Глава 3. Густав Даае.
25 января 2015 г., 18:27
Это было обычное утро, не предвещающее ничего плохого. Я, как обычно, заплетала свои длинные волосы в тугую косу, толщиной с руку. За столько лет многое поменялось.
Во-первых, наш педагог, мадам Люси, ушла на покой с почестями и овациями, и, когда совсем юные девочки-балерины, среди которых была моя дочь, остались без наставника, мне пришлось выйти перед ними и начать учить всему тому, что я знала сама.
Во-вторых, у «Opera Populaire» сменился не один директор. Совсем недавно его возглавил молодой господин по фамилии Лефевр.
Да, директора менялись, как перчатки… И лишь одно оставалось в нашем театре неизменным.
Эрик по-прежнему внимательно следил за тем, чтобы все традиции нашего театра соблюдались, а за спектакли, особенно премьерные, не было ни одного возвращенного билета.
Вот и сегодня все готовились к очередной премьере. На сцене театра ставили сложнейшую оперу – «Фауста» Гуно. Ради нее господин Лефевр пригласил для наших артистов педагогов, чтобы те могли добавить их пению немного немецкого акцента. Словом, все шло, как обычно… Если бы не одно событие, о котором я упомянула в своем рассказе чуть раньше.
- Мама, тебе принесли письмо! – ко мне вбежала на цыпочках запыхавшаяся Мэг. В руке она сжимала конверт из пожелтевшей бумаги.
Я повернула конверт к себе. Конверт был запечатан знакомой мне печатью с большой буквой «Д» и гербом Швеции. Дрожащей рукой я схватила нож для бумаги и вскрыла им конверт. На руки мне выпало сложенное вчетверо письмо, на котором витиеватым почерком было написано следующее:
«Мой дорогой друг!
Настал тот день, о котором я писал тебе еще несколько лет назад. Сегодня я отхожу в мир Иной, и единственное, что тревожит мою беспокойную душу – это вопрос: кто будет заботиться о моей маленькой Кристин? Когда я покидал театр, я говорил тебе, что единственный человек на свете, кому бы я доверил своего ребенка, это ты, Антуанетта.
Я прошу тебя приехать за моей Кристин и забрать ее в театр. Я уверен, ты сможешь помочь ей раскрыться так, как когда-то раскрылась сама. Все последние несколько лет я учил ее музыке. Она унаследовала голос своей матери. Когда она поет, мое больное сердце замирает от счастья, словно Грета жива.
Кроме тебя, у моей девочки никого больше нет. Молю тебя, Антуанетта, помоги моей малышке. Она будет для тебя второй дочерью, если ты позволишь. Пусть это будет моей последней волею, ибо более мне просить не о чем.
Всегда помню о тебе, Густав Даае».
Я читала письмо и обливалась слезами. Густав, мой старый друг, так долго болевший, наконец, ушел из этого мира… Мы познакомились с Густавом в театре. Он был творцом, создавал потрясающие партитуры для скрипок, и лишь его ноты Эрик никогда не трогал. Они словно были знакомы и писали музыку по вечерам, сидя в комнате Густава. Потом Густав женился на Грете – одной из ведущих сопрано театра, и они покинули театр и уехали в Швецию, где у них родилась дочка – Кристин. Но, к сожалению, Грета своего ребенка так и не увидела – она умерла при родах. Густав был убит горем. Именно тогда у него впервые заболело сердце. Он сам едва не умер. Удержала его от этого дочка. И вот теперь малышка осталась без родительского тепла и любви. Густав был прав в своем письме, он неоднократно шутил над тем, что, если бы он не женился на Грете, то матерью его ребенка стала бы я. Но я никогда не могла и представить себе, что мне предстоит ехать в Швецию, чтобы забрать оттуда девочку. Кристин была младше моей Мэг на полгода, и она действительно вполне могла бы стать моей второй дочерью… «Пусть это будет моей последней волею…» Я встала со своего места и вышла из комнаты, где за дверью меня ждала Мэг. Ее явно интересовало содержание письма. Я покачала головой и направилась в кабинет месье Лефевра. - Поймите, это очень важно для ее отца, - я пыталась убедить руководителя театра, но тот был непреклонен. - Мадам Жири, Вы понимаете, что сегодня у нас премьера, и она может сорваться, если Вас не будет рядом? - Мои ученицы хорошо обучены для этой премьеры, месье. Я полностью полагаюсь на них. - Вас долго не будет в Париже. - Всего несколько дней. Вы можете не включать их в мое жалование. К тому же, я помню, что Вам скоро нужно будет платить жалование Призраку… Увы, с приходом месье Лефевра Эрика переименовали из покровителя Оперы в ее призрака. А всему виной был работник-декоратор Жозеф Буке, который любил рассказывать о том, как видел на самых верхних ярусах фигуру в черном плаще и белоснежной полумаске из холодного фарфора. Стоит отметить, благодаря тому Эрик начал вести себя подобающим образом. Не всегда он был ласков и добр, даже со мной. В нем проснулись крепко спавшие нотки раздражения, он начал болезненно реагировать на все происходящее, и, когда я сказала ему в последний раз, что совсем скоро он просто разучится держать свою агрессию под контролем, он закинул меня на плечо и выставил из своего подземелья, словно нашкодившего котенка выставляют за дверь. Именно поэтому, когда я постучалась к нему и сказала, что уезжаю, он не ответил. Он сидел за органом и старательно изображал крайнюю занятость. Я знала, что он уже долгие месяцы работает над произведением, но не знала, над каким именно. К тому же, сейчас Эрик просто поглаживал кончиками пальцев клавиши, но из-под пальцев не исходило ни одного звука. - Эрик… - вновь позвала я его. Но спасенный когда-то мною юноша, а теперь статный мужчина тридцати семи лет, не отвечал мне. – Эрик, я уеду, но совсем ненадолго… - вновь молчание. – Эрик! – я потеряла терпение и попыталась подбежать к Призраку Оперы, чтобы потрясти за плечи, но тот тронул какую-то клавишу на органе, и прямо с потолка опустилась огромная решетка, преграждающая мне дорогу. – Я вернусь, Эрик… - со слезами на глазах пообещала я и покинула подземелье. Кристин Даае оказалась четырнадцатилетним крохотным ангелом с темными вьющимися волосами, как у отца. Помню, наши цирюльники, работавшие и над оркестром, всегда сходили с ума, когда им приходилось приводить в порядок волосы Густава. Не находилось ни одного средства, которое могло бы укротить его пышные кудри, торчавшие во все стороны. Единственным спасением был лишь воск, после применения которого волосы стягивались в тугой хвост и перевязывались атласной лентой в цвет камзола. Глаза же Кристин напоминали мне глаза Греты. Они были темно-карими с золотыми огоньками внутри. Ее худенькое тельце было скрыто за черным платьем, которое подобрала для девочки соседка. - Вы – Антуанетта? – спросила она звонким, точно колокольчик, голоском. - Да, малышка. Теперь я буду заботиться о тебе, - я посмотрела на соседку, которая кивнула и протянула мне небольшую сумку с вещами сиротки. Кристин протянула мне тоненькую ручку и сама схватила меня за протянутые пальцы. Именно в этот момент я поняла, что девочка тоже переживает все, что с ней произошло, просто не показывает этого при чужом человеке. - Не бойся, - я присела перед ней на колени и положила руку на плечо. – Все будет хорошо. Я буду помогать тебе. Тебе понравится в театре, поверь. И ты подружишься с Мэг. - А кто это? – удивленно приоткрыла рот малышка. - Это моя дочь и твоя сестренка. Кристин понимающе кивнула, и мы покинули особняк Даае навсегда.
