Lavinia Rising

Он всегда представлял сумасшествие, как что-то мутное, туманное — медленное, тупое оцепенение, ползущее через черепную коробку, замораживающее чувства, разбавляя их красочными галлюцинациями, разрушающее реальность на кусочки, как пазл. Он ассоциировал безумие с ограничением ума, логики и рассудка, с невозможностью рационализировать, недостатком предусмотрительности и расстройством отдачи. Он слышал, что говорят, что безумный человек не осознаёт своего сумасшедшего — только разумный человек может распознать сумасшествие. Теперь он знал, каково это. Он пролежал привязанный на кровати около двенадцати часов к этому моменту. Он устал, как избитая собака, без еды, воды и клочка ткани, чтобы прикрыться. Ему было холодно. Он хотел пить. Ему было так больно, он даже не думал, что такое возможно, он истекал кровью изнутри и снаружи, то и дело он чувствовал приливы тошноты и старался изо всех сил дышать через пропитанный кровью кляп. Он стирал пальцы в кровь, развязывая узлы на ремне; за три часа он сумел развязать шесть из них. Он боролся со своим разбитым телом и запуганным сознанием, чтобы продолжать дышать, продолжать попытки освободиться до того, как Брэд придёт с работы. Но, ни в коем случае, он не плакал. Он не мог позволить себе проронить слезу из-за тех вещей, с которыми он боролся: боли, страха, отчаянной нужды в комфорте, которая стала его психической агонией, мучительной болью в животе, сочетающиеся с пронзительной, сильнейшей болью где-то глубоко внутри его кишечника, сводящей его с ума. Если бы Билли начал плакать, он бы перестал работать. Он бы свернулся в засохшей крови и начал рыдать до потери сознания. И тогда он будет здесь к тому времени, когда Брэд придёт домой, и Майк больше никогда не обнимет его. Майк больше никогда не поцелует его. Майк больше никогда не погладит его волосы, никогда не усыпит его простыми поглаживаниями по животу. Майк больше никогда… — Давай, Сучка, скажи, что ты скучал по мне. Брэд пахнул очистительным заводом, джином и сырым маслом. Билли Джо покрылся холодным потом от звука его голоса, и его пальцы застыли на последнем узле ремня. Ещё полчаса — и он был бы свободен. Ещё час — и он бы был в руках Майка. Он лёг замертво на окровавленные простыни, борясь с сильным приступом паники. Ты в дерьме, — кричало ему сознание, — он дома, и он пьян, и только Бог знает, что он сотворит с тобой на этот раз. Но что бы он ни сделал — будет больно. Это может убить тебя. Но до того, как ты умрёшь, будет ад. Ты не можешь убежать. Ты не можешь даже кричать. Ты в дерьме, и ты ничего не можешь сделать. Видимо, это и было безумие: сырой, ослепляющий туман за гранью надежды, неподдающийся логике, лишённый причины и возможности здраво мыслить. Это было сумасшествие в том виде, в котором Билли его представлял: самая вершина паники. Его тело сжалось, будто в тиски, когда Брэд сел рядом с ним на кровать. Его кожа горела, леденела, и ужас сдавливал его грудную клетку. Будет больно. Ты умрёшь. Чувства Билли размывались, рассыпались; Брэд смеялся, и этот смех проникал Билли под кожу, паника бурлила в его венах с совершенно новой силой. Все инстинкты вопили, сердце бешено колотилось, мышцы напряглись, и самосохранение говорило ему: «кричать, кричать, кричать…. И когда Билли Джо не закричал, что-то произошло. Его тело расслабилось. Его лёгкие расправились, и он вспомнил, как дышать, страх развеялся, превратившись в ясность. Посмотрев на Брэда, он почувствовал необъяснимое спокойствие, будто паника просто выкипела, выгорела без остатка, взорвалась, как фейрверк, в мозгу Билли, и померкла, исчезла призрачной дымкой. Как в центре смерча, спокойствие среди физического, эмоционального и психического урагана. Когда хуже стать уже не смогло, стало лучше. И Билли Джо подумал: а что мне теперь терять? — Ха-ха, — прохрипел он, как только Брэд снял кляп, — я ещё не сдох. И немедленно получил пощёчину. Голова Билли мотнулась в сторону, перед глазами встала белая пелена на секунду. — Не такого приветствия я ожидал, Сучка, — упрекнул его Брэд, перекидывая ногу через лежащее, истекающее кровью тело, чтобы оседлать свою жертву. Билли почувствовал слабый запах духов своей матери под запахом джина и масла. Билли Джо собрал засохшую кровь со своих зубов, смешивая ее со свежей кровью, текущую из внутренней стороны щеки и плюнул этой смесью в лицо отчиму. — Добро пожаловать домой, папочка, — прошипел он. Брэд замер на секунду, уставившись на него, с кровью, капающей со щеки, и дикой яростью в глазах, которая напугала бы Билли до смерти, если б у него остались чувства. Вместо этого он подумал: чёрт, наверное, не стоило делать это, за этой мыслью сразу последовало: плевать. Вместо страха Билли испытал удовлетворение. Он посмотрел в глаза своему отчиму. — Ты труп, — убийственным тоном прошептал Брэд. — А ты трус (pussy), — парировал Билли хриплой, неровной пародией на собственный голос, царапая воспалённые связки, — ты надеялся, что я сдохну, пока ты будешь на работе? Ты знаешь, а я чуть не сбежал. Я чуть не дошёл по дома своего парня. Я чуть не забрал твой джин с собой. — Нет, Сучка, — прорычал Брэд, и два толстых, грубых пальца проникли внутрь него, вскрывая его, впиваясь в раны, — вот это — пизда (pussy), а ты — шлюха, а шлюхи открывают рот только чтобы сосать член. Я, блять, понятно объясняю? — он подчёркивал свои слова грубыми движениями пальцев. Боль поднималась от места контакта, проходила через всё его тело сверкающим кольцами агонии. Билли откинул голову и зашёлся пронзительным криком боли. Брэд смеялся… …пока Билли не поднял глаза и не сказал: — Ты не можешь возбудиться без меня, так? Я — единственное, что заставляет тебя чувствовать себя мужчиной. Ты — сломленный престарелый пьяница с мамашей, которая никогда не любила тебя и отцом, который бил тебя до потери сознания, и восемнадцатилетним мальчиком в роли игрушки для траха, — он выгнулся со сдавленным, рваным криком, когда Брэд добавил третий палец и вонзил его глубже в ободранную, истерзанную плоть внутри него. Но Билли вымучил из вопля боли разборчивый поток слов: — Давай, ёбаный трус! Это всё, что ты можешь! Ты трахаешь маленькие игрушки, Брэд! Ты прекрасно знаешь, что живёшь только ради этого! Ты можешь пустить мою кровь, можешь сделать мне больно, можешь заставить меня кричать — но ты не можешь заставить меня заткнуться! Пальцы замерли внутри него, и Брэд промурлыкал: — Ох, не могу?..

***

Что пугало Билли больше всего — это то, что даже не было больно. Жглось, немного крутило живот, но это больше не ассоциировалось со словом «боль». Все тринадцать швов Билли Джо терпел, анализируя ощущения. Наконец, он остановился на стыде. Именно это и есть стыд — обрабатывать информацию нервными окончаниями, вместо сознания. Стыд — это игла и нитка, и горячая кровь, текущая по подбородку.

***

Где-то на шве номер девять Брэд остановился и задумался о том, что он делает. Он обдумал последствия. Он впервые задумался, что можно сделать с пропитанным кровью матрасом. Он задумался о том, как спрятать улики. Он задумался о сложностях, которые может принести голый, искалеченный восемнадцатилетний* мальчик с зашитым ртом и его ДНК на нём. Брэд подумал о копах, тюрьме и здравомыслии, и подумал, что в тюрьме никто не скажет ему, вышли ли «49» в плэй-офф. Он проанализировал ситуацию. Он взвесил все варианты. Затем Брэд вырезал слово «СУЧКА» на животе Билли кухонным ножом, дотащил до машины за волосы и, совершив короткую двухминутную поездку, швырнул его на крыльцо дома Майка. Он чуть не сбил этого маленького засранца по дороге домой. Майк показал ему средний палец. Брэд только улыбнулся, глотая джин из фляжки и осыпая подростка гравием из-под шин серого пикапа.

***

Дома было темно, когда он пришёл, но в этом не было ничего необычного — его мать работала в две восьмичасовые смены, а сёстры приходили домой, только чтобы постирать одежду. Майк залез через окно спальни, сбросил ботинки и завернул на кухню. Его мать имела тенденцию компенсировать своё вечное отсутствие забитым холодильником: ни дня в жизни Майк не голодал. Он вытащил пиццу-полуфабрикат из морозилки и сделал себе стакан горячего шоколада, ожидая, когда она согреется. Для Майка это было нормой: закрытые двери и пицца для микроволновки, и маленький, страшный трейлер с коричневыми панельными стенами и шелушащейся зелёной краской изнутри. Норма — это пустой дом, замороженный ужин и полное самодостаточное существование, свободное от правил и комендантского часа. Норма — это курить сигареты в гостиной, занимать деньги у сестёр и курить косяки с Билли. Он жил так с двенадцати — делал свои дела, как миниатюрный взрослый. Таким образом он сделал немало работы, у него были хорошие оценки, дом был чистым, и Майк, по большей части, был доволен. Норма — это не так плохо на самом деле. На кухонной тумбе была записка от матери, написанная на чеке из «7-11»:

Пицца в морозилке. Не забудь забрать почту. С любовью, мама.

Со временем почерк мамы стал для Майка более привычным, чем звук её голоса. Он выкинул записку в мусорку по пути в гостиную, поставил ужин на стол и пошёл к двери, чтобы забрать почту, потому что знал, что если не заберёт её сразу — вовсе забудет про неё. Он уже подождал пиццу три минуты, ещё сорок пять секунд не убьют его. Зажигая сигарету, он толкнул дверь плечом и открыл её…

***

Это обязанность Темноты — мягко накрыть маленькие города, такие, как Родео, тонким кобальтовым одеялом, которое затуманивает солнечный свет полуночью. Это обязанность Темноты — приходить тихо, мирно, зажигать уличные фонари невидимыми пальцами и рассеивать тени, как масло, над землёй. Это обязанность Темноты — сохранять тишину. Это было естественно для Темноты — содрогнуться, когда Майк разрушил тишину часов её рождения потрясённым, сдавленным криком.