Последняя песня Норико

— Мама, а ты куда? Мама, подожди! Восьмилетний светловолосый мальчик в один прыжок соскочил со стула и с разбегу прижался свежей мордашкой к свитеру женщины, торопливо кидающей в сумку старые вещи и изгвазданные тряпки. Та тяжело вздохнула полной грудью и краем глаза взглянула на стол: скудный завтрак снова остался нетронутым. Никогда ей не удаётся уйти так, чтобы сынишка ничего не заметил… — Тамаки, садись обратно и доедай, — устало проговорила она, опуская дрожащую сухую ладонь на пушистую макушку мальчика. — Чтобы ничего на тарелке не оставалось, слышишь меня? Мама и так из кожи вон лезет, чтобы ты не ложился спать голодным, а ты так платишь? Тамаки поднял на женщину огромные, совсем ещё наивные фиолетовые глаза и удивлённо приоткрыл рот. Мать уже не впервые говорит с ним, восьмилетним, как со взрослым и умудрённым жизнью человеком, и его это и удивляло, и пугало одновременно. Так продолжается уже очень давно, с тех пор, как она сказала, что папа уехал куда-то далеко и никогда к ним уже не вернётся. Весь вечер после этого мама горько плакала, причитая и что-то говоря быстро-быстро и невпопад, всё роняла, а потом, увидев, что натворила, тяжело опускалась на кушетку и подолгу молчала, закрыв лицо руками. В такие минуты Какудзава-сан становилась похожей на каменную статую, и Тамаки мог сколько угодно виснуть у неё на спине, дёргать её за руки и волосы и цеплять ей на чёлку фломастеры — она ни на что не реагировала, и только по слегка вздрагивающим плечам было видно, что она живой человек. Такой расклад дел Тамаки совершенно не устраивал: мама, всегда улыбчивая, весёлая и энергичная, вдруг за какой-то день стала скучной и неинтересной. Ещё скучней стало, когда они внезапно переехали из шикарной квартиры в центре города на самую окраину, в крошечный грязный домик с ржавой стальной крышей и покосившимся заборчиком из редких гнилых колышков, перевязанных верёвочкой. Детей в этой местности не было, кроме Тамаки, а если и были, то только чахлые грудные крикуны в пелёнках, поэтому играть особо было не с кем. А ещё здесь постоянно воняло сырой грязью и отбросами, особенно после сильных дождей, не спасали даже плотно закрытые ставни (которые вчера ещё и снесло ветром). Тамаки не нравилось это место, не нравились соседи, не нравилась тишина и небо над головой, и он наивно продолжал надеяться, что папа передумает и заберёт их с собой. — Я не хочу есть, — угрюмо сказал мальчик, обиженно выпятив нижнюю губу, и отвернулся. — Это — не хочу. Хочу пиццу, какую папа покупал! А не это, — он неприязненно покосился на растекавшуюся по тарелке противную злаковую размазню с каким-то зеленоватым жиром на поверхности. — Будешь есть, что дают, — грубовато отрезала мать. — Ничего лучше пока предложить не могу, привыкай. И скажи спасибо семье Ятогами за то, что дали в долг мешок крупы. А ведь им самим нечего есть, да ещё и четверо детей… Ты-то у меня один, а их много. Семью Ятогами Тамаки знал, она жила через три дома от них. Мать, отец, четверо детей гораздо младше самого Тамаки, и все двойняшки, старуха бабушка и младшая сестра главы семейства, прикованная к постели — маленькая, смуглая, растрёпанная, с усохлыми ногами. Работала в семье лишь мать, она целыми днями пропадала где-то, и мальчик её почти не видел. Зато видел слепого Ятогами-сана, который удивительным образом умудрялся ухаживать за малышами, выносить на руках неходячую девушку и помогать старухе готовить обед и стирать бельё. Однако, несмотря на страшную нищету, Ятогами слыли на всю округу людьми добрыми и ласковыми, с чутким сердцем, и очень часто выручали Какудзаву-сан, за что та не успевала их слёзно благодарить. — Пойдёшь гулять — скажешь им спасибо, — назидательно сказала мать, держа сына за плечи. — Понял? Ведь это же бабушка Ятогами отдала нам последний мешок крупы. Хоть её и на донышке было, но ведь не поскупилась же! — Ладно. Скажу, — буркнул Тамаки, хоть на самом деле вовсе не собирался этого делать. Если он так скажет, то бабка снова начнёт умиляться и прижимать его к своей шерстяной юбке со старушечьим запахом, а этого Тамаки не любил. Лучше не надо. Лучше пусть его обнимает мама: от неё вкусно пахнет жареной рыбой, которую уминают за обе щёки дядечки в дорогих костюмах (мама называла их странным и слишком официальным словом «клиенты»), мужским парфюмом и спиртом. Жаль только, что маму эти «клиенты» не угощают, иначе она бы давно принесла ему кусочек или два. Жареную рыбу Тамаки обожал, она уж точно повкуснее, чем водянистое молоко и жидкая каша бабки Ятогами. — Скажу, — повторил он, словно боясь, что мать не услышала. — Вот и молодец, — Какудзава-сан просияла и, наклонившись, прикоснулась ярко накрашенными губами ко лбу мальчика. — Понимаешь маму с полуслова. Только не забудь, слышишь? Я бы и сама, конечно, но уже опаздываю. А завтра и послезавтра вообще здесь ночевать не буду. — Как — не будешь?! — воскликнул Тамаки, испуганно глядя на мать. — Как папа, да? — Ну да, как папа, — Какудзава-сан вздохнула и присела на корточки перед Тамаки. — Сынок, а ты помнишь папу? — Конечно! — с гордостью заявил Тамаки. — Какой папа был? Тамаки удивлённо взглянул на мать: она что, совсем не помнит, каким был папа? Ох уж эти женщины с их девичьей памятью, всё-то им напоминать нужно… — А ты сама вспомни! — Нет, сынок, ты отвечай, — нервно сказала мать, прикусив нижнюю губу. — Мне это очень важно. Ну? Какой был папа? Тамаки не на шутку задумался. Папа… папа… И вот тут-то он и понял, что отец для него — что-то вроде фантома, хоть прошло не так много времени со дня его гибели. Отца он видел слишком редко, чтобы судить о нём в полной мере, а его существование было всегда само собой разумеющимся делом. По мнению Тамаки, у каждого ребёнка, особенно у мальчика вроде него, есть отец. У девочки может и не быть, а вот у мальчика — обязательно. Единственное, что Тамаки помнил отчётливо — это то, как отец однажды покатал его на служебной машине, усадив на переднее сиденье рядом с собой. Было тряско и немножко жарко, потому что окна никто не открыл, но весело. Пока маленький Тамаки блестящими от удовольствия глазёнками разглядывал проезжавшие мимо грузовики, отец разговаривал с кем-то по телефону на повышенных тонах, крутя одной рукой руль. Кажется, собеседник чем-то его сильно разозлил, ибо когда Тамаки полез открывать дверь машины, он вдруг резко прикрикнул на него и дал нехилый такой подзатыльник. Тамаки как сейчас помнил, что не заплакал, а просто сильно удивился. Было больно, но гораздо больше — неожиданно. А потом его высадили у остановки и передали матери, после чего отец поехал дальше. Вот и всё. — Я лучше потом скажу, — нехотя пробормотал он, опустив голову. — Значит, не помнишь, — мать вздохнула и выпрямилась, накинув на плечо старую потёртую сумку. — Оно и понятно, папа дома появлялся редко. Но запомни: что бы тебе ни говорили, он любил нас. И тебя, и меня. Мы были его семьёй. И никогда не верь тем, кто будет утверждать обратное. Тамаки сосредоточенно молчал. Почему-то грустные слова матери не хотели укладываться у него в голове. Детский ум ребёнка видел в них явное противоречие, очень хотелось задать мучающий его вопрос, но мальчик боялся, что мать снова расстроится и станет холодной и грубоватой. А такую маму он боялся. — А почему тогда папа от нас уехал? — спросил он, цепляясь за джинсы матери. — Если бы он нас любил, то взял бы с собой! Наверное, папа развлекается, пиццу ест и сок пьёт, а мы почему-то здесь… Если бы папа узнал, что мы едим манную размазню, то очень разозлился бы, да? — Папу заставили уехать, сынок, — с трудом проговорила женщина, благополучно проигнорировав слова мальчика о «манной размазне» и упорно не желая рассказывать, что отец давно уже лежит в гробу. — Не знаю, хотел ли он сам этого… Его заставила одна девушка, над которой он хотел проводить опыты. Её звали Люси. Ты не должен был провожать папу, поэтому я тебя с собой и не взяла, понимаешь? Если бы ты увидел папу, то очень испугался бы. А я не хотела тебя так пугать. — Я бы не испугался! — обиделся Тамаки. — Я смелый! Я даже собаку продавца сладостей не боюсь, а ведь она такая огромная! Вот какая! — он развёл руки в стороны, но мать даже не взглянула на него. — Не болтай ерунды, — отрезала она. Тамаки погрустнел и замолчал. Кажется, мама опять злится на него. Но почему? Что он сделал не так? Всего лишь спросил про папу? — А папа… очень далеко уехал? — робко спросил он. — Очень. — Во Францию, да? Где Эйфелева башня? — Можно и так сказать, — отрешённо сказала мать и вдруг дёрнулась, испуганно взглянув на часы под дырявым потолком. Они уже показывали семь часов утра. — Сынок… — А? — Тамаки с готовностью посмотрел на мать. — Мама сейчас уйдёт, сынок, — торопливо и как-то взахлёб проговорила Какудзава-сан, наспех расчёсывая перед зеркалом густые белокурые волосы. — Ох и заболталась я тут с тобой… Меня долго не будет, около двух дней и ночей. Я буду с теми богатыми дядями, запах которых тебе так нравится. Но я обязательно вернусь. Не так, как наш папа. Папа нас оставил, а я вернусь. — А я? — растерянно спросил Тамаки. — Я буду здесь, да? Совсем-совсем один? — Конечно, нет, Тамаки! Я отведу тебя к бабушке Ятогами, она присмотрит за тобой, пока не сильно занята. Будет тебя кормить, спать укладывать… Мама обязательно вернётся и заберёт тебя, только веди себя хорошо и не обижай малышей. Ты меня понял? Не дожидаясь ответа, женщина наскоро погладила сына по голове и пулей выскочила в коридор, но Тамаки изо всех сил вцепился ей в джинсы и оглушительно заревел: — Ма-а-ама! Я не хочу к бабке Ятогами! Я хочу с тобой! Мама, возьми меня с собой! Я буду тихо сидеть, не буду шуметь и громко разговаривать, только бабке Ятогами не отдавай! Там скучно! А вдруг ты уйдёшь и больше не вернёшься, как папа? Тогда я с бабкой Ятогами останусь навсегда, да? Какудзава-сан молчала, прижимая сына за плечи к себе и сильно закусив нижнюю губу. Тамаки поднял голову и, увидев выступившие на её глазах слёзы, снова начал всхлипывать и вытирать мокрое лицо кулаком. — Не уходи, мам, — пробубнил он. — Мне страшно! — Что с тобой поделать, Тамаки… — вздохнула мать и взяла мальчика за руку. — Пойдём, что уж… Ехать придётся далеко, поэтому терпи и не вздумай хныкать. В конце концов, ты сам согласился на это…

***

Пространственные размышления о детстве и покойной матери прервало сильное и мерзкое першение в горле. Тамаки сунул недокуренную сигарету в пепельницу и надрывисто закашлялся, хватаясь за грудь. Чёрт, вот дерьмо! Наверное, пора с этим завязывать, иначе такими темпами он скоро откинет коней и отправится на тот свет. Однако сигареты для Фукурады были сродни наркотику, и отказываться от них он не собирался. В конце концов, больше развлечений у него не было. Проститутки день ото дня попадались всё уродливей и тупей, гроши Сэнго просаживались в казино и карты, автомобиль ещё позавчера со всей дури влетел в столб, и теперь несчастному транспорту крышка… Жизнь абсолютно не ладится. Тамаки нехотя поднялся и отправился в ванную, пошатываясь и держась за стену. Включив свет, он устало упёрся руками в раковину и угрюмо уставился в зеркало, однако из-за запотевшего стекла ничего не увидел. Здесь всегда было душно и жарко, как в бане… По губам потекло что-то кисловатое, липкое и неприятное, и Фукурада невольно дотронулся пальцами по подбородка. Кровь. Всё время кровь на его руках. И, видимо, она будет преследовать его всю оставшуюся жизнь… Мерзкая, противная, скользкая и холодная. Обо всех ему приходится марать руки. Иначе было нельзя. Если не убьёт он — убьют его. А быть побеждённым Фукурада не хотел. Он и так сколько раз барахтался на самом днище этой жизни… В голову снова упрямо полезли неприятные мысли, и особенно — бледное измученное лицо матери, обрамлённое пушистыми и светлыми, как у него, волосами, разукрашенное и оттого какое-то нелепое, как у фарфоровой куклы. Типичная шлюха, которая спала в машине с богатыми мужиками, получая за это гроши и покупая на них ту самую гнилую крупу и зеленоватое вонючее масло у нищих Ятогами. Осознавать такую правду было омерзительно, но против воспоминаний не попрёшь, поэтому приходилось мириться. Тамаки в бессильной злобе ударил кулаком по зеркалу, и по нему тут же пошли трещины, искажая отразившееся в нём лицо Фукурады и делая его похожим на скривившееся от боли. Шлюха… Ведь он же сам прекрасно видел, чем она зарабатывала ему на еду, одежду и учёбу! Когда ему было восемь лет, она привела его на дорогу и стояла с ним на сквозняке, крепко держа за руку, пока не подъехала единственная машина. Это был случайный водитель, проезжавший по своим делам, но женщине, по-видимому, было достаточно и этого. Она оставила Тамаки сидеть на обочине, а сама, сияя как начищенная монета, забралась в кабину, и он смотрел, чем там занимались его молоденькая мать и пьяный, заросший щетиной водитель, из машины которого воняло уксусом и перегаром… В тот день мать выручила побольше, чем обычно, и даже смогла купить пиццу, о которой он тогда вспоминал как во сне, но Тамаки не хотел есть. Ему слишком тяжело было принять увиденное. В душе была отрешённая темнота, было пусто, как в опорожнённом сосуде, а почему — он и сам не знал. В тот день, едва съев три куска, он забрался на остывшую скрипучую кровать, накрылся с головой одеялом и долго-долго плакал, утирая сопли кулаком и вжимаясь лицом в заселенную подушку, чтобы мать с кухни не услышала. На следующий день мать снова засобиралась на панель, и он пошёл с ней без разговоров. Снова была обочина, машины, вонючая жидкая грязь кругом на асфальте… И Тамаки это нравилось. Тогда, ночью, что-то подсказало ему, что-то, что творит его мать, может приносить и свои плюсы. Он уже и сам просился с нею, и та в силу своей слабохарактерности не могла ему отказать. Среди разукрашенных и надушенных румяных девиц с пышными грудями была его новая жизнь. Из милого наивного мальчика он превращался в такого же развращённого, подлого и коварного, как и все те, с кем его сводила жизнь. Доброе детское сердчишко разлагалось, становясь отнюдь уже не детским, таило в себе крошечный колючий огонёк злобы и ненависти, который постепенно, шаг за шагом разгорался до огромного жаркого костра. Мать это видела, пыталась поговорить с сыном, однако тот уже вышел из-под контроля. Его сердце что-то душило, а что — непонятно. Тамаки постепенно привыкал к новой жизни, но с возрастом начал понимать весь позор того, чем занимается его мать. Это страшно злило, мучило, сводило с ума… И Тамаки начал избегать её. Было противно касаться женщины, которую каждый день тискали и лапали мужчины своими потными руками. Фукурада шумно выдохнул и направился обратно в комнату. Завалившись на потрёпанный низенький диванчик, он улёгся на спину, закинув ногу на ногу и быстро набирая в мобильнике чей-то номер длинными хищными пальцами. Всё равно, чей. Главное — поговорить, снять всю эту боль в душе. Да и не хотелось сходить в могилу с этой тяжестью. Тамаки давно уже был серьёзно болен, но пока ещё держался молодцом, и ему тоже хотелось умереть спокойно, чтобы не вертеться потом в гробу от горечи в сердце. Надоело, хватит. Он никогда не жил как все, жил как крыса на свалке, бездомная и бесприютная, но обожающая отравлять всем жизнь своим существованием. Так почему ему хотя бы в гроб улечься нельзя так, как это делают все более-менее нормальные и благополучные люди? Однако звонить не пришлось: через полсекунды Тамаки и сам уже морщился от громкого неприятного звонка, разъедающего уши. С силой надавив на плохо нажимающуюся кнопку, он приставил телефон к уху и выжидающе замолчал. — Тамаки, ну ты где? — капризно протянул знакомый женский голос, и девица на том конце провода притворно всхлипнула. — Ты же прекрасно знаешь, как я скучаю одна, когда тебя нет рядом! Полчаса уже жду, а ты, наверное, с курицей какой-нибудь драной кувыркаешься, да? Ну так я… Тамаки устало вырубил мобильник и запрокинул голову на пропахшую одеколоном подушку. Шалавы ему прохода не давали и каждый вечер интересовались, придёт ли он «в гости», а потом, застав его с другой, принимались выть и выдирать сопернице парик прямо с корнями. Они даже не понимали, насколько Фукураде были противны такие женщины: размалёванные, надоедливые, потные и настолько же тупые, как и злые. Однако только они и были в состоянии удовлетворить его потребности, поэтому приходилось или терпеть до поры до времени, или просто смачно бить красоток по лицу, чтобы прекратили шипеть и верещать. Но сегодня Тамаки никуда не собирался. Он повернулся было на бок, но тут в дверях щёлкнул ключ. Сестрица Сэнго вернулась, не иначе. А вот теперь уже будет повеселее… Тамаки вышел в узенький коридорчик и облокотился об стену, скрестив на груди руки и наблюдая, как Сэнго закрывает зонт и ставит его в угол, а после садится на скамеечку. — Даже здороваться не будешь, дорогая сестричка? — ухмыльнулся Тамаки, слегка повернув голову в противоположную сторону. — Ну и ну, что за манеры… Тебя не научили элементарным словам приветствия? — Так и знала, что ты ещё не ушёл, — злобно прошептала Сэнго, не поднимая головы и тяжело дыша. — Хватит паясничать, мне довольно и того, что ты вообще здесь. Тамаки рассмеялся и прикрыл глаза. — Да ну, не льсти мне, — фыркнул он. — Ты ведь знаешь, что я никогда не захожу просто так. — Откуда ключ взял? — устало перебила его Сакамото, медленно подняв голову. Порывшись в кармане, Тамаки вытащил из него новенький блестящий ключ на шнурке, казавшийся совсем крошечным в его широкой жёсткой ладони, и неспешно покачал им перед лицом девушки. — Дубликат, сестрица. Ты что же, думаешь, я только со шлюхами бесполезными якшаюсь? — Опять твои дружки… — процедила Сэнго. — Ну ничего, я ещё найду способ вытурить тебя отсюда. Тамаки насмешливо улыбнулся. Ну да, ну да, она всё время так говорит, вот только все её попытки выставить его за дверь всегда бесполезны. Тамаки люто ненавидел младшую сестру всей своей распущенной и подлой сущностью и в то же время всерьёз опасался её. А как иначе, когда эта девица работает в лаборатории, кишащей рогатыми монстрами? А раз ей каждый день приходится их усмирять, значит, её навыки владения огнестрельным оружием поистине впечатляющи. В этом она превосходила даже Тамаки, который всегда полагался лишь на свою звериную силу. Однако оба чувствовали, что их противостояние ещё не закончено и не закончится даже тогда, когда оба перестанут дышать. Непонятно было, кто выйдет из этой схватки победителем: смелый, бесшабашный, похотливый и хитрый как лис Тамаки или же молчаливая угрюмая Сэнго. Силы были слишком равны. Именно поэтому Тамаки и мечтал избавиться от сестры раз и навсегда: сильный и умный соперник ему был не нужен. Фукурада просто обожал тешить себе самолюбие и считал, что все лавры обязаны быть только в его честь. А ведь здесь даже не было понятно, кому повезло больше: сначала Тамаки рос в обеспеченной семье, а Сэнго и её мать вынуждены были попрошайничать по холодным улицам, потом же всё резко повернулось на сто восемьдесят градусов — Тамаки дрожал от мороза в деревянной хибарке, а Сэнго наконец обрела семью. Однако несложно понять, насколько не устраивал Фукураду такой расклад… — Не смеши меня, сестрица, — Тамаки широко улыбнулся и пригладил взлохмаченные после валяния на кровати волосы. — Есть только два живых существа, от которых тебе никогда не избавиться. Во-первых, от тараканов, которые уже полчищами маршируют по твоим ржавым мискам. А во-вторых… от меня. Я буду являться тебе даже в ночных кошмарах, если того потребуют обстоятельства. Сэнго молчала, стиснув зубы и вцепившись одной рукой в скамеечку: на второй четыре ногтя были безжалостно вырваны. — Ну вот и отлично, — миролюбиво сказал Тамаки и наклонился к девушке. — Хотя… когда ты молчишь, меня это начинает настораживать. Ну так что, сестрица? Накрой мне поужинать, а потом поговорим по душам. У меня к тебе есть очень неординарный вопрос, вот я и… Договорить ему не дали: Сакамото резко выпрямилась, и перед глазами Тамаки промелькнуло, словно муха, что-то знакомое и блестящее. Пистолет. Знаменитый старик-пистолет Тюремщицы, из которого она отстреливает головы и рога своим уродским диклониусам. Тамаки замер и тихо рассмеялся, запрокинув голову назад. — Пошёл вон, я сказала, — Сэнго говорила чётко и уверенно, словно отстреливала словами, и приставила холодное дуло ко лбу брата, судорожно держа ствол обеими руками. — Иначе я нажму на курок, и тогда твоя голова отлетит вон к тому углу. — Тебя посадят. — О, вовсе нет, — Сэнго издала звук, похожий то ли на всхлип, то ли на издевательский смешок, и сильнее надавила пальцем на курок. Волосы лезли в глаза и мешали видеть, однако девушке было слишком не до этого. — Глупости. Преступник здесь ты, и полиция сама давно мечтает, что кто-нибудь притащит им твою многострадальную голову. Угадал, почему? — Конечно. — Молодец, — Сэнго дёрнула костлявым плечом, пытаясь поправить спадающий пиджак. — Если тебя изловить, ты снова сбежишь, об этом каждая собака знает. А вот если прикончить, — она облизнула пересохшие губы, — то больше вреда от тебя никому не будет. Тамаки внимательно следил за сестрой, не сводя с неё глаз и стараясь не поворачиваться к ней спиной. Страшно ему не было, он давно привык к такой игре. Самым весёлым было то, что Сэнго не шутила, и это интриговало ещё больше, придавало острых ощущений. Да и сейчас тоже, в принципе… Фукурада прищурился, глядя девушке прямо в глаза. Опасно расширившиеся зрачки, практически полностью скрывшие радужку, нервно подрагивающие тонкие губы, сильно покусанные и кровоточащие, прядки мокрых после дождя волос на влажном от того же дождя лбу и — взгляд. Совершенно опустошённый, в котором едва заметно плещется торжествующая злоба и желание прикончить его раз и навсегда. Как интересно… Сколько же она продержится? — Успокойся, сестрица, успокойся, — льстиво проговорил Тамаки и поднял руки вверх. Его голос перешёл в заговорщический шёпот. — Не горячись. Я сделаю всё, что ты попросишь. Зачем он это делал? А просто так. Нужно играть, пока не поздно: сначала по её правилам, потом — по своим. А сейчас главное — не провоцировать, иначе всё обернётся слишком плачевно. — Я… всю жизнь… мечтала… увидеть, как… ты будешь… дохнуть… — Сэнго дышала трудно и тяжело, пристально наблюдая за братом, но стрелять не решалась: он всё равно увернётся, поэтому лучший выход — заговаривать зубы. — Не буду разводить ненужный пафос, обещая всадить тебе пулю в лоб и избавить весь мир от твоего присутствия. Просто знай, что я не хочу тебя видеть. Просто знай. Мне плевать на тебя. — Думаешь, меня тоже заботит твоя судьба? — Спасибо за правду, Фукурада, в тебе осталась хотя бы честность. Ты умеешь швырять правду в лицо, и это достойно уважения. Но только это. Сэнго перевела дух и крепче сжала ствол пистолета. Тамаки внутренне напрягся и весь обратился в слух: ясно же, что сейчас выстрелит. — Ты преступник, Фукурада, — медленно проговорила Сэнго. — Убийца, развратник и просто псих. Я никогда не имела с тобой ничего общего и не хочу иметь вообще. Ты убил моих родителей, сдал меня в бордель, лишил всего, что у меня было, а теперь снова отравляешь мне жизнь. Я больше не хочу это терпеть. От тебя многие страдали, но мне, честно говоря, плевать. Я хочу спокойной жизни, но лишь для себя одной. Спокойной, Фукурада. Без тебя и твоей рожи. Тамаки не выдержал и громко расхохотался, отчего Сэнго недоумённо попятилась назад. А ведь ему было из-за чего смеяться… — Сначала у своего Райто спроси, кто из нас убийца! — хрипло выкрикнул он, задыхаясь от смеха. — Только могилу сначала раскопай, иначе не откликнется! Сколько его кости уже в земле гниют, а? Это было уже слишком. Лицо Сэнго жутко перекосилось от ярости, зрачки моментально сузились и словно уменьшились в размерах, став совсем крошечными, и она выстрелила, целясь в лоб. Однако Тамаки среагировал куда быстрее: резко выгнувшись назад, он даже смог пронаблюдать, как пуля проносится в двух-трёх сантиметрах от его лица и врезается в оконную раму неподалёку. Сэнго, явно не ожидавшая такого, замешкалась, однако вновь выстрелила два раза подряд. Обе пули не достигли цели, а Тамаки, оказавшись позади девушки, схватил её за волосы и прижал лицом к стене. Сэнго захрипела и принялась вырываться, намертво вцепившись в пистолет: нельзя, чтобы Тамаки его отобрал, иначе… — Вот дура-то, — Тамаки злобно улыбнулся и с силой ударил Сакамото головой об стенку, отчего девушка вскрикнула и съехала вниз. — Снова решила шутки со мной шутить? Да ну уж нет! Я же тебе ясно и грамотно растолковал, что никуда ты от меня не денешься, так какого чёрта, а? Сэнго попыталась подняться на трясущиеся ноги, хватаясь за колени Тамаки, но тот поднял её сам, схватив за волосы и рывком подняв в воздух. — Ф… Фуку… ра… да… — едва слышно прохрипела Сэнго. — Какого чёрта, я тебя спрашиваю?! — заорал Тамаки, впечатав девушку в стену лопатками. — Может, хочешь вспомнить, сколько я ногтей тебе повырывал щипцами, когда ты отказывалась ехать в этот сраный бордель?! Ну так давай продолжим! Оставшиеся уже давно ждут своего часа! Ну?! Сэнго промолчала и лишь крепко зажмурилась, продолжая сильно дрожать и сжимать пистолет. Сейчас вновь выстрелить не было никакой возможности: брат зажал её так, что невозможно было даже пальцем шевельнуть. А ведь нажми она на курок — и пуля угодит ему прямо в живот… Не совсем наверняка, конечно, но хоть что-то, хоть что-то! Из глаз брызнули скупые слёзы злости, и Сэнго изо всех сил прикусила губу. Если она закричит сейчас, то отправится к праотцам, ибо Тамаки надоест над ней издеваться. Но умирать ей не хотелось, особенно от его руки. Давать ему такую радость — это, мягко говоря, слишком. — Отпусти, мне больно… — прохрипела Сакамото и тут же получила удар кулаком в лицо. Перед глазами поплыли, медленно растекаясь, алые кляксы, в голову что-то ударило, вся комната будто перевернулась кверху тормашками, и Сэнго упала затылком вниз, не успев схватиться за стену или хотя бы за шкаф с одеждой. Больно… В голове крутилась волчком лишь одна мысль: надо встать. Не важно как, но встать, иначе он просто добьёт её. С его-то животной силой — вполне. И как она только выдерживает его побои… Сакамото кое-как перевернулась на правый бок и села, притулившись спиной к стене и инстинктивно зажимая рукой разбитый нос. Кажется, всё-таки не сломал, и на том спасибо. Тамаки присел рядом на корточки, и Сэнго поморщилась, стараясь не глядеть ему в глаза. — Пожалуй, хватит с нас, — вдруг сказал Фукурада и прикрыл дуло пистолета ладонью. — Да, Сэнго? Я же не ругаться с тобой пришёл, а мирно поговорить. — Мне не о чем с тобой мирно говорить, — прошипела Сэнго. — Ты не сможешь даже выстрелить. Не только потому что я увернусь, но и потому что тогда весь твой дом с тобой вместе взлетит на воздух. Ты же помнишь, что я тебе сказал? Сэнго молча кивнула и выплюнула кровь: ну да, конечно… Этот псих обвесил всю её хибару взрывчаткой, и если он перестанет дышать по её вине, его прихлебатели просто нажмут куда надо, и всё будет кончено. Подсуетился, ничего не скажешь. Нашёл способ запугать. К горлу подкатило что-то противно-кислое, и Сэнго пришлось громко и судорожно сглотнуть. Она нащупала рукой соскочившие с носа очки — они упали на пол во время неудачной стрельбы и откатились в угол, лишь чудом не погнувшись и не разбившись. И то хорошо, а то она и так дальше своего носа не видела, Тамаки это было известно. — Поднимайся давай, дура, — Фукурада резко поднял Сэнго с пола за воротник, и та обречённо поморщилась: старый пиджак трещал на всех швах от его медвежьей силы. — Вставай, вставай! Нечего тут… Даже если ты заткнёшься, я найду способ тебя разговорить. — Да ты и мёртвого из могилы поднимешь, — мрачно проговорила Сакамото, стараясь удержаться на ногах. — Так тоже можно сказать, — широко улыбнулся Тамаки. — Ну, иди быстрей, не копошись. Я голоднее собаки сейчас. Он толкнул Сэнго кулаком в спину, и девушка, благополучно проглотив всё, что хотела сказать, и заткнув пистолет за ремень, направилась на кухню. Жутко хотелось подсыпать этому психу в яичницу отравы, однако травить было нечем: мыши все подохли ещё неделю назад, а посему на ядовитом дерьме она экономила. Мысленно проклиная себя за такую чудовищную недальновидность, Сэнго распахнула холодильник и загремела железными мисками и сковородками, выискивая, чем Тамаки может насытиться. В глубине души она надеялась, что он наестся, ещё раз разобьёт ей нос для профилактики (не без этого) и уйдёт по своим делам, однако реальность редко когда совпадала с надеждой: он не уходил, по крайней мере, так быстро. Так что надеяться было уже бесполезно. Полностью погрузившись в свои мысли, Сэнго машинально сняла с верхней полки небольшую сковородку с яичницей (этим она питалась и утром, и днём, и вечером) и поставила её на плиту, оставив разогреваться. Тамаки насмешливо наблюдал сзади, оперевшись об стену спиной и скрестив на груди руки, что вызывало в Сакамото, чувствовавшей его взгляд каждой клеткой, мерзкие и неприятные ощущения злобы и некого волнения. Она уже не смотрела на плиту, ожидая, пока разогреется яичница: сковородка от беспокойства начала расплываться большим тёмным пятном. Стало жарко и душно, раскалённое масло зашипело, словно разъярённая кошка, но Сэнго не спешила снимать сковороду. Конечно, если всё подгорит и будет вонять углями, Тамаки ей подарит новый смачный удар по челюсти, но сейчас было как-то не до этого… Новое шипение резко вдарило по ушам, будто напоминая, что всё уже готово, и Сэнго, встряхнув головой, взялась за раскалённую ручку. И тут же отдёрнула руку — она совсем забыла взять полотенце… — Я тебя так напрягаю, что ли? — хмыкнул Тамаки. — Аккуратней там давай. Иначе уронишь, и весь мой ужин окажется на полу. Или не ужин… что там сейчас… — Без разницы, — хрипло сказала Сэнго, встряхивая пострадавшей рукой и ставя сковородку на маленький квадратный обшарпанный столик. — Тогда будешь сама жрать с пола. Уж поверь, я заставлю. Новое унижение… Ну что ж, видимо, ему никогда не надоест… — Ешь и выметайся отсюда, — процедила Сэнго и отошла в сторону. — Да поживее. Я тебя в гости не звала, так что ты мне здесь не нужен. Тамаки пропустил её требование мимо ушей и присел за стол, черпая яичницу ложкой прямо из сковороды и соскрёбывая затвердевший желток со стенок. Сэнго угрюмо смотрела ему в рот и молчала, терпеливо ожидая, пока он опустошит всю сковороду. В голове вяло проплыла мысль, что теперь придётся снова отправляться в супермаркет за яйцами: незваный гость, видимо, решил оставить её без еды, а ведь она наготовила на неделю, не меньше. Или питаться в лабораторной столовой молочной кашей, которая уже вызывала рвотный рефлекс не только у диклониусов, но и у сотрудников. Да, были такие, которые ленились готовить дома и по собственной глупости давились едой для подопытных, что тут поделаешь… — А жрачка у тебя вкусная, сестрица, — вдруг сказал Тамаки, царапая по сковороде ребром ложки. — Очумелые ручки. Сэнго усмехнулась: ну да, конечно, чужая всегда слаще кажется. — Тебе бы поваром работать, знаешь… — задумчиво проговорил Фукурада. — А не рогатых соплюшек в мясной фарш превращать. Кажется, ты когда-то говорила, что в школе была старостой кулинарного клуба? — Не твоего собачьего ума дело, где и когда я состояла, — отрезала Сэнго. — Всё уже давно в прошлом. — Райто тоже в прошлом? — прищурился Тамаки. Сэнго побледнела и стиснула зубы: опять он напомнил. Стоило лишь случайно ему узнать, так не упускает теперь случая промыть этим мозги. А ведь именно этот этап в своей жизни Сэнго уже почти забыла, пусть и с большим трудом. Любое упоминание о Райто Минами вызывало в ней неконтролируемые вспышки гнева и бешенства, частенько даже начиналась истерика, как в день его убийства. Это было её слабым местом. А Тамаки этим умел пользоваться. — Никогда… не смей… упоминать… при мне… Райто… — медленно проговорила она, чувствуя, как начинают неметь руки. — Я же тебя просила! Как человека просила! — Ну, а я, значит, не человек, — Тамаки отодвинул сковороду и оглядел сестру с ног до головы. — Раз уж мне доставляет удовольствие видеть, как ты воешь тогда не своим голосом и катаешься в истерике по кровати, точно полоумная мразь. Приятно, видишь ли, знать, что и в тебе есть так называемые прорехи. Ведь ты же тоже убийца, как и я. А значит, я буду с тобой говорить точно так же, как говорю с убийцами, то есть с подобными мне. — Это вышло… вышло… — Сэнго заикалась и не могла подобрать нужных слов. — Случайно, да? Тамаки вышел из-за стола и приблизился вплотную к Сэнго, притянув её поближе за воротник пиджака. Девушка невольно зажмурилась и задержала дыхание, чтобы не чувствовать исходящий от брата запах дешёвых бордельских сигарет и не видеть его издевательскую улыбку. Память снова воскресила те самые далёкие события, едва она взглянула на это лицо. Тогда она была совсем наивной и боязливой девчонкой, зажатой и скромной, настоящей тихоней и серой мышкой. Тогда она была в ужасе, поняв, как относится к ней брат, не могла в голову взять, почему он ненавидит её, если никогда до этого не видел. Плохо представляла себе, что значит злость… Её-то всегда все любили. — Просто признай, Сэнго, что ты намеренно взяла топор и отрубила Миками голову, — тихо сказал Тамаки на ухо Сакамото. — Заткнись! — О нет-нет-нет, — рассмеялся Тамаки. — За свои поступки тоже отвечать надо. Не только я здесь убийца, чьи руки по локоть в крови. Правильно? Ты убила из-за глупой ревности, абсолютно без причины… ты не хотела, чтобы он жил… — Заткнись, заткнись, заткнись! Сэнго закрыла лицо руками и замотала головой, чтобы ничего больше не слышать. Ей не хотелось что-либо вспоминать из того дня, но, видимо, это невозможно… — Да, я сделала это намеренно! — задыхаясь, Сэнго вцепилась Тамаки в плечи. — Да! Признаю! Я никогда этого не отрицала! Но он заслужил такую смерть! — Не надо передо мной оправдываться, — хмыкнул Тамаки. — Кроме тебя самой, никто не знает всей правды. Сэнго отцепилась от брата и отшатнулась в сторону, устало присев на старый шатающийся стул. Ей уже надоело объяснять, что смерть та была заслуженной, что иного наказания она на тот момент не видела. Райто Миками был её женихом, они встречались ещё со школьных времён, это правда. Тихая и мило краснеющая Сэнго ему нравилась больше остальных девушек, он никогда не давал её в обиду, просто задаривал мягкими игрушками, конфетами и цветами и даже обещал, что всегда будет любить её, никогда не бросит и не предаст. Его слова казались искренними, и Сэнго верила ему. Да и как было не верить? Харизматичный красавец-брюнет с пронзительными зелёными глазами и сводящей с ума улыбкой, единственный сынок японского дипломата… Сэнго была в несколько раз беднее его, а значит, от девчонки скромного достатка ему ничего не было нужно. А это ли не значит, что его чувства искренни и непритворны? Сэнго совсем потеряла голову. Ухаживания Райто были ей приятны и лестны, после одного лишь его утреннего звонка она целый день бывала в приподнятом настроении. После занятий в университете она первым делом спешила в городской парк, чтобы встретиться и погулять по выметенным извилистым дорожкам. И втайне даже мечтала о свадьбе, о весёлой зеленоглазой дочке с тёмными кудряшками, которую они вместе будут возить в коляске по этому самому парку… А теперь у неё не было ни нормального дома, ни родителей, ни жениха, ни ребёнка. Ничего не было и никогда не будет. Родители были убиты, дом отчима продан на торгах… Родить она тоже не сможет, ибо ещё в бытность проституткой ей поставили диагноз «бесплодие». А Райто… Он видел, как её волочили в машину прихвостни Тамаки, однако побоялся даже заступиться и поскорее свернул за угол. А потом просто взял и забыл о ней. Вернувшись из борделя, Сэнго первым делом направилась к нему, но так и не смогла поговорить: он заходил в особняк с другой девушкой. А потом она узнала от дворецкого, что это его жена и они вместе уже полгода. Для Сэнго, лишь чудом не сломленной, разбитой, истерзанной и фактически вернувшейся с того света, это был конец… Именно тогда она впервые осознала, что больше у неё никого нет. Райто предал её, не поддержал в тот момент, когда ей требовалась помощь, а предпочёл забыть навсегда и заменить другой девушкой, с незапятнанной репутацией, возможно, даже более богатой. Сэнго так и не узнала, кем была эта особа, она не видела даже её лица, о её дальнейшей судьбе не интересовалась. А потом, не осознавая себя, Сакамото подкараулила ночью бывшего жениха и зарубила его насмерть топором, после чего быстро скрылась. Убийцу так и не нашли и поэтому предположили, что им был кто-то из давних конкурентов семьи Миками. На похороны Сэнго не ходила. Она и сейчас с трудом понимала, зачем вообще так поступила. Чувство вины и стыда потихоньку обгладывало её всю, и Сэнго внушала себе, что Райто понёс заслуженное наказание. За предательство нужно платить. Верно? Верно. Так Сакамото и думала сейчас. Однако кое-что всё равно не давало ей покоя. Может, всё-таки она совершила ошибку? Ведь Райто был свободным человеком, и женитьба была его правом, а её злость — глупа и безосновательна. Сэнго мучительно металась между двух огней, видя в каждом из них явное противоречие. Она могла бы тогда отпустить Райто, а сама выйти замуж, и всё было бы шоколадно — и у него, и у неё. Однако Сэнго прекрасно понимала, что бывшую проститутку замуж никто не возьмёт, что такой она никому не будет нужна. Внутри боролись торжество и одновременно сомнения: а правильно ли она поступила, совершив самосуд? Имела ли она на это право? Ведь обязательно же ей воздастся за то, что она убила человека, оставила молоденькую девушку вдовой, а родителей — без сына! Ненавидя убийц, она сама стала убийцей и не прекратила проливать кровь, вымещая злость на подопытных. Робкая и милая скромница исчезла сама собой, превратившись в жестокую озлобленную особу без каких-либо моральных устоев, мстительную и эгоистичную. В этом Сэнго винила кого угодно, но не себя саму. Виновата же не она. Виноваты те, кто порушил тогда всю её жизнь и поставил на ней жирный крест, кто сделал её убийцей. И меняться Сэнго, как ни странно, не собиралась. Тамаки резко отодвинул от себя сестру и отошёл к маленькому замызганному окошечку. Сэнго следила за ним, вперившись тяжёлым взглядом в его затылок. Он точно над чем-то размышляет. Интересно… Что он ещё придумает? — Не даёшь ты мне спросить то, что я хочу, — заметил Тамаки и притворно-грустно вздохнул. — Надо было задавать, пока ты ещё в себе была. Мой промах, конечно… — Задавай уже, — бросила Сэнго. Тамаки подумал, почесав подбородок. — Та девушка… которую я нашёл возле твоего дома… Ну та, с рогами и лиловыми волосами… Хотелось бы узнать о ней поподробнее. — Она-то тебе зачем? — насторожилась Сэнго. — Да девочка уж слишком занятная… — хмыкнул Тамаки. — Если познакомиться поближе и обработать, то она мне очень даже пригодится. — Она диклониус, Фукурада. Я с ними работаю уже порядочное время и знаю, что они из себя представляют. Внешне миленькие и большеглазые, вроде детей, а на деле — самые жестокие убийцы, которых только видывал мир. Тамаки рассмеялся, и Сакамото внезапно передёрнуло: что она смешного сказала? Если не верит — его проблемы. — Да не может такого быть, чтобы все они были такими, — фыркнул Фукурада. — Ни один человек не убивает просто так, даже я. Для этого должна быть очень веская причина. — Они не люди, на них твои законы не распространяются. — Однако же рожают их обычные человеческие тётки, — заметил Тамаки. — Так же? Ты мне сама как-то сказала. Будешь отрекаться от своих слов теперь? Сэнго тяжело вздохнула и присела за стол, обхватив голову руками. Она терпеть не могла все эти расспросы. Вот ведь надо было так случиться, чтобы Тамаки в один прекрасный день выпытал у неё об этих диклониусах! А ведь это секретная информация… Оставалось лишь надеяться, что он не трепло и умеет держать язык за зубами. Не рассказал же ещё никому про Райто… Может быть, и тут промолчит. — Её зовут Норико, — с неохотой проговорила она. — Норико Ямада, дочь профессора Ямады. Её брат работает в той же лаборатории, откуда её забрали. — Разве можно забирать диклониусов себе? Вроде это не сиротский приют. — В том-то и дело, что нельзя ни в коем случае. Однако девчонка абсолютно не опасна. У неё самые длинные векторы в лаборатории, к тому же их и больше, чем у остальных подопытных, да и силу они большую имеют. Однако Двадцать Пятая не в состоянии выпускать их сама, для этого нужен особый аппарат, созданный специально для неё. Он один на весь мир, и у её брата его, как ты понимаешь, нет. К тому же девчонка слишком наивна и искренне не понимает, почему её сородичи так ненавидят людей. Она никогда не сможет убить, так что оружие массового геноцида из неё плохое. Она похожа на обычного маленького ребёнка, который всем интересуется и всех любит, но не на убийцу. — Не врёшь? — Мне врать незачем. Из неё хотели сделать новую Тридцать Пятую, однако попытка провалилась с треском. Двадцать Пятая — очень сложный объект для исследования, она ни за что не станет проливать кровь. Не знаю, устраивает это тебя или нет… — Устраивает, — вдруг сказал Тамаки и улыбнулся. — Как раз такая мне и нужна. По твоим словам, диклониусы не способны давать потомство, а значит, не придётся тратиться на противозачаточные средства. Мордашка у неё смазливая, сопливая, фигура ничего так… Богатые папики отдадут за неё всё, что угодно. То есть что я попрошу. Сэнго резко подняла голову и взглянула на Тамаки, пытаясь понять, шутит он или серьёзно. — Так вот зачем она тебе… Догадаться было несложно. Так тебе её в бордель затащить нужно? — Ну не жениться же я на ней собрался, в самом деле! — Тамаки шутливо потрепал Сэнго по голове. — Забавная ты, такие очевидные вопросы задаёшь. Эта… как ты её назвала… Норико, да?.. девочка очень красивая, будет выгодно смотреться на фоне силиконовых шлюх, которыми кишит каждый бордель. — Подбери любую побирушку на паперти, умой, приодень, причеши — вот тебе и милашка с детским личиком, — процедила Сэнго. — Не понимаю, почему ты прицепился именно к профессорской дочке. — Её проще обработать, чем какую-то грязную оборванку, да и выглядит она презентабельно, — задумчиво проговорил Тамаки. — А рога можно или просто спрятать, или отпилить на крайний случай, всё равно ничего не случится. Пупсов рожать не будет, рыпаться — тоже. Чем не товар? Такая же, какой и ты была когда-то. А, Сэнго? Фукурада ущипнул девушку за щёку, и та невольно дёрнула плечом. Так с ней бывало всегда, когда Тамаки лез трогать её своими холодными шершавыми пальцами. — Да пошёл ты, — мрачно проговорила она, но Тамаки не услышал её или сделал вид, что не слышит. — У тебя может ничего не получиться. Акихиро, её брат, тебя к ней и на пушечный выстрел не подпустит. — Ты уже обо мне натрепалась? — лениво спросил Фукурада. — Он знает, кто ты. И пусть ты был первым, кто нашёл её: ты убийца, преступник. А она — его родная сестра. Кем бы ни была Двадцать Пятая, он её очень любит, а экономка и тётка в ней просто души не чают. Есть, правда, ещё и её отец, сам профессор Ямада… Вот этот ненавидит девчонку всем сердцем, потому что она диклониус, а одна из них убила его жену, и мечтает избавиться от неё как можно скорее. Не совсем понимаю, какое отношение к ней у невесты Акихиро, но точно не самое положительное. Хотя, скорее всего, в ней играет банальная ревность. Такие, как она, своих мужчин ни с кем не делят. — Оу… — хмыкнул Тамаки. — Интересно, почему ты меня не отговариваешь? Она и тебе дорогу перешла, эта девочка с рогами? — Нет. Просто не вижу смысла. Да и кто я такая, чтобы тебя отговаривать? Никто. Ты всё равно меня не послушаешься, вот и говорю как есть. Тамаки больше ничего не ответил и, вытащив из кармана куртки пачку сигарет, закурил и задымил по всей кухне. Сэнго тоже молчала, щурясь от разъедавшего глаза дыма и лениво вертя в пальцах ложку. Она думала, хоть накуренное помещение и выбивало все мысли из головы напрочь. Если Тамаки всё-таки попробует подобраться поближе к профессорской дочке, то тут вряд ли потерпит фиаско. Слишком хитрый и ловкий он тип, девушки его обожают. А Двадцать Пятая… Она побежит за ним на край света, если, конечно, не вспомнит, как он вёл себя с ней при первой встрече. Откровенно говоря, Сэнго было плевать, что будет с этой девушкой, но в то же время она надеялась, что Норико проявит хоть каплю сообразительности, и Фукураду упекут в тюрьму. Это шанс один из тысячи, но всё-таки. А Акихиро… Сэнго не сомневалась, что он кинется на выручку, но ему ли тягаться с Фукурадой? Он силён как медведь, ловок и проворен, бывший профессиональный борец и прекрасно дерётся врукопашную, а молодой Ямада — типичный добряк-интеллигент. Если у них ничего не получится, то Тамаки всю жизнь будет терроризировать её, Сэнго. Девушка вздохнула и опустила голову, ткнувшись лбом в столешницу. Ох… Она страстно желала избавиться от брата раз и навсегда, отправить его туда же, куда Люси отправила их отца, но… Она одна не справится. Её великолепных навыков владения огнестрельным оружием не хватит, чтобы он запел по-другому, она даже убить его не сможет. Нужно, чтобы это сделал кто-то другой. Лицо Сакамото внезапно просветлело, и по узкому лицу проскользнула довольная улыбка. Точно. Она знает, кто поможет ей это сделать.

***

Сэнго уже битый час стояла возле столика, заваленного папками, файлами и чистыми листами для принтера, и то и дело поглядывала на наручные часы. Эта вертихвостка держит её тут уже около двадцати минут. Не сказать, чтоб это было прям уж долго, но Тюремщица ненавидела ждать. Сейчас она молча сидела в драном кресле и мысленно проклинала молоденькую девушку-секретаря за то, что та никак не прекратит трещать по телефону с подругами. Ещё по прошествии десяти минут ей жутко захотелось свернуть вертушке шею, ибо дело не терпело отлагательств, а та словно не понимала, насколько ей это важно. Конечно, где ж ей понять… Её только недавно сюда взяли, и Сэнго даже подозревала, что по связям. — Пока-пока, Мио, я позвоню ещё раз на перерыве! — наконец прощебетала девушка и щёлкнула рычажком, после чего повесила трубку. — Поскорее бы рабочий день закончился, ну… Мне говорили, что тут весело, а здесь и замутить-то не с кем! Такие все унылые ходят… Да и работать до ночи… Я не соглашалась на такое! Ой… Девушка наконец заметила усевшуюся в кресле Сэнго и проворно отскочила в сторону, скромно сложив руки и опустив голову так низко, что пушистый конский хвост совсем заслонил ей лицо. Получилось довольно неуклюже и забавно, но Сэнго даже не улыбнулась и вперилась взглядом в гладко причёсанную макушку секретарши. Немудрено: её, Тюремщицу, здесь боится каждая мокрица, что уж говорить о людях. Мрачная и нелюдимая, пусть и совсем молодая, снующая повсюду хищной высохшей тенью, она отпугивала администрацию и сотрудников похлеще чумы, её аккуратный старенький пиджак угольно-чёрного цвета наводил необъяснимый страх на всех, кто видел его хотя бы издали. Гораздо больше сотрудники тянулись к добродушному и общительному Акихиро, а её считали жестокой и коварной мегерой. Сэнго вовсе не страдала от такого отношения, оно ей даже нравилось («Боятся — значит, уважают»), не обижалась, но её раздражало лишь одно — подобострастие. Каждый человек в лаборатории хорошо знал, что стоит ей нашептать администрации на ушко, и вся его карьера полетит под откос, поэтому сотрудники делали всё, чтобы ей угодить: сами навязывались исполнять её приказы, доносили на собственных коллег, выслуживались как могли. Многие подозревали, что и она прячет старые скелеты в шкафу, однако вывести её на чистую воду не могли. Да и боялись, зная, на какую подлость способна Тюремщица… — Простите, простите, простите меня, Сакамото-сан, ради всего святого! — затараторила девушка, быстро кланяясь, отчего становилась похожей на болванчика. — Я не знала, что Вы ждёте! У-у-ух… Если бы Вы хоть как-то намекнули, что Вам что-то нужно, то я бы мигом! Сразу бы трубку бросила! Только не сердитесь, Сакамото-сан, не говорите администрации, меня же тогда отругают и уволят! Тут так строго… Она робко подняла голову и встретилась с изучающим взглядом Тюремщицы: Сэнго молча разглядывала её, словно прикидывая, что сказать. Внезапно Сакамото слегка тряхнула головой и, вцепившись пальцами в ручки кресла, выгнулась вперёд. От неожиданности секретарша тоненько пискнула и закрыла лицо руками, испуганно замотав головой. — Ой-ой-ой, ой-ой-ой… — запричитала она. — Икуми Канзаки, верно? — спокойно произнесла Сэнго и указала пальцем на девушку. — Я ничего не путаю? Ты здесь не так давно, я могла и позабыть. Вы, секретарши, все на одно лицо. — А? — Икуми отняла руки от лица и недоумённо заморгала глуповатыми синими глазами. — Сакамото-сан, я… — Отвечай! — рявкнула Сэнго. — Мне некогда выслушивать твой лепет, так что хватит уже стоять как корова и трястись! — Простите… — дёрнувшись от громкого крика Сэнго, Икуми слабо пискнула и вытерла подступившие слёзы пальцем. — Да, я действительно Икуми Канзаки, меня сюда прямо из университета устроила старшая сестрёнка, спасибо ей большое… — Такую неумеху — и сюда, в лабораторию? — хмыкнула Сэнго и пожала плечами. — Ну-ну… Хорошо, хоть кофе заваривать умеешь. Впрочем, меня не это волнует. Мне нужно с тобой очень серьёзно поговорить. — Я в чём-то снова провинилась? — испугалась Икуми. — Скажите сразу, я быстро исправлю свою ошибку, я буду больше стараться, я… — Ну всё, заладила, — поморщилась Сэнго. — Прекрати уже, ради всего святого, это слишком раздражает. Я не об этом пришла потолковать. — А… а зачем? Сэнго сделала два глубоких вдоха и столько же выдохов. Сначала нужно перестать приходить в ужас от наивности и глупости этой девицы, потом — собраться с мыслями и сделать так, чтобы секретарша не вызвала администрацию, иначе обеим влетит. За девушку Сэнго не боялась, всё равно было, а вот за свою шкуру она очень даже тряслась. — Значит, так, Канзаки, — Сакамото нервно потёрла ладонями виски. — Просьба, конечно, очень странная, но мне это жизненно необходимо, понимаешь? От того, согласишься ты или нет, зависит, буду я жива или мертва. Откажешься — просьба превратится в требование, поэтому пока что прошу по-хорошему. — Смотря что, Сакамото-сан… — осторожно произнесла Икуми, склонив голову набок, как птичка. — Я ведь не всякую просьбу могу выполнить. — Эту точно сможешь, иначе бы я тебя не просила, — уверенно сказала Сэнго. — В лаборатории десять секретарей, но все они уже разошлись по домам. Здесь осталась только ты. Нельзя сказать, что мне повезло, но раз уж другого выхода нет, то… Сакамото отодвинула кресло и, оперевшись кулаками об стол, приблизила к Икуми своё мертвенно-бледное лицо с разбитым носом и разорванной губой. В её глазах не читалось ничего, кроме усталости и тоски, и Канзаки на всякий случай сделала два крошечных шага назад: мало ли что ей в голову придёт… — Когда над диклониусами проводят опыты, то все участники этой работы расписываются у одного из секретарей в специальном журнале, подтверждая, что ознакомлены и с порядком проведения опыта, и с характеристикой подопытного, там же берут пропуск, — продолжила Сэнго. — Так вот. Мне нужно знать, в какой из лабораторий сейчас проводят эксперименты над объектом Номер Шесть, плюс пропуск. За неимением других секретарей на данный момент всем этим сейчас заведуешь ты. Мне срочно нужно. Икуми внезапно побледнела и отшатнулась от Сэнго, загородив спиной и руками шкафчик со стеклянной дверцей: в нём содержались пропуска на каждую экспериментальную работу. — Ни за что, Сакамото-сан! — ввизгнула она. — Шестая — самый сильный и жестокий диклониус в лаборатории, присутствовать при том, как над ней проводят опыты, пускают далеко не каждого, а только самых проверенных! Да она же сумасшедшая, Сакамото-сан! Прошу Вас, не рискуйте! — Я бы не просила, если бы Шестая не была мне сейчас так нужна, — процедила Сэнго. — Мне может помочь только она. — Вы никогда не договоритесь с диклониусом! Особенно с ней! Она же ни черта не понимает и саму себя не осознаёт! — Да знаю я, Канзаки… Я бы и сама не подошла к ней и на пушечный выстрел, однако того сейчас требуют обстоятельства. Канзаки, сейчас же выдай мне пропуск и назови номер лаборатории, в которую сейчас привели Шестую. Быстрее. — Нет! Сэнго вышла из себя и, не сдержавшись, влепила Икуми смачную пощёчину. Бедная девушка от неожиданности упала на колени и схватилась за щёку, которая моментально покраснела и загорелась. На её глаза навернулись слёзы, и она, не стесняясь, принялась всхлипывать. Сэнго подняла её за шиворот и прижала её к стене, глядя прямо в её распухшее от плача лицо с потёкшей тушью и помадой. — Ну так что, Канзаки? — прошипела она. — Ломаться долго будешь или как? — Не… не скажу… — прошептала Икуми, то и дело шмыгая сопливым носом. — Если Вы туда пойдёте, Шестая Вас убьёт. — Хватит обо мне заботиться! — рявкнула Сэнго. — Если сдохну — значит, судьба моя такая. Тебя это не должно волновать! Здесь и так мечтают о моей смерти, так что никто ничего не потеряет! Даже ты! Тебе ведь тоже невыгодно, если я останусь жива, а? Икуми снова всхлипнула, поняв окончательно, что Тюремщицу ей не переубедить. Нащупав рукой небольшую жёлтенькую карточку с золотым тиснением, она дрожащей рукой протянула её Сэнго. — Лаборатория Номер 17, — прошептала она сквозь слёзы. — Только пожалуйста, будьте осторожней. Но Сэнго её уже не слышала: она удалялась по коридору, то и дело ускоряя шаг и посматривая по сторонам. Пусть Канзаки толкует что хочет, она всё равно от своего не откажется. Таким уж Сэнго была человеком: она всегда достигала задуманного, и переубедить её было сложно. Может, Канзаки и действительно беспокоилась за неё… Но вряд ли это было искренне. Скорее всего, она просто боится крови и убийств. Сэнго и её судьба не может никого волновать, особенно эту недалёкую плаксивую девицу. Тюремщица передёрнула плечами и сощурилась по привычке, разглядывая гигантские цифры, высеченные на массивных железных дверях. Пятнадцать, шестнадцать и… Семнадцать. Самая большая лаборатория здесь, до отказа напичканная всевозможными препаратами и приборами. Тут проводили исследования над самыми сильными и опасными диклониусами. Проводили и над Двадцать Пятой, но чаще — над Шестой. Мощи этого существа боялись, как и её психического состояния. Она была полностью неуправляемой и могла продолжать убивать, даже когда ей наносили серьёзную рану. Она была необыкновенно живуча и ловка, хитра, вместе с тем и жестока. Именно по этим причинам Шестую держали в самой дальней камере почти всегда прикованной к стене, в глухом защитном шлеме, как и Двадцать Пятую. Но если в случае с Норико это было из-за длины её векторов, то в случае с Шестой — из-за силы. Она обладала сильнейшими векторами во всей лаборатории, оставляя позади даже Двадцать Пятую, ей было под силу разрушить целый город, пробить асфальт на много километров внутрь, поднять в воздух и откинуть большое количество небоскрёбов и даже ракет, а уж убийство человека вообще не было для неё проблемой. Вот только по длине её векторы были самыми короткими, всего около пяти метров, и именно это было существенной слабостью Шестой: из-за этого никто из сотрудников ещё не пострадал, так как они находились в большом радиусе недосягаемости. А количество… Вот этого за долгие годы никто ещё не успел выявить: их было то два, то пять, то вообще один. Однако профессор Ямада склонялся к выводу, что их гораздо больше и Шестая их попросту прячет, чтобы в нужный момент использовать этот козырь в своём рукаве. Сэнго вздохнула и приложила уголок пропуска к небольшому устройству в виде системного блока, прицепленному к стене. Внутри него что-то звякнуло, загорелось три красных лампочки, и металлический голос, похожий на женский, равнодушно произнёс: «Код принят. Вы можете пройти». Створки дверей — на одной была вырезана гигантская, в несколько раз больше человеческого роста цифра 1, а на другой такая же 7 — медленно разъехались в разные стороны, и девушка вошла внутрь… Сэнго работала тут уже довольно долго, но по-прежнему не могла привыкнуть к бьющему в глаза свету ламп под потолком и к этим мрачным, давящим стенам. Вот и сейчас она сильно зажмурилась, когда яркая вспышка едва не обожгла глаза. В нос ударил запах спирта и крови, после чего всё помещение наполнил истошный крик. — Молчать! — грубо выкрикнул какой-то немолодой упитанный мужчина: его круглое лицо с усиками виднелось из окошка в стене. — Ты и так нам все нервы потрепала! Убить бы тебя, не будь ты таким ценным экспонатом… Несколько блестящих плиток, заляпанных кровавыми отпечатками ладоней, раздвинулись, и из стены со скрипом показались массивные пушечные дула. Гигантские ядра попадали по хрупкой стройной фигурке, прикованной цепями к стене, с опущенной головой в защитном шлеме. — И почему она не отбивает… — задумчиво почесал лысину мужчина. — О, Сакамото-сан! Кто Вас пропустил? Неужели Икуми выдала пропуск? В его голосе явно читалось замешательство, и Сэнго усмехнулась про себя: сюда пускают только уже старых, опытных сотрудников, так что её появление тут — неприятная неожиданность для всех. — Да, пришлось попросить, — как можно спокойней проговорила Сэнго, краем глаза наблюдая за тем, как диклониус пытается подняться, а из раны на его груди хлещет кровь. — Опять стреляете по девчонке? — Приходится, — улыбнулся мужчина, интенсивно двигая рычагами. Снова раздался вымученный крик, а следом за ним — грязные проклятия: новые ядра едва не раздробили кости на бедре подопытной. — Она оторвала вчера руку Миямото-сан, представляете? Пришлось срочно госпитализировать, но она умерла в больнице от потери крови. — Так вот почему она сегодня не появлялась… — Да. А жаль… Миямото-сан была почётным работником, доброй старушкой, бодренькой. Жить да жить бы, а эта дрянь всё испортила. Ума не приложу, как ей это удалось, но, видимо, бедняга Миямото подошла ближе, чем на пять метров. Тогда приборы зафиксировали ровно шесть векторов. Вот стерва… Сэнго замолчала и задумалась. Снова послышался грохот, и подопытная надрывно закашлялась, из-под шлема потекла кровь. — Пожалуй, хватит, иначе сдохнет, — вздохнул мужчина. — Эй, вы там! В камеру её! Завтра продолжим! — Подождите. Мужчина удивлённо обернулся и тут же дёрнулся вперёд, но его руки лишь упёрлись в толстое стекло. — Сакамото-сан, Вы куда?! Я не давал Вам такого разрешения! Живо назад, я кому сказал?! Отойдите от этой твари, Вы не работали с ней, Вы не знаете, на что она способна! — Без паники, — холодно отозвалась Сэнго, направляясь вперёд. — Так надо. — Отойдите от неё! — У меня при себе пистолет с нейротоксином, — Сэнго медленно вытащила из кармана юбки оружие и вяло помахала им в воздухе перед лицом разгневанного сотрудника. — В случае чего выстрелю. Я успею. Было ли ей страшно сейчас? Было, не без этого. Метр за метром Сэнго продвигалась вперёд, невольно задерживая дыхание и сжимая вспотевшей рукой ствол пистолета. А точно ли она успеет? У Шестой потрясающая реакция. Это сейчас она сидит тихо, а кто знает, что у неё на уме? Однако если она решила иметь с ней дело, то нужно идти до конца. Только Шестая поможет ей избавиться от Фукурады раз и навсегда. Четыре метра… Три… Её никто не остановит. Не успеют. Сэнго случайно наступила в кровь и устремила взгляд вперёд: она идёт из бедра Шестой, длинная такая дорожка. Поразительно живуча. Голова в тяжёлом шлеме бессильно опущена вниз, спина в синяках и кровоподтёках, на груди зияет обширная рваная рана, длинные тонкие ноги неестественно подогнуты, хрупкие руки заметно дрожат, а на одной из них обнажены кости. Сама сидит на коленях, словно долго не протянет. Однако все знали, что Шестую не берёт ни жара, ни холод, ни огонь, ни пули. Два метра… Один метр… Меньше метра… Побелевшие лица сотрудников выглядывали из окошек, но Сэнго словно их не видела. Подойдя к Шестой, Сакамото присела на корточки и приподняла руками голову в шлеме. Подопытная ничего не ответила ей, и только её острые плечи едва вздрагивали. Сотрудники напряжённо следили за ситуацией. — Мне требуется твоя помощь, Шестая, — тихо сказала Сэнго. — Согласишься — выведу тебя из этого места. Тебя уже никто не тронет ни шприцом, ни скальпелем, не станет пичкать препаратами. Ты слышишь меня? Шестая подняла голову, и Сэнго повторила уверенней: — Ты слышишь меня, Мана Сайрендзи?