Перси Джексон и Всемогущий враг

Могущественный артефакт приковывал к себе взгляд, рассылал по телу мощные потоки энергии и менял восприятие мира в считанные мгновения. Цвета вокруг стали ярче, слух обострился неимоверно, взгляд уже уносился далеко за горизонт, а ощущение собственного могущества просто распирало изнутри, борясь с рамками телесной оболочки. Поглощённый этими феерическими ощущениями, крайне довольный собой, Люк, не отрывая глаз от перстня, надменно произнёс: – Зря ты не согласился с поражением, Джексон! Я второй раз не предлагаю! Какую смерть предпочитаешь? Непонятный шорох сбоку заставил Люка обернуться. Лезвие летящего Анаклузмоса внезапно ослепило его, отразив последний солнечный луч, и в следующий миг жуткая боль пронзила запястье. Сын Гермеса, мгновенно потеряв ощущение мощи и нереального прилива сил, пошатнулся. Перед глазами у него всё потемнело, закачалось, он не удержался на ногах и осел на песок. Перси уже стоял над ним, подбирая с земли Анаклузмос. Отрубленная кисть руки с утраченным Всемогущим перстнем продолжала шевелиться, и Перси носком ботинка отбросил её в сторону. Люк не мог поверить, он судорожно сжимал рану, из которой хлестала кровь, таращился на отрубленную руку и, задыхаясь от боли, чуть слышно шептал: – Как это?.. Это невозможно... нельзя нанести рану... простым оружием... тому, на ком Всемогущий перстень... Перси, наклонившись вперёд, чуть вздрагивающим, но уверенным голосом негромко сказал: – Ты прав, Люк. Конечно, нельзя. Но мой меч не простой. Я омыл его водой из Стикса. Перед самым нашим поединком. У тебя на глазах. Он отобрал у Люка молнию и отошёл, через два шага наклонился, наступил на ладонь отрубленной руки и сдёрнул с пальца перстень. Рука, наконец, перестала шевелиться. Люк уже даже сидеть не мог – настолько ему было плохо. Он не просто утратил едва обретённое могущество – он словно бы сжался и стал ещё меньше, чем был раньше... а может, это только казалось. Люк завалился на бок и прохрипел вслед Перси: – А чем ты лучше меня? Ты убил девушку, которую любил, только чтобы заполучить перстень! Перси обернулся, подошёл к нему и, присев перед ним на корточки, сказал глухим голосом: – Ну да. Иначе тебя было не одолеть. Перси поднялся, взял из рюкзака ремень и перетянул руку Люка, чтобы уменьшить потерю крови. Затем достал бинт и бросил его Люку. Тот с ненавистью сверкнул глазами: – Почему ты не убиваешь меня? Перси даже не посмотрел в его сторону. – Это было бы слишком просто для тебя. Нет. Он подошёл ближе, его негромкий голос казался просто страшным: – Ты выпьешь эту чашу до дна, Люк. Тебя будут судить двенадцать Олимпийских богов. – Тебя тоже! – из последних сил огрызнулся Люк. Перси в ответ печально усмехнулся: – Конечно. Я там буду, не сомневайся. Он взобрался на холм, поднял на руки тело Аннабет и отнёс его в машину. Затем вернулся к Люку. – Вставай, поехали. Если не хочешь здесь до утра окочуриться. Я был бы рад этому, но это тоже слишком просто. Перси высадил Люка около отеля. Высунувшись из окна машины, он жёстко сказал: – Не вздумай бежать. Око теперь тоже у меня. И уехал. ************ Гровер решил, что у него в конце концов съехала крыша. Он дал другу слово, что не будет ничему удивляться и не покажется на берегу, если Перси не позовёт его. Но когда сын Посейдона у него на глазах пронзил Аннабет кинжалом, и она упала, Гровер не выдержал и сбежал оттуда. Почти час он метался по окрестностям, разрываемый противоречивыми чувствами. То ему хотелось вернуться на берег и попытаться спасти девушку, если она ещё жива. То ему казалось, что уже поздно и ей ничем нельзя помочь. Но как у Перси поднялась рука?! Похоже, это уже... не Перси! Когда он успел стать таким?! Как же Гровер этого не заметил?! Это проклятый перстень свёл его с ума! Надо бежать отсюда, вернуться в лагерь и всё рассказать Хирону, пусть он решает, что с этим делать... Что же это творится? Год назад Люк устроил чёрт знает что с молниями Зевса, теперь вот Перси... А может он, Гровер, просто спятил, и ему всё то, что случилось на берегу, померещилось? В конце концов Гровер примчался в отель и кинулся собирать свои вещи. Немедленно в Лагерь, прямо сейчас! Пусть Хирон разбирается со всем этим, а с него, Гровера, хватит таскаться вслепую за Перси, вытворяющим такое... Внезапно дверь комнаты резко распахнулась от толчка ногой. Уронив рюкзак и вжавшись в угол, Гровер в очередной раз увидел нечто, чему наотрез отказывались верить его глаза: Перси внёс на руках бездыханную Аннабет и положил её на кровать. Опустился на пол рядом с кроватью, убрал с её щеки выбившуюся прядь волос и, не оборачиваясь, сказал: – Гровер, закрой дверь. Но сатир упорно мотал головой, вытаращив полубезумные глаза. Дрожащим голосом он проговорил: – Н-н-нет! Или т-ты сейчас же мне всё объясняешь, или я ухожу! Перси повернул к нему голову, посмотрел переполненными болью, почти чёрными глазами и с трудом, будто через силу, произнёс: – Да, конечно... я всё объясню. Теперь уже можно. Пожалуйста, Гровер, закрой дверь. Рассказ друга просто-таки выворачивал душу сатира наизнанку. Сын Посейдона говорил, постоянно останавливаясь и тяжело выговаривая слова. При этом он попросил Гровера отвернуться и, продолжая свой рассказ, осторожно снял костюм для подводного плавания с Аннабет, перевязал её рану от кинжала, приложив целебный нектар. Через полчаса Гроверу уже не казалось, что он спятил. Всё встало на свои места. Он задал Перси только один вопрос: – Почему ты не отнёс её в море? Ты же мог заживить её рану с помощью воды. – Такую рану – нет. Не мог. На моём кинжале был... – он запнулся, стиснул на секунду зубы, но потом продолжил: – был яд морской змеи. Море не влияет на его силу. И от этой раны не поможет. – Неужели ничего нельзя сделать?! – в ужасе прошептал Гровер. Перси посмотрел исподлобья: – Конечно, можно. Он зачем-то крепко сжал руку Аннабет, даже обернул её кулак куском ткани и завязал. – Теперь нужно ждать. Гровер удивлённо поднял брови, указывая на странную повязку: – Может, это ты тоже объяснишь? Перси пожал плечами: – Да ты сам всё увидишь. Сын Посейдона ненадолго отлучился, а затем, вернувшись, всю ночь провёл у кровати Аннабет. На следующее утро он, сидевший до сих пор почти неподвижно, вдруг встрепенулся и сказал: – Гровер, я уйду на время. Ты побудь с ней, ладно? Сделай это для меня. – Перси, может, лучше ты сам, а? – Нет, лучше ты. Мне нужно срочно связаться с Посейдоном. Не то Люк, связанный в своём номере, начнёт крушить головой стены. ************ Уныло повесив голову, Люк сидел посреди Большого Зала Олимпийцев, сияющего белизной мрамора и золотой отделкой. Его заковали необычно – кандалы надели выше локтя, ведь одного запястья у Люка не было. Пытка расспросами продолжалась уже третий день. Он был совершенно измучен и этим судом, и не прекращающейся болью в раненой руке, терзающей его уже столько времени, и презрением отца, вновь разочаровавшегося в нём. Это он, Люк, должен презирать Гермеса за пренебрежение к собственному сыну, но теперь всё выходит наоборот! А этот сатир – тоже мне, свидетель! Какого чёрта его притащили аж на Олимп?!! Таращится выпученными глазами и только то и тараторит, что он не знал того, не знал этого... Обвинителем на Суде Олимпийцев выступал сам Посейдон (хуже не придумаешь!), возглавлял суд, разумеется, Зевс – хоть и предсказуемо, но всё равно ужасно, он переполнен гневом из-за того, что пощадил однажды жестокого лицемера. Как ни странно, защищать Люка тоже нашлось кому! Аполлон проявил снисхождение, заключённое в расплывчатой фразе: «кто в молодости не ошибался?» И что они всё тянут резину? Ясное дело, дальше Тартара не зашлют! Скорей бы уже отправили! Так нет же, они разжёвывают каждую мелочь, изощрённо издеваясь над несчастным обвиняемым. Ну вот, опять – собирались вызвать свидетелем Перси Джексона, а вместо этого перерыв объявили! Конечно, куда им спешить – они ведь бессмертные боги! О, Стикс, когда же всё это кончится?!! ************ На время перерыва его снова отвели в ту же каменную камеру в тёмном коридоре с коваными решётками вместо одной стены. Гефест лично проверил замки и, удаляясь, небрежно бросил через плечо: – К тебе посетитель. Люк недовольно нахмурился: кому это, интересно, неймётся?! Неужели папаша одумался и решил проявить подобие сострадания? Нет, кто-то явно поменьше ростом. В чёрном плаще с капюшоном. Ну и темень здесь! Как разглядеть этого посетителя? И что ему нужно? Невысокая фигура остановилась перед решёткой камеры. Люк подошёл. Посетитель снял с головы капюшон, и Люк в ужасе шарахнулся к противоположной стене. Только призраков здесь не доставало! Люк даже не заметил, что бормочет: – Нет, нет, ты не можешь быть здесь! Ты же... ты умерла!.. – Да, – холодно ответила я. – Мне тоже так показалось. ************ Люк ещё с минуту приходил в себя, шевеля губами и хлопая глазами. Я стояла напротив и смотрела на него ледяным взглядом. Опомнившись, он проговорил: – Так ты что – притворялась?! Я невесело усмехнулась: – Нет. Я и в самом деле думала, что умираю. Но я просто впала... скажем так: почти в кому. На сутки. Я не могла притворяться, иначе моя кома стала бы настоящей, и уже навсегда. Из-за осознанно нарушенной клятвы. – Но это значит, что ты нарушила её! – Нет. Я ведь не знала, что это всё подстроил Перси. Он вовсе не нанёс мне смертельную рану, как я тогда подумала, да и ты тоже. Ему пришлось разыграть целую историю. Люк недовольно поджал губы: – Какую историю?! Я говорила тихо и уверенно: – Он знал, что ты следишь за ним с помощью Ока. Ты сам намекнул на это, когда он пытался сразиться с тобой на берегу океана. Перси сделал вид, что поверил, будто я решила выбрать тебя. Он разыграл спектакль в ночном клубе, зная, что ты увидишь это и поверишь, что он от меня отказался. Так Перси добился того, что ты перестал следить за ним! Избавившись от слежки, он появился на реке Стикс и набрал её священной воды. Затем попросил у отца разрешения пользоваться двумя конями каждый день, когда отдыхает Посейдон. Я не знала, но это Перси присылал мне одного из них, а на другом примчался, чтобы спасти меня от дракона. Когда же Перси вновь появился перед тобой, ты был уверен, что мы с ним настолько злы друг на друга, что готовы друг друга убить. Я в самом деле жутко злилась на него, не зная всего этого, хотя убивать его вовсе не собиралась. А он знал, что ничего не может объяснить мне, пока ты не возьмёшь в руки перстень. Я ведь обязана была бы всё рассказать тебе. Иначе меня бы парализовало за прямое нарушение клятвы. Ему пришлось ранить меня отравленным кинжалом. Он нанёс мне совершенно неопасную рану – кинжал вошёл между кожей и рёбрами. Мне лишь показалось, что я умираю – так подействовал яд с лезвия кинжала, его дозу Перси тоже установил довольно точно. Это было необходимо, чтобы я отключилась и пробыла без явных признаков жизни достаточно долго. Чтобы ты думал, что я мертва, и чтобы он успел справиться с тобой. Я сделала паузу, шагнула ближе к решётке и добавила, подчёркивая интонацией каждое слово: – Он здорово просчитал тебя. И оставил в дураках. Люк ходил по каменной клетке, с ужасом мотая головой и отказываясь верить во всё то, что я говорила. Вместе с тем он понимал: как ни крути, это правда. Только это всё объясняет. Перси оказался гораздо умнее и сильнее, чем Люк мог бы предполагать. Умнее и сильнее Люка, а признавать это так не хотелось! – Но ты так и не отдала мне перстень! – в отчаянии крикнул Люк. Я усмехнулась: – Да ты и сам понимаешь, что это неважно. Ведь ты держал его в руках? И даже надел! Я же боролась за это до последнего, пока была в состоянии. Перси именно этого момента в вашем с ним поединке и ждал – когда перстень так или иначе окажется у тебя. В этот момент я стала свободна от клятвы, и это развязало руки Перси. В том, что ты не уберёг этот артефакт, винить можешь только самого себя. Люк злобно глянул исподлобья: – Если бы ты выбрала меня, я бы победил. Я поджала губы в презрительной усмешке: – Назови хотя бы одну причину, по которой я могла бы выбрать тебя. Люк уже открыл рот, но осёкся. Лихорадочно перебирая в голове все свои хвалёные преимущества, он с неприятным холодом в душе осознавал, как именно я опровергну его слова, стоит только назвать хотя бы одно из них вслух. Так ничего и не выбрав, он угрюмо повесил голову, помолчал, а потом спросил: – А что стало с Оком? Я уже уходила, но остановилась и ответила: – Его память изучили, а потом Перси вернул его тем самым нимфам – законным владелицам. Люк вскинул голову и крикнул мне вслед: – Аннабет! Зачем ты приходила?! Я снова обернулась и сделала несколько шагов в сторону каменной клетки. – Я же говорила тебе: ты и мизинца его не стоишь. Думаю, теперь ты понимаешь, что так оно и есть. Я повернулась и пошла в сторону Большого Зала, не обращая никакого внимания на грохот тюремной решётки и разочарованные вопли Люка у меня за спиной. ************ Суд продолжался ещё около двух недель. Девять дней меня вызывали для дачи показаний и неспешно расспрашивали. Я рассказывала обо всех подробностях, иногда перехватывая взгляд Перси, которому больно было всё это слышать. Но рассказать было необходимо. Время от времени Люк не выдерживал и принимался метаться и кричать, чтобы его вывели и поскорей отправили в Тартар, а свидетеля слушали без него. Но в ответ получал удар молнии (кстати, одной из тех двух, похищенных), и это надёжно усмиряло его. Я же отмечала про себя каждый раз, что он это заслужил – не всё же ему в кого-то метать, пора и самому молнию попробовать! Последующие три дня допрашивали Перси. Он ничего не скрывал, это было необходимо – рассказать всё, что имело отношение к этой истории. Перси был лаконичен и точен, он очень удачно подбирал слова, поэтому через три дня был уже свободен, и мы присутствовали в зале суда по собственному желанию и с личного разрешения Зевса. В последний день на вопросы Зевса отвечал уже Посейдон, подтвердивший слова сына о моём рисунке, окаменевшем драконе и о морских конях. Люк от последнего слова отказался. Наконец судебное следствие было закончено. Нас попросили подождать решения суда. Двенадцать Олимпийских богов остались в Большом Зале одни – обсуждать итоги и выносить решение, а мы отправились на южный склон Олимпа, чтобы там отдохнуть от всего этого. Там располагался сад, удивительно прекрасный, а точнее сказать – райский. Повсюду цвели деревья, кусты, и в густой траве было столько цветов, что рябило в глазах. Божественно пели птицы, воздух был насыщен ненавязчивым тончайшим ароматом, причём в разных уголках сада он был разным, но от этого ещё более чарующим. Именно здесь мы с Перси впервые оказались вдвоём с тех пор, как я ушла из Лагеря Полукровок. Когда я пришла в себя в номере отеля почти через сутки после нашей схватки на острове, то была ещё очень слаба, почти не говорила, только потребовала объяснений. Перси не было, мне всё объяснял Гровер. Он говорил сбивчиво, но вместе с тем довольно просто. Правда, как оказалось, и он ещё не всё успел уточнить. К примеру, повязка на ране в боку мне была понятна, но почему был завязан кулак, не знал даже Гровер. – Перси сказал, что это должно как-то помочь тебе, – пожал он плечами. – Странно, – сказала я. – Может, посмотрим? – Не знаю, можно ли развязывать, – неуверенно проговорил Гровер. – А Перси говорил, что нельзя? Гровер покачал головой: «нет». Я медленно размотала повязку, не дававшую кулаку разжаться, и распрямила пальцы. На моей ладони лежал... Всемогущий перстень. Когда Перси вернулся, мне уже было гораздо лучше, но он пришёл не один, а с ребятами из войска Ареса, которые явились, чтобы доставить преступника к месту суда. Пришлось срочно отправляться на Олимп, где и собирали суд над Люком. На время судебного процесса нас разделили, и мы все хоть и жили на Олимпе, но встречаться и разговаривать не могли – таковы были судебные правила, которые нам разъяснил Посейдон. И, словно извиняясь, попросил: – Ну, потерпите ещё пару недель! Мы ведь должны разобраться и наказать преступника по заслугам. Для него и сам суд должен стать пыткой. Пришлось согласиться. Не можем же мы, в самом деле, явиться на Олимп и устанавливать там свои порядки. Так мне и не довелось поговорить с Перси ни разу с тех пор, как мы попрощались с ним в его доме в то утро, когда я ушла из лагеря с Люком и до сегодняшнего дня, когда нас проводили в райский сад и оставили там. Где-то здесь же бродил и Гровер. Он был вынужден уйти из зала суда, когда речь дошла до раскрытия тайны перстня. Зевс настоял, чтобы этого не слышал никто из тех, кто ещё не знает об этом. Так что Гровер блуждал по саду уже не первый день. Наверняка он видел, как мы с Перси спустились сюда, но предпочёл держаться на расстоянии. Из деликатности. И вот, наконец, мы остались одни. Я повернулась к Перси. Он стоял шагах в трёх и ждал, что я скажу. А я не стала ничего говорить, быстро подошла и крепко-крепко обняла его, обхватив обеими руками, и прижалась щекой к его шее. Он мягко обнял меня, и так мы и стояли, не знаю, сколько времени. Я поначалу даже говорить не могла – голос отказался подчиняться, из-под опущенных ресниц проступили слёзы, я просто стояла, прижавшись к нему, и, закрыв глаза, слушала биение его сердца... ************ Когда голос вернулся ко мне, я медленно подняла на него взгляд и тихо спросила: – Как ты всё это смог придумать? – Не знаю. Одно за другое, как нить Ариадны тянул... Ненавидел себя за это. Он опустил руки. Мы подошли к полянке и расположились на густой траве перед маленьким озером. Повсюду было достаточно изящных резных белых скамеечек, но нам не хотелось сидеть на них. Перси уныло смотрел, как по воде расходятся круги от брошенного камешка. – Прости, я не смог придумать ничего лучше, чем то, что ты видела в Оке... После того, что... что было в ночном клубе... меня чуть наизнанку не вывернуло. Гровер долго меня откачивал... Хотелось просто сдохнуть, честное слово!.. Но кто бы тогда помог тебе, если бы я не избавился от слежки? Я немного помолчала, не отрывая, как и он, взгляда от кругов, расползающихся по поверхности прозрачного озера. Ответила, повторив его интонацию, как эхо: – А я, когда увидела это... тоже не понимала, почему не умерла... А Люка прямо распирало от счастья, чтоб ему... Я не договорила – слишком много несчастий хотелось пожелать Люку, я прямо-таки запуталась, не зная, что выбрать. – А какая идея была у тебя? – спросил Перси. Даже просто произносить это было тяжело: – Отдать Люку перстень и тут же пронзить его сердце. Не дожидаясь, пока он его наденет. Одним ударом. Перси внимательно посмотрел на меня, ничего не сказал, только сжал мою ладонь в своей. Ещё какое-то время мы молча смотрели на гладь озера. – Что будем делать? – покосился на меня Перси. – Я хочу назад, в Лагерь. Здесь, конечно, очень красиво, Олимп есть Олимп, но там мы дома. Я устала от всего, просто хочу домой. Что скажешь? – я повернула голову к нему и попыталась улыбнуться. Он тоже повернулся ко мне: – Согласен. Только сначала навестим мою маму, ладно? – И мою бабушку! – тут же подхватила я. ************ Приговор объявили через два дня. Люк отправился Тартар на вечное заточение. К старушкам-нимфам на остров отправили новую охрану, Аид легко согласился предоставить для этого нескольких фурий. Гровер был награждён приглашением приезжать на Олимп и гостить там, когда пожелает. Мы с Перси получили награду – сто лет молодости. Правда, с условием, что мы никому, ни единой душе не расскажем о Всемогущем перстне. – Едва только проболтаетесь, ваш дар столетней юности пропадёт. Советую вам больше никогда не вспоминать о перстне, – строго добавил Зевс. – Мы бы и не вспоминали, – пожал плечами Перси, – если бы кое-кто не пытался его использовать против всех. А можно вопрос? Зачем вообще нужен этот Всемогущий перстень, если он так опасен? – Ничего, если я не буду отвечать? – как-то надменно возразил Зевс. Перси только развёл руками. Что ж, это исключительное право Зевса – посвящать в такую тайну или нет. Хорошо ещё, что не сказал: «не твоего ума дело»! После этого нас отпустили домой. Мы спустились на смотровую площадку Эмпайр Стейт Билдинг. Перси с удовольствием оглядел лежащий внизу Нью-Йорк и объявил: – Теперь все срочно едем ко мне! Отказы не принимаю! Я улыбнулась: – А никто и не собирался отказываться! Правда, Гровер? Сатир тут же подскочил поближе: – Нет, нет, никаких отказов! Конечно же к тебе, Перси, твой дом сейчас ближе всех! Перси как-то странно смотрел то на меня, то на Гровера, и вдруг спросил: – Погодите... вы что, совсем забыли? – Что мы забыли? – почти хором воскликнули мы с Гровером. И тут я поняла! Не дав сказать Перси, я быстро выкрикнула: – Я вспомнила! У тебя сегодня День рождения! Перси, поздравляю! – я кинулась ему на шею и поцеловала в щёку. – Тебе восемнадцать! Мы все дружно помчались к Перси домой и шумно отпраздновали его именины, а заодно – благополучный исход дела, на которое потратили несколько месяцев жизни. Сначала праздновали у Перси дома. Салли Джексон была просто счастлива, увидев нас всех троих, долго обнимала сына, без конца повторяя, что он стал совсем взрослым. Знала бы она, насколько на самом деле взрослым он стал! Салли наготовила столько вкусностей, что у нас глаза разбежались. А потом мы повеселились в новом развлекательном центре на Манхеттене, откуда вышли уже почти на рассвете, и, вернувшись в дом Перси и его мамы, проспали до самого обеда. Попрощавшись с мисс Джексон, мы отправились по намеченному маршруту. ************ В Лагерь вернулись спустя примерно неделю. О нашем приезде никто не знал, поэтому нас толком никто и не встречал. Но те, кто случайно попадался нам по пути, тут же начинали радостно вопить, да так сильно, что весть о том, что мы вернулись, разнеслась в мгновение ока. Нас обступили, как кинозвёзд на красной дорожке какого-нибудь кинофестиваля. Все набрасывались с расспросами, но из всего, что с нами произошло, мы почти ничего не могли рассказывать. Потому пришлось специально объяснять, что почти всё – тайна, за разглашение которой нас самих быстренько определят в соседи к Люку, а это самое худшее место, где только можно оказаться. Так что всё, о чём мы могли говорить, – это в основном о том, кого встречали в путешествии. Мы говорили о старушках-нимфах, играющих в загадки (не упоминая о Всевидящем оке), об амазонках и русалках, о циклопах и сиренах, о Пегасе и морских конях. О таких тварях, как горгоны и дракон, предпочли промолчать. И с какой стати нас туда понесло, так и осталось вопросом без ответа. Многие даже обиделись, считая, что мы просто набиваем себе цену, не желая раскрывать секрет, за который нам на самом деле ничего не будет, а о том, что нам грозит от Зевса за разглашение, мы всё выдумали. Точку в этом споре поставил Хирон, сурово объявив, что решение Зевса – не шутки, что оно – едино для всех, а тот, кому это не нравится, может выпускать пар на боевых тренировках. После этого все недовольные угомонились и, хотя ещё бросали косые взгляды, всё-таки оставили нас в покое. Мы отправились по домам. Перси хотел проводить меня, но я, спрятав от него взгляд, почему-то отказалась. Он не стал настаивать и пошёл к себе. Войдя в свой дом после такого долгого отсутствия, я первым делом зажгла одну свечу на окне, а вторую – на столе, чтобы хорошо видеть всю комнату. Надо же, Люк сделал из меня параноика! Чтобы как-то отвлечь себя, я принялась делать уборку в доме, но это не помогало избавиться от тяжёлых мыслей. От себя ведь не убежишь. Избавляясь от пыли и прочего, принесённого ветром через открытое окно (сухих листочков, пушинок, птичьих пёрышек и тому подобного), я терзалась от смятения чувств, о котором думать не хотела, но и не думать не могла...