День Мертвых

Странная штука - измененное состояние сознания. Вроде бы все как всегда, все как обычно, и ты тоже как обычно, но при этом во всем ощущается что-то измененное, что-то… неправильное. Для Ковальски в этом не было ничего нового. Хотя даже его блестящий ум редко бывал в состоянии вычислить, что же именно "изменилось", что именно "неправильно" или "не так", когда подобные состояния наступали и для него. Привыкнуть к этому невозможно, но Ковальски, похоже, все же удалось. Состояния измененного сознания наступали для него довольно часто. Галлюцинации любых видов были делом не самым пугающим. Иногда, правда, это очень мешало ходу его экспериментов: пустые пробирки казались ему полными, лаборатория казалась ему наполненной ядовитым газом, не имевшим, однако, ни вкуса, ни запаха, странный шепот велел ему наливать воду в кислоту, а не кислоту в воду и уверял, что ничего страшного не случится (однажды Ковальски даже послушался совета голоса и только чудом сумел сохранить свое лицо и вывести ожоги с рук). Ученый быстро научился игнорировать настойчивый голос, хотя иногда тот был чертовски убедительным, а его разум, причудливо изогнутый и скрученный, словно прионный белок, не находил убедительных отговорок. Обычно после этого все заканчивалось очередным взрывом в лаборатории, очередными космическими счетами за ремонт и очередным упреком Шкипера. От галлюцинаций, тем не менее, было легко избавиться. Несколько таблеток под язык, искаженное их горечью лицо, несколько минут - и все было кончено. От пресловутого измененного состояния сознания избавиться бывало гораздо сложнее. Вернее, совершенно невозможно. Это нужно было хладнокровно переживать. Хладнокровно переживать это удавалось чаще, чем нет, но иногда Ковальски охватывала паника. Что если он навсегда останется в этом странном состоянии, когда что-то не так и что-то явно изменилось, но что конкретно - понять невозможно, и мир, абсолютно нормальный, навсегда потерял что-то, что невозможно ни понять, ни вычленить, ни отпустить? Что если несколько часов сна, словно украденных с письменного стола вечности, не спасут его, не перезапустят его мозг и не вернут его в то состояние, когда его сознание не изменено? Ученый боялся, что он проснется в этом измененном навсегда, но все еще искренне полагающем себя нормальным мире, но никто не поймет, что не так, никто не воспримет его слова всерьез. От осознания такой возможности становилось безумно, безудержно страшно, и все решения казались неправильными и сумасшедшими, и Ковальски уже не знал, что из того, что он делает, нормальное, а что нет, потому что тонкая и неуловимая грань разницы становилась для него слишком тонкой и неуловимой, потому что он не мог понять, что не так, хотя чувствовал, что что-то определенно и бесповоротно не так. Страшное ощущение заставляло его застыть, словно статуя, отчаянно пытаясь осознать, его глаза - нервно бегать, его мозг - усиленно работать, но тщетность этого тем не менее не оставляла никаких сомнений. Иногда команда заставала его в этом состоянии. Рядового это пугало, и Ковальски не мог сделать ничего, чтобы успокоить его - ведь он пребывал в страшной уверенности, что что бы он ни сделал, это будет по-прежнему пугающим. Шкипера это раздражало, как и все, с чем он не мог с легкостью справиться. Наверное, все, с чем кто-то не мог с легкостью справиться, должно было раздражать этого самого кого-то - Ковальски не мог понять, нет, правда. Шкипер приказывал ему немедленно прекратить "это", но что конкретно ему надо прекращать, было неясно. Рико... Ковальски не знал, что конкретно Рико испытывал по поводу его приступов. Но Рико не пугался и не раздражался. Он улыбался, очень-очень широко, брал Ковальски за руки и крепко-крепко сжимал его пальцы в своих. Рико... радовался? Может быть. Но радовался не зло, а как-то по-доброму, искренне, словно нашел единственного в мире человека, способного понять его. Рико просто сидел или стоял рядом с Ковальски до тех пор, пока ученый не набирался, наконец, смелости сдвинуться с места. Ученый не знал, благодарен он Рико или нет, ведь когда подрывник был рядом, Ковальски невольно пытался найти, что в нем не так. Не в силах найти ничего, он иногда только пугался больше, а иногда испытывал неимоверное облегчение и просил Рико обнять его, только очень осторожно, чтобы не создавать лишних флуктуаций в системе. Затем он иногда начинал пускаться в пространные рассуждения о стохастическом поведении его вселенной в данный момент, о детерминированном хаосе в этой самое вселенной, а также о системах, малейшие отклонения от состояния покоя в которых ведут к сильным и почти катастрофическим изменениям. Рико слушал, согласно кивая и доверительно поддакивая. Ковальски был уверен, что подрывник ничего не понимает, хотя объясняет он очень хорошо. Рано или поздно ученому удавалось закатить шарик своего разума обратно на ту горку равновесия, с которой тот, увы, так легко скатывался, и Ковальски мог снова двигаться, работать и быть нормальным. Измененное состояние сознания уходило, принося облегчение и страх повторения этого казуса. Все становилось как всегда, как обычно, и он тоже становился как обычно. Рико, Рядовой и Шкипер тоже послушно становились как обычно, и жизнь входила в привычное русло. Пустые пробирки переставали быть наполненными, наполненные переставали быть подозрительными, голоса, которых не должно быть слышно, переставали говорить, и все снова было хорошо и приемлемо и равновесно для ученого по имени Ковальски. До следующего раза. Спонсор главы: Математические модели нелинейных систем. Спасибо.