альвеги. Первая планета на нашем пути, хотя и не первая встреченная ксено-раса, — щурусь на него. Он делает вид, что совершенно не понял намёка. — Конфликт был быстрым и познавательным. Мы подлетели к новооткрытой планете на дистанцию, достаточную для сканирования, и обнаружили, что при кислородной атмосфере и богатой растительности почему-то нет животных сложнее насекомых. Признаки разумной жизни, знакомые нам, также отсутствовали, и Император принял решение колонизировать этот мир.       — На самом деле, там были разумные растения, — хмыкает Хищник над ложкой.       — Подтверждаю. И нашу посадку они восприняли, как повод для военных действий. Мы же им травку помяли.       — Иронизируешь? Знаю я ваши посадки, не помяли, а пожгли в радиусе километра непогашенным ЯРДом.       — Хочу заметить, ты тоже иронизируешь. Ядерный ракетный двигатель невозможно загасить в принципе, и его не ставят на корабли класса «планетарная посадка», только на космические станции и тяжёлые крейсера. Тем более что ЯРДами мы вообще никогда не пользовались.       — Зануда.       Ривер выразительно покашливает и стучит ручкой ложки по скатерти, призывая нас к порядку. Она правильно чует нарастающий градус пикировки. Усилием воли заставляю себя остыть и продолжаю рассказ, потому что сейчас тратить силы на перепалку просто нерационально. Пусть Доктора трясёт от моего поведения, но я не должна ему уподобляться и выходить из себя из-за каждой ошибки низших существ. В конце концов, не всем везёт появиться на свет чистокровными далеками со Скаро.       — После посадки учёные уловили звуковые сигналы, подозрительно похожие на неизвестную речь. Высланная на местность разведка не вернулась. Солдаты были атакованы и убиты на месте. Вскрытие показало, что скафандры прострелило семенами, а тела послужили базовым субстратом для растения. Развитие от семени до фертильной фазы заняло вряд ли более трёх рэлов.       Фёдор присвистывает:       — Восемнадцать секунд?..       — Немного меньше. Впечатляет, — соглашается Ривер. — Дайте глифосату*.       — Заживо прорасти, как клумба, бр-р-р, — передёргивает плечами Мари. — Сейчас ты не Доктору, а мне аппетит перебьёшь.       Меня не волнуют ваши проблемы поглощения пищи, тем более что я сама лишена подобного удовольствия.       — Наша броня тогда была слабее и не имела противопулевой защиты, мы могли лишь ответить залпом с воздуха. Но предварительно мы всё же захватили одного из представителей местной разумной жизни для допроса, расшифровали язык и попытались вступить в переговоры.       — В смысле, выдвинули ультиматум, — отзывается Доктор, доскребая суп как ни в чём не бывало.       — Тем не менее, это мы начали разговор, а не они. Кроме того, это был ультиматум на ультиматум. Мы не собирались терпеть сопротивление, они не собирались терпеть форму жизни, которая топчет траву и рубит кусты. Хорошо ещё, они не успели понять, что в быту мы — вегетарианцы.       — И это говорит та, что мне всех белок на участке повыловила? — вдруг возмущается Мари, яростно втыкая нож в жаркое.       — На других планетах, при отсутствии привычной пищи, надо находить и использовать всё необходимое для выживания, — отрезаю я, хотя ни про каких белок ничего не помню.       — А можно было сразу сказать, что нужно, а не тянуть полгода. Кстати, ты так и не призналась, что случилось с соседским котом, — замечает Фёдор.       Ривер укоризненно на меня глядит. А Хищник продолжает делать вид, что это всё его не трогает. Я тоже.       — Пока мы пытались вести переговоры, они попытались обстрелять семенами даже наши корабли. Пришлось срочно поднять флот в воздух. Император принял решение уничтожить все формы жизни на поверхности планеты...       — ...в своём репертуаре, ничего нового...       — ...и оставил на Альвеге четыре транспорта-колониста. Остальной флот отправился дальше. Колонисты начали строить город на расчищенном участке, но уцелевшие корни, выждав, когда наша бдительность упадёт, перемололи стройплощадку в крошево вместе с транспортниками и солдатами. Не пострадал лишь один корабль, ушедший перед этим искать и картографировать полезные ископаемые. Тогда его капитан принял решение разыскать и устранить центральный корень, о котором упомянул пленный амарилл. По последним дошедшим до императорского флота отчётам, заглубившаяся в планетарную кору тарелка была уничтожена гигантскими червями, уцелевший экипаж погиб в завалах, до цели добрался лишь один серв. Но именно он и нанёс тот решающий выстрел. Когда планета развалилась от конвульсий корня, Император вывел новый закон, который теперь стоит вторым в Общей Идеологии: «Что не может быть подчинено, должно быть уничтожено».       Доктор морщится:       — Вот за это я вас и не выношу, нацисты поликарбидные.       — Нацисты растительные тебе нравятся больше? — уточняю я. — Которые ещё и в переговоры не вступают? И не дают шанса противнику сдаться и подчиниться?       — Мне никакой нацизм не нравится. Надо будет подыскать этим амариллам какое-нибудь глухое местечко в космосе, чтобы они там никого не трогали и чтобы их там никто не трогал, — и он с аппетитом принимается за второе и салат, пока остальные вяло ковыряются в тарелках, резко потеряв интерес к обеду.       Что-то я сомневаюсь, что амариллы примут это щедрое предложение, раз уж вросли на Земле. Но даже если вдруг и примут... Далеки не оставляют недоделанных дел. Я должна сорвать переговоры и уничтожить врагов. Не знаю, почему, но просто должна. Что-то во мне прямо кричит от злости и желания разорвать их в клочки, непригодные не то что для черенкования — для клонирования ин-витро. Давненько во мне не просыпалась такая кровавая ненависть. Не скажу, что со времён десантуры, но в последний раз я её испытывала в викторианском Лондоне, когда едва не пристрелила Хищника. Но тогда она была направленная. А сейчас я даже понять не могу, что её вызывает.       После обеда Мари остаётся мыть посуду, а мы возвращаемся в лабораторию и смотрим, что без нас изменилось в образцах тканей. Процесс преобразования идёт полным ходом благодаря биостимулятору, экспериментальный кусок сенполии в питательном растворе уже пытается расти. Даже боюсь рассчитывать, на что будет похож результат, если тому же подснежнику хватило хорошего заряда энергии и нескольких клякс грязи в качестве сырья для синтеза и роста.       — Шестнадцать ноль-ноль, — наконец замечает Ривер. — Взрыв реактора произойдёт в час двадцать три ночи. У нас осталось не так много времени. Может, нафиг эту ботву в утилизатор, и займёмся наконец делом?       — Сперва подведём итог, — отвечаю. — Вирус проникает в тело животного и прежде всего выделяет токсин, ослабляющий волю инфицированного существа. Мозг впадает в особое состояние, схожее с «холостым» режимом наших марионеток, и при телепатическом приказе на специально подобранной частоте животное подчиняется руководителям. Тем временем вирус, помимо размножения себя, заставляет клетку-хозяина потратить все ресурсы на синтез непривычных веществ, собирает плазмиду и пакует её в защитную оболочку из спорополленина. Когда поражённый организм окончательно распадается, споры попадают в окружающую среду и с талыми водами всасываются в пробуждающиеся после зимней спячки высшие растения. Споровая оболочка разрушается, плазмиды проникают в клетки и перестраивают заражённый организм, фактически создавая его заново. Правильно, Доктор?       — В сущности, да. А детали уже не важны. Давай теперь пробежимся по ЧАЭС. Сегодня, примерно к половине второго прошедшей ночи, мощность реактора была снижена на пятьдесят процентов для подготовки к испытаниям и последующей остановке реактора на профилактический ремонт.       — Если этим амариллам нужно электричество для биостимуляции, — замечает Фёдор, — то возможно, реактор и не останавливают, а просто забирают его мощность под свои нужды. Раз они могут дистанционно контролировать человеческую волю, то не только персонал станции, но даже Минэнерго может быть под их влиянием. Испытания — это инсценировка для прикрытия воровства электроэнергии, чтобы не насторожить столицу раньше времени.       — Очень логично, — соглашаюсь я. Этот Фёдор лишний раз подтверждает, что когда хорошенько попинаешь землян, они начинают соображать и дрыгать лапками. — Наверняка их марионетки сейчас переделывают электростанции и локальные подстанции на заражённых территориях под био-излучение. Даже если кто-то был распылён, потому что его волю не удалось сломить, то сейчас этого никто не заметит. А после того, как мы уничтожим противника, жертвы можно будет скрыть благодаря панике. Никто не заметит пропажу единиц на фоне Чернобыльской катастрофы. А она будет, потому что вряд ли амариллы смогли разбросать вирус достаточно далеко. Им надо через океан его переправить.       — Опять «уничтожим»?! — грозно сводит брови Хищник.       Делаю вид, что оглохла. Чего он хочет, чаем амариллов угощать? Они всё равно не оценят.       — Эй, а предотвратить взрыв никак нельзя?       — Исключено, это фиксированная точка истории, — отзывается Ривер. — Сколько было версий развития Вселенной, а четвёртый реактор Чернобыля взлетает на воздух каждое 26 апреля 1986 года, и с этим ничего не сделаешь.       Доктор добавляет, обращаясь к Фёдору:       — Будешь смеяться, но я уже один раз сталкивался с ЧАЭС. И там всё было совершенно иначе, не так, как будет здесь и сейчас. Там был классический ядерный взрыв, а тут — «грязная бомба», там дело было днём, а тут — ночью, там был полностью сметённый рабочий посёлок, а тут вас ждут два города-призрака, Припять и Чернобыль**. Но сделать со взрывом мы ничего не можем, только предотвратить порабощение Земли говорящими сорняками. Остальное — дело самих землян. Всё, что мы можем — это убрать амариллов с электростанции до одного часа двадцати трёх минут. Или найти и сломать их главный трансформатор энергии раньше, чем долбанёт. В общем, не знаю, упрёмся — разберёмся. Пора в Припять.       — Стоять, — приказываю я. — Вы не подумали о защите. Если весь город находится под биостимулированием и пси-контролем, то вы, как инфицированные, сразу окажетесь во власти амариллов.       — На меня это всё не действует, — отзывается Доктор. — Твои амариллы не рассчитывали на ДНК и биохимию Повелителя Времени. А вот вам, Ривер, действительно придётся остаться в ТАРДИС. Даже тебе.       — Или что-нибудь предпринять для своей защиты, — ослепительно улыбается Ривер. — Как насчёт частичной рассинхронизации в пределах одной секунды? Мы с Фёдором и Мари сможем обследовать окрестности АЭС, пока вы побегаете по городу.       — Это сэкономит нам время, — соглашаюсь я. Если уж Даврос смог отлично спрятаться от всей вселенной с помощью такого рассинхрона, то почему Ривер с двумя землянами не сможет?       — И манипулятор Вихря Времени сгорит на полпути.       Вместо возражений Сонг делает свою улыбку ещё более голливудской, хотя казалось, куда уж дальше:       — Зато ТАРДИС не сгорит.       — Моя ТАРДИС — не такси, — огрызается Доктор.       — Я возьму её напрокат?       — Я не сдаю её напрокат!!!       — А если я очень попрошу, сладкий? — Сонг бюстом припечатывает мужа к РЭМу, закидывает ногу ему на пояс и пальцем подцепляет за третью сверху пуговицу рубашки. Опять флиртует. На багровое лицо и выпученные глаза Доктора лучше не смотреть, он явно готов провалиться сквозь палубу. Фёдор тоже смущён и делает вид, что его тут нет, усердно перебирая старые бумаги на длинном столе, тянущемся через половину лаборатории. Я же с интересом наблюдаю. Мне никогда не надоест любоваться на выбитого из колеи Хищника.       — Э-э-э, Ривер, это плохая идея... Не в этой регенерации. Ри-ивер. Ривер, не здесь.       — Пойдём переубеждаться в спальню? — низким и подчёркнуто-провоцирующим голосом отвечает жена.       — Ривер, у нас нет на это времени, — Доктор начинает впадать в панику, но пути для отступления перекрыты. За спиной микроскоп, слева микроскоп, справа микроскоп, все здоровенные и нужные, через жену не перепрыгнешь. А она водит пальчиками по его губам:       — Тогда я подбрасываю тебя и ТМД до Припяти и отправляюсь на обследование окрестностей, ты согласен?       — Да. То есть нет, — судя по звуку, Ривер медленно тянет молнию брюк, отчего он выпучивает глаза в два раза сильнее, чем раньше, и выпаливает: — То есть да, я согласен!       — Договорились, сладкий, — профессор резко отпускает мужа, едва не свернувшего от неожиданно обретённой свободы электронный микроскоп, изображает воздушный поцелуйчик и упархивает из лаборатории. Хищник, сияя багровыми щеками, как причальный маяк, пытается отдышаться, держась за грудь, и что-то бормочет про несносную психопатку. А я внезапно слышу смешок синей будки. Ведь тихо-тихо себя вела, когда я появилась, но нет, снова её прорвало на хохот. Спасибо, хоть не я была поводом для веселья.