Я вам сказку расскажу

Передо мною вы сидите, и ваши нервы словно нити Надежно пришиты к пальцам моим…

Моя жизнь всегда была театром. Точнее… нет, неверные слова. Театр, скорее, был моей жизнью. О, если бы вы только смогли увидеть это полуразрушенное деревянное строение с изгнившей крышей и хрупкими стенами! Вы бы ни за что не поверили, что в этой конуре так часто ставят спектакли. Сильные ветра, что не редкость в нашем нищем городке, задували сквозь щели, издавая мерзкий, жужжащий звук, отдаленно напоминающий гам потревоженного пчелиного роя. А полусгнившие балки, что поддерживали этот театр, иногда неприятно поскрипывали. И скрип этот походил на стон. Как будто стонало все здание, не в силах больше стоять на этой земле. Вся моя юность прошла в этом театре. И старость я планировал провести на этой сцене. Но судьба бывает слишком жестока, забирая самое ценное… Но, постойте-ка, я излишне тороплив. Позвольте рассказать вам мою историю более подробно. Итак, поднимем же занавес! Темные тяжелые шторы, изъеденные клопами и молью, медленно раздвинулись, открывая взору зрителей авансцену. Конечно же, здесь уже давно нет ни софитов, ни рампы, лишь голые доски да жесткие сидения в зале. Да и на сцене уже нет никаких других актеров. Какая жалость! Зрители в этот час сидят в немом восхищении и следят за каждым моим жестом, будь то простой взмах руки или же подготовленный и тщательно отрепетированный поклон. И вот, я начинаю свою игру. Удивительно, как я люблю каждую из своих ролей, которую мне доводилось здесь играть! И принца смог я показать, и дерзкого мальчишку-бедняка, и мага, и шута. Однажды был я Богом, однажды стал я Чертом, и каждое мое преображение приводило мою публику в неописуемый восторг. И вот минули юные лета, и молодость сменилась старостью. Но продолжаю я свое преображение - и вновь я молод, и вновь я полон сил. Больше всего на свете я любил те жизни, которые играл. Свою же жизнь, реальную, за пределами театра, я презирал. Там я беден был, и одинок, и стар, и вечно пьян. На сцене же по праву чувствовал себя я Королем, Творцом, Хозяином моих любимых кукол - зрителей, что неподвижно замирали в зале и смотрели на мою игру. Все они - старухи со сгнившими зубами и седыми волосами, юноши и девушки, вовсю стремящиеся выглядеть чуть моднее товарищей, таких же оборванцев, и усталые мужчины с изможденными лицами и их такие же усталые жены. Этот городок вымирает, он забыт Богом, забыт всем миром. Но в этом театре все эти люди уже не бедняки, не никому ненужные отбросы жизни, а неотъемлемая часть моей игры. Они так же нужны мне, как и я им - старый актер, всю жизнь посвятивший сцене. Но любому представлению приходит конец. Зрители аплодируют мне. А я рад, что и в этот раз мне удалось удержать их. И, не в силах отблагодарить их как-то иначе, я дарю им свой поклон. И вновь моя жизнь сменяется жалким существованием в ожидании следующего представления. К финалу своей жизни я понял, что зависимость от сцены, от зрителей, которые буквально пожирают меня своими безумными глазами, в стократ сильнее алкогольной зависимости. Тот дрянной ром, которым я запиваю свою тоску, выжигает мои внутренности и пьянит разум, заставляя из раза в раз забываться в тупом полусне. И каждый раз, когда я травил свое тело этой дрянью, после я исцелялся той энергетикой, которую получал от своих любимых кукол. Мои любимые марионетки, вы так привязаны ко мне… Как я могу покинуть вас? Этому городу ни к чему врачи, каждый второй здесь смертельно болен. Весь город неизлечимо болен. И я чисто случайно узнал, что оказался в числе таких же несчастных. Когда зал опустел, я сразу же поник, сгорбил спину. Мой взгляд стал пустым. Пошатываясь, я поплелся за кулисы, по пути стирая грязной тряпкой свой дешевый грим. В этом месте у меня даже имелась своя гримерка. Возможно, другие актеры, которые живут в больших городах и выступают на роскошных сценах перед не менее роскошной публикой, лишь посмеялись бы над тем жалким углом, занавешенным грязным тряпьем, которое я называю так гордо - «гримерка». Я опустился перед старым зеркалом и долго смотрел на свое пожелтевшее лицо, изборожденное глубокими морщинами и изможденное болезнью. Потом, нагнувшись, достал из-под полы бутылку и, открутив нервно крышку, жадно припал к её горлышку. Я продолжал пить то, что вызвало у меня этот рак, и уже не мог остановиться. В эти минуты в моем сознании крутились весьма скверные мысли. Но понять меня, думаю, не так уж и сложно - зачем старику, организм которого изъедает смертельная болезнь, думать о чем-то светлом? Хотя еще пару минут назад я был смелым рыцарем, держал в руке меч, и сердце мое было наполнено отвагой! Услышав тихое сопение позади, я резко обернулся. За моей спиной стояла маленькая девочка в сером платье, которое было ей явно не по размеру, и висело на её тощем теле, как на пугале. Волосы девочки были сальными и взлохмаченными, вероятно, в них прекрасно живется вшам и блохам. Глаза на худом лице с интересом на меня поглядывали. - Простите, - начала она неприятным, писклявым голоском, - Вы ведь рыцарь со сцены, да? Я улыбнулся, неловко отставил от себя бутылку и опустился на одно колено. - Все верно, прекрасная госпожа. Я не видел себя со стороны, но был убежден, что в глазах этой нищенки я снова тот бесстрашный рыцарь, хотя и снята давно была моя кольчуга, и отброшен меч, и краска стерта, что морщины на лице скрывала. - Как здорово! - захлопала в ладоши девочка. Потом она опустила руки и посмотрела на меня грустным и не по-детски серьезным взглядом: - Я слышала, что вы больше не будете показывать нам представления. Потому что умираете, да? - Как огромен мир, и как же тесен он. - пробормотал я, вмиг растеряв остатки сил и снова опустившись на стул. И вот я снова лишь больной пьянчуга. - Пожалуйста, а вы не могли бы выступить еще раз? - взмолилась девочка. - Я не хочу, чтобы вы нас бросали! Моя старшая сестра больна и тоже скоро умрет. Я хочу, чтобы вы сыграли лекаря для нее, который исцелит её. - Но это будет лишь игрой, фальшью. - Но я очень хочу увидеть, как она выздоровеет, и мама тоже хочет. Пусть это даже будет не по-настоящему. Если вы не умрете, вы сыграете для нас, мастер? Я улыбнулся и погладил девочку по голове. В этом мерзком городе дети с завидной простотой говорят о смерти. - Хорошо, моя маленькая куколка. Я вылечу твою сестренку. Когда девочка радостно убежала, я снова потянулся к бутылке, но та выскользнула из моих слабых пальцев и разбилась, наполнив воздух ядовитыми дурманящими парами. Как же я могу оставить своих кукол? Как я могу уйти, обрезав нити, что связывают нас? И я уснул с мыслями о том, что следующее представление будет самым лучшим за все годы моей игры. Оно станет избавлением для всех нас. Спешите! Только сегодня состоится бесплатное представление - подарок старого маэстро. Это мое представление, как и ожидалось, собрало в десятки раз больше зрителей, чем обычно. Я, стоя за кулисами и потягивая с горла бутылки последние теплые капли тухлого спиртного, не мог скрыть предательскую дрожь в руках. Радость и страх сменяли друг друга в моей душе каждое мгновение, и я не в силах был понять, с восторгом ли я ожидаю начала этого спектакля, или же содрогаюсь от дикого ужаса. В любом случае, пока что все шло по плану - в зале не протолкнуться от зрителей, рядом со мной стоят несколько молодых актеров - они бездарны и ленивы, и лишь жажда денег, которые я предложил им, заставила их стать моими помощниками в этот раз. И среди зловония от немытых тел и гнилой одежды никто не ощущал еще одного тонкого запаха, исходящего от стен театра, от каждого сидения в зале, от самой сцены. Бросив пустую бутылку в кучу других и отряхнув руки, я вышел из-за кулис. Зрители притихли - игра началась. Как и всегда, я сыграл блестяще - никто в зале не шелохнулся, сотни глаз неотрывно следили за сценой. Они не виноваты, что стали моими марионетками, они не виноваты, что ослеплены моей игрой. А я никогда не просил многого - мне достаточно лишь их внимания. Три часа пролетели как один миг, и вот настал финал. Достаточно мне поклониться - и они спасены. Вот только я не желаю их отпускать - каждая марионетка в зале нуждается в своем Хозяине, и пойдет за ним, стоит лишь потянуть за связывающую их нить. Я почувствовал, что неимоверно устал. Но с легкостью я потянулся в карман за спичками. Мерцающие в полумраке глаза зрителей следят за каждым моим движением. Я ощутил, как липкие путы страха постепенно окутывают сознание этих людей. Вскоре они поймут, что обречены, но окостеневшие мышцы не позволят им подняться с места, не позволят спастись. Деревянная постройка, пропитанная дьявольским пойлом, послушно заполыхала от родившейся в моих руках искры. Огонь безжалостно заструился по стенам, загорелись тяжелые шторы, и вскоре языки пламени добрались до первых рядов. Я с восхищением смотрел на то, как пламя пожирает безвольные тела моих еще живых кукол. Через пару мгновений огонь перекинулся на следующие ряды. Он пожирал одежду, волосы, кожа плавилась, подобно воску, и стекала с их лиц, обнажая жилы, а следом и кости. Помимо стона здания и треска пламени в театре не раздавалось ни звука. Дым, выжигающий легкие, и царящий вокруг жар - все это не мешало мне стоять неподвижно и следить за прекрасной игрой пламени. Я был восхищен. Я не заметил, как огонь добрался и до меня, и под взорами умирающих кукол я повалился на пол. Мою одежду, мои волосы объяло пламя, но я не издал ни крика, я продолжил смотреть. Некоторые все еще были живы, и я не имел права уходить раньше них. Со страшным треском провалился потолок, похоронив под собой всех участников столь отменной игры…

***

- Что же там дальше, Саша? - прохрипел старик. Девушка, сидящая на полу, с удивлением покрутила пожелтевший от времени листок, исписанный мелким витиеватым почерком, потом подняла глаза на дедушку: - Больше ничего не написано, дед. - Значит, вот такой конец, мой мальчик - отозвался он, и шумно выдохнул. Девушка покачала головой: - Откуда у тебя эта история, дед? Ты не помнишь, да? Девушка была уверена, что старик не помнит. Куда ему! Её дедушке было больше ста лет, его зрение угасло к восьмидесяти годам, он почти потерял слух и впал в старческий маразм. Это особенно стало заметно пару лет назад, когда старик неожиданно начал называть девушку мужским именем. Хотя иногда в этой развалине еще мелькали остатки сознания, и тогда он мог рассказывать своей внучке интересные истории о своей молодости. Хотя подобное случалось с каждым годом все реже. - Я хоть и стар, Александр… - неожиданно зашептал старик, - но этот день помню отчетливо, как будто это было вчера… Я встретил… как их называют… которые веселят людей? - Клоун? - предположила девушка. - Ты не прав, мальчик, это был не клоун… это был… - старик замолчал, не в силах вспомнить нужное слово. - Может быть, Шут? - Да, точно, это был Шут. Больше двадцати лет я не вижу, но его образ так четко стоит перед моими слепыми глазами… как будто я видел его вчера. Такое бледное лицо и копна вьющихся рыжих волос. Он так ухмылялся… я тогда был таким же мальчиком, как и ты сейчас, поэтому я испугался его. - Я бы не испугалась, - покачала головой Александра. - Ты очень смелый, Александр… Но я не был таким. Так вот, этот Шут и отдал мне эту историю, сказав, что мне может быть интересно прочитать её. - Почему он так решил? - удивилась девушка. Старик не ответил. Заглянув в его лицо, девушка пришла к выводу, что дед заснул. Грустно вздохнув, Саша отложила листок на маленький журнальный столик и, подхватив с него свой плеер, побежала в сад. - Потому что мой дом стоит на месте этого театра, - спустя несколько тихо прошедших минут отозвался старик, не заметив, что остался в комнате один. Вскоре он позабыл о своих словах и погрузился в беспокойный сон. В саду пахло сырой землей и изгнившей травой. Уныло опустив намокшую листву, стояли фруктовые деревья. Тут и там слышался звук опадающих на землю дождевых капель. Саша подняла голову, вглядываясь в серое небо. Где-то там, за слоем облаков, просвечивают розоватые лучи заходящего солнца. Подул прохладный ветер, на пару секунд приподняв темные волосы девушки. Саша поежилась и поспешила застегнуть молнию на кофте. Слушая музыку в наушниках и неторопливо прогуливаясь по выложенной гравием дорожке, девушка размышляла о рассказе, который она нашла на чердаке дедушкиного дома, когда рылась там в поисках какой-нибудь интересной книжки. Мелкий витиеватый почерк, желтая потрепанная бумага, такая хрупкая и тонкая на ощупь, что, казалось, она в любой момент может обратиться прахом в её руках. И странная исповедь какого-то сумасшедшего. Пугающие откровения старого актера - Саша не поверила им. Конечно же, это просто вымысел. Возможно, этот актер и вправду существовал, но вот только никого он не убивал. А может быть, этим актером являлся тот Шут, который более восьмидесяти лет назад повстречал её дедушку и вручил ему этот рассказ. - Лучше бы тогда дедушка уничтожил этот листок. Снова подул ветер, вдобавок, музыка в её плеере резко оборвалась. Поглядев на потухший экран, девушка вздохнула, растерянно скручивая провода наушников в клубок и засовывая в карман. Пора домой. Неожиданно в глубине сада послышались приглушенные голоса. Успевшая подойти к дому девушка удивленно обернулась. Кто там может быть в такой час? Саша осторожно спустилась со ступенек и оглянулась вокруг, но сгущающиеся сумерки и листва деревьев мешали что-либо разглядеть. Можно было бы подойти ближе и узнать кто там, но чувство страха пересилило любопытство. Осторожно попятившись назад, стараясь ступать как можно тише, Саша поспешила вернуться домой. В гостиной, тихо посапывая, спал дед. Конечно же, он не мог никого услышать. Проверив, надежно ли заперта дверь, Саша скрылась в своей спальне. - Неужели тебе было совсем неинтересно, Саша? - уныло проговорил Шут, стоявший снаружи возле запертой двери. - Какая же ты после этого главная героиня? Подумав, что она ею никогда и не являлась, Шут покосился на высокие фруктовые деревья, которые загораживали ему весь обзор. Потом он уверенно зашагал вглубь сада, осторожно обходя ветки с мокрой листвой. В отличие от Александры он знал, кому принадлежали эти голоса, и сейчас спешил на представление. Ведь игра уже началась, и занавес на призрачной сцене давно был поднят.