Средь пены морской и русалок игривых

      Тритон не появлялся на корабле с того самого момента, как капитана подкосило проклятие. Он искал. Искал всё, что могло бы хоть как-то облегчить жизнь Доминго. С каждым днём он всё больше отдалялся от корабля, а его сердце всё сильнее окутывал страх — он боялся, что, когда вернётся, «Марианны» уже не будет в порту или что-нибудь случиться с капитаном. Он не позволял себе отдыхать, ведь каждая секунда была дорога. Только когда силы покидали его, он мог забыться тревожным сном.       Он плыл без отдыха уже много часов, руки и хвост, казалось, свинцом налились. «Нужно отдохнуть. Совсем чуть-чуть, — уговаривал он себя, хотя всей душой рвался продолжить путь. — Если я совсем обессилю, то какой от меня толк?» Приглядев небольшой островок, он поплыл к нему. Каменистый берег предоставлял естественную защиту от морских хищников и посторонних взглядов. Так что, найдя укромное местечко, он задремал.       Проснулся тритон от звука переливчатых девичьих голосов. Мигом смахнув дрёму, он высунулся из своего укрытия. Недалеко от него сидели три русалки. Они грелись на солнышке и рассказывали друг дружке сказки. Внезапно одна из них запела: Жил на северном море один адмирал Из породы весёлых да смелых. От весны до зимы всё в морях пропадал, Возвращался по сумеркам белым. Я смотрела вослед из окна своего, Лёгкий взгляд мимоходом ловила… Только горные ведьмы любили его Так, как смертным любить не по силам. Адмирал горным ведьмам дарил жемчуга И плясал с ними в мареве зыбком. Но не знали они, что в седых берегах Жемчуг стоит дешевле улыбки. Адмирал уходил, не сказав ничего, И, танцуя в ночном звездопаде, Ведьмы горные жарко ласкали его, Он смеялся с печалью во взгляде. И когда адмирал уходил на войну И корабль распрощался с причалом, Ведьмы горные, плача, молили луну, Чтоб дорогу ему освещала. И враги говорили тоскливо и зло: «Что за чёрт? Заколдован он, что ли?!» Просто горные ведьмы хранили его От беды, от печали и боли! Я ждала, всё ждала на родном берегу, Сердце билось подстреленной птицей. Горной ведьмою стать я, увы, не смогу — Остаётся лишь им поклониться! Чтоб коварная смерть не таилась средь волн, Чтоб глаза вдаль смотреть не устали, Ведьмы горные, впредь берегите его От воды, от свинца и от стали!*       Сердце тритона учащённо забилось: вот оно, то, что он так долго искал! Он немедленно покинул своё убежище и поплыл к русалкам. Вынырнув перед ними, он лучезарно улыбнулся.        — Твоя песня коснулась моего сердца.       Русалка спрыгнула с камня и подплыла к тритону почти вплотную. Она протянула руку к его лицу и плавно скользнула ею по щеке, шее, груди и остановилась напротив сердца. Она слушала. Слушала то, чего бы не услышали обычные смертные. Перед ней открылась душа тритона, его желания, его стремления. Она увидела прекрасный корабль, людей на нём, каюту, сплошь покрытую перьями. На губах русалки появилась искренняя добрая улыбка, а по щеке скользнула крошечная слезинка, которая, упав в воду, превратилась в жемчужину.        — Коснись же и ты моего, — она приложила руку тритона к своей груди, и тот увидел бескрайнее море, небольшой домик на утёсе и немолодую женщину, которая пела о своём муже.       Тритон благодарно коснулся губ русалки своими, и поспешил в обратный путь. Русалка провожала его взглядом, пока он не скрылся из виду. Она прижимала руки к груди — пальцы приятно покалывало. «Интересно, — думала русалка, — а он уже знает, что влюблён?»

***

       — Капитан, вам ещё рано вставать! — Мэни Ран попытался уложить капитана обратно в постель, но не преуспел в этом — тот уже достаточно окреп, чтобы с легкостью оттолкнуть сухопарого целителя.        — Мне надоело валяться в кровати, как какому-то задохлику! Я чувствую себя достаточно хорошо, чтобы немного размять ноги! И вообще, свежий воздух полезен, вам ли этого не знать.       Капитан направился к двери как был: босой и в одной сорочке, едва прикрывающей причинные места.        — Идите-идите, — пробормотал Мэни, — не застудитесь, главное.       Доминго остановился, кинул вопросительный взгляд на целителя, осмотрел себя, чертыхнулся и, надев поданные Раном штаны и сапоги, всё же покинул каюту.       Свежий воздух бодрил. Доминго опёрся о борт, всматриваясь в морскую гладь, — когда Вейн сказал, что тритон исчез, он ему не поверил, решив, что тот просто не хочет, чтобы русал видел капитана таким беспомощным. Но теперь Доминго убедился сам — тритон уплыл и, возможно, больше не вернётся. «Ну и чёрт с ним!» — зло подумал капитан, направляясь на мостик.       В те дни, пока капитан валялся в кровати, его люди собирали информацию. Ничего конкретного узнать не удалось, зато подвернулась «халтурка». Дельце было несложным: напасть на шхуну, на которой перевозили какие-то «ценные» бумаги, ценными они, разумеется, были только для заказчика. Отдав распоряжение отплывать, капитан вернулся в свою каюту. Фиц уже ждал его там.        — А как же Рыбка? Что он подумает, когда вернётся, а нас здесь уже не будет? — спросил Вейн, едва капитан переступил порог.        — Вернётся? Не будь идиотом. Да и ради чего ему возвращаться? Его здесь ничто не держало.       Вейн склонил голову на бок — от русала он тоже кое-чего нахватался — и пристально посмотрел на капитана. Неужели тот действительно не понимал, что тритон к нему привязался. Да и сам Доминго был привязан к тритону не меньше, хотя старался этого не показывать.        — Надеюсь, ты прав, — неискренне произнёс Вейн и покинул каюту. Если на то будет воля Всевышнего, они вновь встретятся с тритоном.