Уровень доверия

– Серьезно? – спросила Нанаба, когда я пришла к ней в кабинет и даже еще не сказала ни слова, с моим-то словесным фонтаном. Я чуть не крякнула от удивления, когда она выдвинула ящик стола, ловко сняла его и положила на стол. У нее всегда была та еще силища, только успевай уклоняться от любовных подзатыльников! Внутри ящика оказалась целая куча денег. У меня чуть слюна не отделилась ей-богу, от одной только мысли, что можно с ними сделать и куда потратить. Это же еда, новый фотик, штатив... да хотя бы одежда приличная, чтобы всякие богатые фифы не открывали на меня свой напомаженный ротик! Да, Вы можете справедливо подумать: Имир, как не стыдно! Ты ужасно меркантильная особа. Но давайте снова пройдемся по моим достижениям, которые сложно выкинуть из головы, в силу того, какие они жалкие (как впрочем и я сама). По счетам платить нечем — это один, майка, в которой я сплю — мой лучший костюм «на выход» — это два, удовлетворением шестой ступени подробной пирамиды потребностей Маслоу занимается Энни — три, и вдобавок я уже больше недели ем в долг. Так что мне не стыдно. – Приходит ко мне вчера сумасшедшая и швыряет деньги в разные стороны, – тем временем продолжила староста. По моей наглой роже она сразу поняла, что я знаю, кто это, тем более, что разыскивала эта чокнутая сто процентов меня — ведь я любезно дала ей номер агентства да и адресок чирканула на обороте. Да, это похоже на Ханджи Зое, хотя я знаю её всего день. Мне живо представилось, как она врывается в студию со скоростью адской гончей, возможно, со своей лающей болонкой подмышкой и раскидывает деньги в разные стороны, словно манну небесную. А Нанаба, должно быть, сверлит её взглядом и размышляет о том, как незаметно добраться до телефона и вызвать скорую помощь, а то и сразу психиатрическую лечебницу. – «Где это золото Имир? Я хочу, чтобы она немедленно приступила к работе»! – передразнила Нанаба. Я прыснула, но вовремя сделала вид, будто чихаю, потому что с нее станется дать мне мощного пинка под мою тощую задницу. Помню, вовремя не сдала проект в институте, так два этажа кубарем летела с лестницы досдавать проект, под прицельными пинками разъяренной старосты, которая терпеть не может нянчиться с такими, как я. Ух, и страшна Нанаба в гневе. Особенно сейчас, когда дело касается её агентства, которое они со своим драгоценным усатиком-носатиком основали. Ух, как вспоминаю этого Майка — озноб берет. Вот, что она в нем нашла? Я не говорю, что он там эстетически не красавец, но он всегда был таким серьезным типом, что недолго и испугаться его. К тому же — он куратор, то есть старик. А я что-то не очень люблю стариков. Да, для меня все старше тридцати старики и старушки, но ведь и я плавно еду к этому возрасту, так что все справедливо. А если вернуться к Майку: до своего дела он был ярым фанатиком, таких тоже бы держать от себя подальше. А то проснешься как-то утром, а твою слюнявую рожу снимают, потому что «свет хорошо падает». – Скажи мне на милость, во что ты вляпалась? – потребовала Нанаба, надвигаясь на меня. По виду бывшей старосты было видно: она недовольна тем, что я снова во что-то вляпалась и вместе с тем, ей жутко любопытно, где я за пару дней смогла найти клиентку, которая так легко расстается с большими деньгами за фотографии такой посредственности и лентяйки, как я. Ведь и ежу понятно, что в век этих цифровых технологий все, кому не лень, мнят из себя мастеров фотографического искусства и великих талантов в области коллажей, проектов и выставок, так что натолкнуться на такие экземпляры, как Ханджи Зое — большая удача. – Я... мм... пополняла свое и без того большое портфолио свежими снимками, – без зазрения совести наврала я, даже не краснея под пристальным взглядом Нанабы. – Когда вдруг я неожиданно встретила псину с грустным лицом и её полоумную хозяйку без тормозов. Почуяв родство, я решила её щелкнуть. Не хозяйку, псину, но старушонка спешила домой. Хотя... я не уверена, сколько лет этой Ханджи, ведет себя, как незнамо кто! Пошла, значит, я домой к незнакомой тетечке, – Нанаба даже закатила глаза, и я почувствовала, что мой рассказ начинает её утомлять. Она была знакома с моим методом вешания лапши на уши еще с вуза, и её было не провести таким. – А там у нее целая псарня! Псы с родословными, с наградами, с аттестатами... Пощелкала песиков, показала фоточки, и тетке приспичило сделать галерею со своими щенятами пенсионного возраста. – Неужели? – хмыкнула староста. – Покажи хоть портфолио свое. Понятно дело, что после такой прибыли не взять тебя — преступление, но все-таки интересно, что ты там наснимала. Бегло пробежавшись глазами по снимкам, Нанаба все больше хмурилась и потирала подбородок. Опытный взгляд профессионалки говорил ей, что мои работы — полнейшая халтура. А если честнее — первосортная лажа. Но вот снимки собак её заинтересовали, и она с минуту любовалась на Бина (почему я запомнила это нелепое имя?), а потом взяла его фотографию из моей дорогой кожаной папки (которую мне любезно отдала Энни из своего книжно-канцелярского магазина, пожелав мне при этом удачу с несвойственным ей энтузиазмом), и ловким движением прикрепила к стене, где уже был коллаж с лучшими снимками её команды, с помощью пары кнопок. Благо фотографию она не повредила, а прикрепила за прозрачный файл, иначе как мне потом её использовать, если я захочу попытать счастье где еще? – Не облажайся, – хмуро велела она, но для меня это было буквально благословением. – Я, конечно, размещу твои фото, но, сама понимаешь, клиентов не привлечь твоим... мм... китчем. Так что эти собаки — если они еще и чемпионы — твой шанс. Я кивнула. Нужно было собраться и сделать все, как надо хотя бы раз в жизни. Тем более, теперь у меня была настоящая работа, а не приключения с пиццей. Так что мы быстро подписали бумаги, оформили документы, Нанаба высчитала процент, который я должна была получать, и мы обе остались довольны. Понимая, что я бедствую, она отдала мне аванс, хотя и неодобрительно поджала губы, словно баловать меня — это давать конфету диатезному карапузу. Но и не дать мне средства на жизнь она не могла. Тем более, после того, что устроила эта чокнутая — я его действительно заслужила. На радостях, я тут же кинулась в магазин Энни, чтобы похвастаться ей, как идут дела да узнать, что да как в ее жизни, если она, конечно, расскажет мне хоть что-нибудь. С нее станется все скрыть — она почти ничего мне не рассказывает, равно как и не треплется ни с кем. Такой уж у нее характер (скверный и гнилой, как у Вашей непокорной слуги). Нет, пока Мина была жива, пока жив был ее отец, все было по-другому. Она небрежно делилась скромными событиями своей жизни с отцом, походя рассказывала, как идут дела, своей девушке, была в меру приветлива со мной, пусть я и не вызвала у нее доверия, в целом выглядела не такой отстраненной, пусть всегда и была немного себе на уме. Вообще, «себе на уме» - это мягко сказано. Её считали заносчивой овцой. Я была в числе тех, кто первый так подумал. Ну, хоть где-то лидер. Все же бывают в жизни вещи, события или случаи, которые делают нас теми, кто мы есть. Истинными нами. Иногда это выглядит как: «измениться в корне». Когда человек вдруг становится другим для нас, хотя на самом деле это просто глубинное выходит на поверхность. Просто в человеке вдруг проявляется то, что никогда бы не проявилось, если бы он всегда находился в зоне комфорта. Бывает, что раскрываются те черты, которые и раньше пробивались сквозь оболочку. Так случилось и с Энни. Она была тихой и замкнутой. Теперь же она стала еще тише, теперь же она стала больше копаться в себе. Я же покатилась по наклонной. Мои самые дрянные качества, которые Криста сдерживала, меняла одним присутствием в моей жизни — лень, злость, цинизм всплыли на поверхность. Но мы нашли друг друга, потому что Энни не смогла бы вытерпеть рядом с собой еще одну Мину. Тепло и внимание оттолкнули бы её, причиняли бы ей боль бесконечными напоминаниями о том, какой была Мина Каролина. Леонхарт лениво рылась на складе, будто пес в мусорном баке, когда объявилась я и плюхнулась на коробки, в позу: «my body is ready» пусть и с некоторыми отклонениями в силу длительного отсутствия физических нагрузок. Энни лениво подняла голову, будто смотреть на меня невесть какое испытание, и почесала затылок сборником стихотворений Джона Китса. Волосы упали ей на лицо. Она, наверное, и не поняла, что только что попортила товарный вид книги. – Если ты думаешь, что выглядишь соблазнительно — спешу тебя разочаровать, – сказала она и вернулась к своим коробкам, чтобы достать новую партию книг. Но мы все равно поехали к ней после смены и переспали, потому что ей это было нужно. И это было нужно мне. Мы, конечно, никогда не говорили о том, как действуем друг на друга, потому что Энни не хотела говорить — она хотела забыть. И я хотела забыть. Мы жили только ради забвения, ради того, чтобы в этот момент все дерьмо в нашей жизни превратилось в скупое удовольствие, не приносящее ничего, кроме тупой сытости на короткое время. Но сейчас я хочу говорить о том, что происходит. О нас, о будущем, пусть и не совместном, но хоть каком-то, потому что сколько можно быть неуверенным в завтрашнем дне? Да хоть о чем мне сейчас нужно было потрепаться, потому что теперь я уже не хочу быть той дрянной, ленивой скотиной с маргинальными наклонностями. Я хочу получить то, что так долго прививала мне Энни, несмотря на свои страдания — любовь к эстетике, культуре, духовному развитию. А сейчас она гасится, потому что хочет упасть на пропасть в одиночку. Там, со дна, она будет думать, что спасла хотя бы одного утопающего. Знаем мы таких, сами из их числа. Вытащить её... мой долг? Или я начинаю чувствовать к ней что-то? Это было бы странно и неуместно — в её сердце всегда будет царить мертвая девушка, в моем сердце будет царить хаос, вызванный исчезновением девушки, разбившей меня на мелкие кусочки. Но влачить жалкое существование на фоне богачки Кристы? Нет, ни я, ни Леонхарт не заслуживаем такого. – Что с тобой в последнее время такое? – не выдержала я, закуривая. Энни терпеть не могла, когда я курила в её квартире. Раньше она говорила, что терпеть не может меня, а теперь вот терпит меня в своей кровати. – Ты лучше, чем я. Так почему не попробуешь поменять свою жизнь? – Без нее для меня нет жизни, – неожиданно искренне ответила Энни. Глупо. Ведь жизнь для живых. Это истина, которую мне долго втирали в баре, и потому являющаяся для меня ценной. – А ты не думала, что она бы хотела, чтобы ты была счастлива? – спросила я. До чего банальная и избитая фраза. Аж самой тошно от этого дерьма. – Я никогда не жила для себя, Имир, – проговорила Энни, обнимая колени. – Наверное, я просто не умею. Но я решила, что все будет хорошо, если я смогу помочь тебе. Я откинулась на подушку, сжимая окурок в руке. Хреново курить в постели, но мы — хозяева своей жизни. Энни, в конечном итоге, оказалась куда более хорошим человеком, чем я думала. Только вот хорошо это или плохо? Ведь если я облажаюсь, меня до конца жизни будет грызть чувство вины.