Шкура моего героя. Тени Андрентайда

Я смотрел, как вдали пробивается свет.* Словно пламя, разлитое по небосводу, Возрождался, как феникс, златистый рассвет, Вторя бликам, ныряющим в хладную воду. Вторя ветру, что пел у меня в волосах. Вторя травам, что тихо в ногах шелестели. Вторя голосу птиц, что за лесом погас. Мир рождался и пел. Только сердце не пело. Эти строки вертелись у меня в голове всю дорогу. Части моего мира больше нет. И не будет уже никогда. А сердце… Способно ли оно петь хоть когда-нибудь? Героиня Невервинтера, чувствующая себя как расклеивающийся старый башмак, упорно ползла к цели своего путешествия. Мир рождался и пел. Только сердце не пело. Свой двадцать первый день рождения я встретила уже на подступах к Хиллтопу – маленькой деревушке, затерянной в Серебряных пределах. Серебряные пределы славятся изделиями гномьих и эльфийских ремесленников и изобильными богатствами лесов и гор. Здесь добывается множество пушнины, шкур и драгоценных металлов. Как и повсюду на Фаэруне, тут встречаются орки, гноллы, драконы и полные древней магии руины, и всё-таки, жизнь здесь относительно безопасна, а жители - сыты и довольны собственным размеренным укладом. Я добралась без особых приключений и вскоре, миновав двойное кольцо стен, окружавших деревушку, уже стояла у просторного двухэтажного дома Дрогана Дрогансона. - Девочка моя, я так рад, что ты решила принять моё приглашение, - сказал добрый гном, обнимая меня на пороге. Он ничуть не изменился со времени нашей первой и единственной встречи в Невервинтере, и вопрос, который терзал меня всю дорогу до Хиллтопа – правильно ли я поступаю, решив приехать, не буду ли в тягость? – развеялся сам собой, едва я заглянула в его глаза, смотревшие с искренним радушием и приязнью. Вот так я и попала к Дрогану Дрогансону.

***

Ко времени моего приезда у мастера Дрогана уже обучались трое учеников – Миша Вэймит, светловолосая, ясноглазая девушка-паладин, носящая на шее кулон с изображением Мистры, полуорк Ксанос Мессармос – немного хвастливый, но весьма сообразительный, и Дорна Трапсингер – молчаливая и практичная девушка-гном. Сначала они держались отчуждённо – клятая слава бежала впереди меня – но потом привыкли и даже стали вполне по-приятельски общаться. Все трое были близкого со мной возраста – Ксаносу, самому старшему, двадцать два года, Дорне двадцать, Мише девятнадцать. Первое время я жила, помогая по хозяйству, а если быть совсем уж точной – фактически взяв его в свои руки. Всё, что угодно, только бы не думать о том, что случилось в Невервинтере. Неожиданно в сутках оказалось так много часов. Я должна была заполнить их все. Нашлось место и для тренировок с мечом, и для попыток разработать левую руку. Однажды мои бесплодные усилия увидел Дроган. - Мари, если хочешь, я буду заниматься с тобой, - предложил он. - Не хотелось бы вас обременять. Гном рассмеялся. - Три ученика – не такая уж большая обуза, чтобы я не мог взять и четвёртого. Предложение его шло от сердца, и, немного подумав, я согласилась. Мастер Дроган был удивительно деликатен и не расспрашивал ни о чём, за что я была ему очень признательна. Зато других желающих узнать из уст самой Героини Невервинтера о совершённых ею подвигах было более чем достаточно - слух о том, что к Дрогансону приехала сама Спасительница от Воющей Смерти и Победительница Мораг, разнёсся по деревне быстрее, чем пожар по сухой траве. На меня только что пальцами не показывали, когда я выбиралась из дома. Местная ребятня восторженно визжала вслед и требовала рассказать о том, как я убила дракона. Взрослые в своём любопытстве ненамного отличались от своих отпрысков. Несколько вечеров подряд я провела в местной таверне, окружённая таким плотным вниманием слушателей, которому позавидовал бы и самый взыскательный, избалованный знаменитостью бард. Бард… Да, в Хиллтопе имелся бард. Взыскательный и знаменитый. Ставший ложкой дёгтя в моей спокойной жизни. Я даже не могла с ним не встречаться, потому что он гостил у мастера Дрогана на правах давнего знакомого. Адельстайн. Прославленный автор распеваемой повсеместно «Любовь как драколич».

***

Он был разочарован, когда впервые её увидел. И это – Героиня Невервинтера? Где воспетые во множестве песен блестящие кудри и пышные формы? Где сводящая с ума красота? Вместо роскошной прелестницы перед ним предстала тощая плоскогрудая девчонка с каштановой жиденькой косичкой. Милил, да это не героиня, а заморенный цыплёнок какой-то! - О-о, какая честь для Хиллтопа! – не удержавшись, съязвил Адельстайн. – Что же вас привело к нам? Девушка посмотрела ему в глаза, и в её взгляде бард неожиданно увидел ту самую Героиню из песен. В её серых глазах были твёрдость и стойкость. И… Что-то ещё. Печаль? Боль? Обоюдные гляделки длились с полминуты, потом, не ответив ничего, Героиня отправилась наверх за оживлённо болтавшим Дроганом. Бард прислонился к стене и улыбнулся. Кажется, его краткое пребывание в Хиллтопе обещало стать интересным.

***

Похоже, он возомнил, что мне должно польстить его внимание. Высокий, с копной рыжих кудрей, лукавым лицом, обрамлённым аккуратно подстриженной короткой бородкой, и ярко-зелёными глазами, Адельстайн напоминал наглого кота. Долговязой тенью маячил на кухне, когда я готовила еду. Слонялся за мной, когда я убиралась в доме. Набивался в собеседники по вечерам. Даже на занятиях у Дрогана стоял в дверном проёме и не спускал глаз. Я старалась не обращать на него внимания. Много чести! Но Адельстайн был везде. Он и лютня. И песни, которыми он, кажется, решил запытать меня до смерти.

***

Он тенью ходил за Героиней целый месяц и уже отчаялся добиться нормальной реакции на свою назойливость. И на тщательно расставляемые им ловушки в виде песен. Адельстайн был честным бардом. Он считал, что цель искусства – непременно установить истину (за свои обличающие песни он неоднократно бывал бит и бесчисленное количество раз принуждён спасаться бегством). Нет смысла приукрашать действительность. Что с того, если спасшая Фаэрун героиня в действительности не так прекрасна, как о ней поют? Разве это умаляет её подвиги и храбрость? С презрением смотрел он на творения своих коллег по перу и лютне. Теперь-то ясно, что эти хреновы сочинители Мари Виннер и в глаза не видели. Возможно, им и толпе этого довольно. Но не Адельстайну. Он хотел воспеть подвиги и ту, которая их совершила, настоящими. Именно поэтому он ходил, наблюдая. Изучая. Таких вот милых девчонок по всему Фаэруну пруд пруди. Уж Адельстайн-то знал. И всё-таки… Было в ней что-то запоминающееся. Про себя он называл её «воробушком». Воробушек и есть. Маленький, шустрый, деловито снующий по дому Дрогана в дурацком платье в цветочек. Ей оно не шло. Оно делало её уж совсем обычной. Негероической. Если только не смотреть ей в глаза. Когда она думала, что её никто не видит, у неё был взгляд человека, потерявшего что-то – или кого-то? – важное и дорогое. - Погиб мой наёмник, - охотно ответила она на вопрос Адельстайна и даже рассказала про него довольно подробно. Этот Гримгно был монахом Ордена Затяжной Смерти. Ничего себе компания! Про левую руку, висевшую безжизненной плетью, рассказала тоже. Но самое важное она утаивала. И бард был оскорблён до глубины души. Эта пигалица должна была радоваться, что он вообще говорит с ней! Честолюбивая маленькая девчушка, приехавшая из глухой деревни поступать в Академию – и волею судьбы оказавшаяся в самом хитросплетении событий. Сейчас она всеми силами притворялась, что в её жизни не было ничего необычного. Но ведь то, что она уцелела при резне в Академии, достала лекарство от чумы, добыла кучу артефактов, победила Мораг, кое-что о ней говорило, ведь так? И Адельстайн хотел узнать всю её историю. Простушке, неожиданно вознесённой судьбой так высоко, что её каждый таракан на Фаэруне знает, полагалось вовсю пользоваться плодами славы. А вместо этого она торчит в Хиллтопе и только что коров не доит – та, что победила Мораг! Было в этом во всем что-то загадочное. Она не улыбалась. Не рдела смущённым румянцем, когда в её честь пили в «Бурлящем котле» (за её же счёт, она угощала всегда). Не рассказывала о своих подвигах со смехом и огоньком в глазах. Она говорила о победе над злом так, будто читала вслух список покупок, губя увлекательнейшую историю бездарным исполнением. Но с другой стороны, она ведь и не была бардом. А Адельстайн был, и в уме уже складывал песню о Героине. Такую, какой она должна быть. Но в этой песне было большое белое пятно. Невервинтер. Её рассказ об осаждённом городе был скуп до невообразимости, и бард понял, что вот он, ключ. «Кого же ты потеряла там, в Невервинтере? - думал он. – Жениха? Брата?». Стоит докопаться до этого – и тайна будет разгадана. И он сложит правдивую песню, которая ещё одним славным деянием войдёт в коллекцию сочинённых им шедевров.

***

- Мари, вы позволите разделить с вами этот вечер? Я чуть не поперхнулась чаем. Да будет ли хоть миг, когда мне не грозило бы общество этого несносного барда? - А куда же от вас денешься? – буркнула я. Адельстайн, по-котовьи хитро прищурив глаза, одарил меня улыбкой и тут же расположился в кресле напротив. - Не возражаете, Мари, я развлеку вас песней? - Как же я могу возражать, если такая знаменитость уделяет мне своё драгоценное время и хочет усладить мой слух песней? - Для меня великая честь петь для героини Фаэруна, - не остался в долгу Адельстайн. Кто кого. Я прищурилась и злобно посмотрела на рыжего барда. «Не выйдет, дружочек», - мысленно сказала я ему. Всё, что можно было рассказать, я тебе уже рассказала. Но эту историю ты не получишь. Никому не позволю лезть мне в душу. Никому не позволю ворошить те воспоминания, которые принадлежат только мне. Две девушки золотом шили,* Держали шитье, А третья грустила, что умер Любимый ее. Она ему поклялась. Голос Адельстайна был сильным и звучным. И при других обстоятельствах я бы радовалась, что слушаю такого замечательного певца. Но после целого месяца преследования меня это уже не трогало. Он распевал разные песни, надеясь, что я выдам себя какой-нибудь реакцией. Не вышло. Я равнодушно допивала чай, попутно читая книгу из библиотеки мастера Дрогана. Бард не выдержал первым. - Мари, поговорите со мной! Я подняла глаза от книги. - Что вам от меня надо, Адельстайн? Адельстайн обиженно скривил губы. - Вы меня не проведёте, малышка. Клянусь Милилом, вы скрыли от меня самое важное. Я заметил, о чём вы молчите. - О чём? – ляпнула я прежде, чем подумала. Сегодня я затеяла большую уборку и к вечеру настолько вымоталась, что потеряла бдительность. Но зато есть надежда, что я усну мгновенно и без мыслей. И… Что мне не приснится снова тот день. Бард вперил в меня немигающий взгляд. - О Невервинтере. Хотя… Наивная деревенская девочка, мечтавшая стать Героем… Вы должны вести себя по-другому. Вы должны быть горды и веселы. Расскажите мне, ну же! Мне можно довериться, Мари. - Чтобы вы разнесли это по всему Фаэруну? – ощетинилась я. Распроклятая братия, лезущая всюду со своими любопытными носами… - Я не солгу ни словом. Я певец истины. - А мне плевать, Адельстайн. Не суйтесь. Я и одной рукой могу сотворить какое-нибудь неприятное для вас заклинание. - Что же с вами случилось в Невервинтере? – в который уже раз спросил он. Я встала из кресла. - Всего лишь война. Доброй ночи! На глазах вскипали слёзы. Но герои не плачут. - У меня свои источники в Невервинтере! – крикнул он мне вдогонку. – Я узнаю вашу тайну! «Иди к чёрту!».

***

Адельстайн задумчиво сидел у камина. Завтра он покидает Хиллтоп. И, пожалуй, заедет в Невервинтер. Повидать любимую сестрёнку, расспросить её о Героине. - Я же всё равно узнаю, Мари, - пробормотал он вслух. Как она защищала Арибет де Тильмаранд! Хотя Адельстайн считал бывшего паладина Тира неуравновешенной сучкой, совершенно не подумавшей о тысячах невинных людей в угоду своему желанию отомстить. Но Мари… Добрый, славный воробушек, не позволивший ему донести до неё эту мысль. Потерявшая кого-то дорогого на той войне – и всё-таки не ожесточившаяся. Адельстайн надеялся, что их дороги ещё пересекутся. Он хотел верить, что тот свет, который он видел в Героине, не смогут загасить никакие испытания и потери. И он обязательно узнает, отчего так печален её взгляд. И сложит новую песню.

***

Он наблюдал за ней. Умерший… но это казалось таким странным. Кристиан видел собственное мёртвое тело, похороны - но разум ещё не полностью смирился с этой мыслью. Мёртв. Мертвее не бывает. Теперь он дух, призрак. Здесь, в покоях Шар, он провёл почти два месяца. И уже начал забывать, кто он. «Игрушка, вот кто». Нет, он не жалел о том, что сделал, нисколько. Лучше умереть самому, чем снова потерять близкое существо – разве жить без неё не было бы хуже смерти? Её отчаяние разрывало ему душу. Мари не плакала даже наедине с собой. Каждый вечер она делала одно и то же – сначала ходила по своей небольшой комнатке. А после сидела на кровати, обхватив себя руками, и её неподвижный, полный боли и одиночества взгляд, заставлял его умирать снова и снова. Он знал, что она вспоминает о нём. И лучше бы не вспоминала. Но всё-таки… «Помни меня! - беззвучно шептал он ей. - Помни меня… Потому что я сам себя уже почти не помню…».

***

Шар не мешала ему наблюдать за Героиней Невервинтера. Смертные… Такие забавные. Пусть смотрит. Пусть увидит её с другим мужчиной. Пусть увидит, как она стареет, как её лицо покрывается морщинами и исчезает последнее очарование юности. «И тогда я посмотрю, сколько продержится твоя любовь».