Глава 4. Эрик.
1 февраля 2015 г., 19:14
POV Erik
Я не ангел, не призрак, не гений, я – Эрик… (с) Гастон Леру
Моя история началась намного раньше, чем Вы, возможно, успели обо мне узнать. До того момента, как я познакомился с Антуанеттой, моя жизнь была настоящим Адом на земле. Впрочем, она им и оставалась долгие годы… Но обо всем постепенно. Когда я родился, моя собственная мать не смогла взять меня на руки. Я долго плакал и капризничал, прежде чем она накрыла меня уголком свертка, в котором я лежал, и начала убаюкивать, качая головой и приговаривая, что никогда не думала, что природа так страшно накажет ее. В нашем доме не было зеркал. А потому я никогда не понимал, почему меня не любят, почему от меня отводят взгляд, отец называет «проклятым демоном», а мама не пускает гулять и играть в мяч с ровесниками. Лишь касаясь своей правой щеки, я чувствовал кончиками пальцев рытвины и шрамы, которые могли появиться у взрослого мужчины, вернувшегося из ожесточенного боя, но никак не у пятилетнего мальчика, который никогда даже не выходил за порог собственного дома. Я сидел внутри и даже послушно не выглядывал в окно. Вместо этого я нашел себе другие занятия. Я незаметно отрезал у матери понемногу старой холщовой ткани и шил из нее игрушки, с которыми играл целыми днями напролет. Набивал я их соломой. Это были мои друзья, с которыми мы могли делать все, что угодно. Я придумывал им разные имена, устраивал сам для себя настоящие кукольные спектакли и озвучивал каждую игрушку разными голосами. Иногда у меня даже получалось говорить, не раскрывая рта. Это приводило мать и отца в кромешный шок, а потому я быстро прекратил это занятие, чтобы не получить очередную затрещину от отца. Остатки поленьев, которые я брал тайком от родителей, становились в моих руках самыми разными вещами, пока, в конце концов, я не придумал выстроить их в определенном порядке, чтобы получить лабиринт, по которому путешествовали мои тряпичные друзья. Все игры закончились, когда мне исполнилось восемь лет, и мать продала меня цыганам. Просто так, чтобы не видеть моей уродливой рожи в своем доме. Так она выразилась, когда я задал робкий вопрос, почему она отказывается от меня. Лишь тогда я все понял. Я даже не плакал, когда она переложила мою руку в руку статного мужчины в ярких одеждах. Как ни странно, цыган не отводил от меня своего взгляда. Напротив, он был заинтересован мною, словно какой-то редкой зверюшкой. У него были большие черные глаза, обрамленные густыми длинными ресницами. Этот взгляд я запомнил навсегда, прежде чем он пропал. А пропал он, когда мне исполнилось двенадцать. Мы с цыганами путешествовали по всему миру. Я научился понимать их с полуслова и старался не попадаться на глаза лишний раз, чтобы не вызвать к себе волну гнева и отвращения. Потому что далеко не все любили меня. Многие предпочитали не разговаривать со мной и не замечать, будто я вовсе бестелесный дух. Именно они и назвали меня Эриком. Это произошло после того, как я едва не утонул, чему они, конечно же, были бы рады. Ведь им приходилось делиться со мной едой и одеждой. Так велел им человек, купивший меня у матери. Я помню, как гулял вдоль реки, и вдруг моя нога совершенно случайно сорвалась с берега, и я упал в воду, чувствуя, как холодные струи сковывают ноги и руки и не дают мне хоть как-то противостоять им. Быстрое горное течение несло меня, и я не мог даже схватиться за один из торчавших из воды валунов. Спасла меня девушка-пастушка, завидевшая меня с берега. Она протянула мне свою длинную трость, но, когда я выбрался и поднял на нее глаза, чтобы поблагодарить за спасение, девушка с громкими криками сбежала. Это видели маленькие дети, которые тут же побежали в табор и рассказали обо всем случившемся. Тогда цыгане и дали мое имя. В честь легенды о юноше – сыне бога Посейдона. Мне сказали, что оно защитит меня от воды. И были правы. С тех пор я действительно больше не боялся воды и мог переплывать большие расстояния. Но, вернувшись в свою кибитку, я сделал то, чего не делал никогда до той минуты. Я посмотрел на себя в зеркало. О, ужас. Господь милосердный, за что Ты дал мне лицо самого Дьявола!? Правая половина моего лица была словно обожжена. Теперь я понимал свою мать, которая отказалась от своего собственного ребенка. Каково ей было видеть меня, такого уродливого? Я решил, что для всех будет лучше, если я как-то спрячу свое уродство от этого мира. И тогда я взял небольшой мешок, выстриг в нем две дырки для глаз и завязал два уголка, чтобы мешок не сползал. Я оказался прав. Люди перестали бояться и стыдиться меня. Они прекратили делать вид, что меня не существует, хоть и побаивались меня. Они приходили по вечерам послушать, как я пою и играю на скрипке. И это было для меня наивысшей милостью. Но мое спокойствие было недолгим. Мы были в Андалузии, когда однажды ночью я услышал крики и стоны цыган. Вскочив со своего места, я увидел, что табор охвачен огнем. Когда я ринулся бежать, меня схватили и стукнули по голове чем-то тяжелым. Я не знал тогда еще, что между цыганами идет война за выживание. Так я оказался в бродячем цирке другого цыганского табора. В течение следующих трех лет меня возили по разным уголкам света и показывали мое уродство. На большее, как казалось моим новым «хозяевам», я не был годен. Мне дали кличку «дитя Дьявола». Горькая ирония, отражающая мою истинную сущность. Про имя «Эрик» мне пришлось забыть на очень долгое время. Мне было наплевать на издевки людей, на обглоданные кости и гнилые овощи, которыми меня закидывали, пока я сидел в клетке, словно загнанный зверь. Самым ужасным испытанием для меня, особенно в первое время, был кнут. Когда твое лицо истерзано ненавидящей тебя природой, наверное, должно быть все равно, что еще и твою спину исполосуют тонкими плетьми. Но мне было не все равно. Я долго копил в себе ярость и злость, прежде чем набросил на шею своего обидчика веревку и удушил его. И я бы сбежал, сбежал бы навсегда, если бы не одна маленькая деталь… Ее звали Антуанетта. Девушка спасла меня и ухаживала за мной практически без страха, хотя первое время я не подпускал ее к себе, как она ни старалась. Прошло много времени, прежде чем я позволил ей снять с себя мешок и попросил помочь мне сделать что-то, что поможет мне скрыть свое лицо от ненавидящего меня мира. Что-то более удобное и менее громоздкое, чем мешок, в котором я провел почти половину своей жизни. Так я впервые надел на себя маску. Теперь я жил в Оперном театре, где меня все считали незримым ангелом и покровителем. Но я по-прежнему сам себя считал призраком. Ведь только призрак может проникнуть туда, куда не может попасть ангел. Призрак может попасть в Ад. Ангелу же навсегда закрыта туда дорога. А моя жизнь, как Вы уже наверняка понимаете, была сущим Адом… И все же теперь, достигнув совершеннолетия и даже более того, я был почти счастлив. Я был сыт и одет, новый директор театра боялся меня, а потому платил мне достаточно неплохое жалование. Я сам установил для себя эту цену – двадцать тысяч франков. Именно столько ему стоили покой и гармония в «Opera Populaire», где я продолжал тайком править ноты в неудачных партитурах, прежде чем дирижер месье Рейер не решил, что с него хватит моих коррекций, и не начал забирать партитуры с собой. За это он остался без новой манишки, которую ему кто-то, совершенно случайно, конечно, расстриг канцелярскими ножницами в мельчайшие лоскутки. С тех пор он тоже выполняет то, что мне нужно. Костюмеры были более предусмотрительны, а потому все изначально оставляли на своих местах, чтобы я мог помочь им и вложить хоть какую-то часть себя в то или иное произведение, которое ставилось на сцене. Единственным человеком, которого я возненавидел в Опере с первого же дня появления, стал главный рабочий сцены – Жозеф Буке. Он подглядел за мной, когда я непредусмотрительно долго работал в костюмерной, и с тех пор старался выследить. Я слышал от Антуанетты, что он тоже видел меня еще тогда, в клетке, и ему всегда было интересно, куда же пропал тот маленький уродец, ведь, когда я пропал, меня сочли мертвым… Французская полиция официально признала меня мертвым, когда, спустя три месяца поисков после того злосчастного вечера, меня так и не нашли. - Лицо безносое желто! Зрачки его подобны черному углю! Пенджабское лассо! Всегда будьте начеку, Не то на шею Вам наденет он петлю! – это был его излюбленный рассказ. Буке любил напиться и пугать мною впечатлительных балерин. Впрочем, мне было наплевать. Моим единственным и незаменимым другом оставалась Антуанетта. Она умела держать этого негодяя в узде и не боялась дать ему звонкую оплеуху, когда он переходил уже всякую грань. Я искренне любил Антуанетту. Как друга – на большее я не мог польститься, хотя однажды между нами проскользнула настоящая искра. Моя Антуанетта выросла истинной красавицей и годы добрых, нежных отношений научили ее не бояться такого страшилища, как я… Только она и умела видеть во мне прекрасное. Однажды я крепко обиделся на нее за ее слова. Как могла она командовать мною! Как могла сказать, что я обязан держать себя в руках!? После всего того, через что я прошел, как мог я оставаться спокойным в любых ситуациях? Особенно, когда недавно я услышал, что месье Лефевр приказал обыскать театр, чтобы найти меня. Виноват в этом, конечно же, был Буке. Но я и представить себе не мог, что меня будут искать по всему зданию «Opera Populaire», чтобы посадить в холодную решетчатую камеру, словно какого-то вора. - Эрик, пойми, не все тебе подвластно! У театра есть официальный владелец, и это не ты, - вздохнув, говорила мне Нетта. – Ты должен быть более сдержан. Я не знаю, как долго я смогу сдерживать Буке и его россказни о тебе. А вдруг, он расскажет о тебе в каком-нибудь кабаке, и тебя снова будут искать те цыгане?! Я не хочу, чтобы тебя посадили за то убийство… - Я не убийца! – взревел я и подскочил со своего места, мгновенно подбегая к испуганной Антуанетте. Я скинул с себя маску и приблизил лицо женщины к своему. В прошлом кроткая балерина, а теперь главный балетмейстер «Opera Populaire» смотрела на меня так, словно увидела в первый раз. Она отвела взгляд. - Ты хочешь, чтобы тебя посадили? – ее губы дрогнули. – Я не хочу, чтобы из-за того, что ты не умеешь держать себя в руках, тебя… Я не слушал ее. Антуанетта оказалась у меня на плече раньше, чем успела что-либо сказать. Я отнес ее за порог своего подземного жилища, после чего опустил решетку, мешая пройти ко мне. После того случая она снова пришла. Правда, чтобы сказать, что уезжает… правда, ненадолго. «Вали, - сказал я Антуанетте в мыслях. – Вали, куда хочешь! Только оставь меня в покое!» Разумеется, я не мог сказать этого вслух человеку, который спас меня. Поэтому я просто промолчал, а, когда Нетта вновь попыталась подойти ко мне, опустил решетку между нами и ушел в свою опочивальню. Несколько дней я не знал ни сна, ни покоя. Я переживал, вернется ли Антуанетта. Поэтому, когда ее каблучки застучали по лестнице, я встретил ее радостными объятиями: - Мой друг. Мой дорогой друг, ты вернулась! - Да, - смущенно произнесла она и уткнулась лицом в мою шею, пряча заплаканные глаза в шелковом платке с узорами. - Ты плакала… что случилось? – я отстранил ее от себя и усадил в кресло. - Густав Даае… его больше нет, Эрик, - прошептала Нетта и вновь прильнула ко мне. Ее худенькие плечи задрожали в рыданиях. – Но это еще не все… - Что еще!? – я посмотрел в глаза своей спасительницы. - Я ездила, чтобы забрать его дочку… Кристин… - прошептала та. – Девочка осталась совсем одна. Я не знаю, как я справлюсь. Мэг будет переживать и ревновать, не разлюбила ли я ее… - Я позабочусь о малышке. Даю тебе слово, - кивнул я, глядя в удивленные глаза Антуанетты.
