Is love a mistake?

10 — 11 Мая 1968, Париж

Париж в огне. Это даже в страшном сне не могло присниться. Хотя в глубине души я знала, что однажды это случится. В тот день, когда в городе начались беспорядки, я почему-то вспомнила слова Ирэн Адлер о том, что Штаты обещали Де Голлю, что он поплатится за свою дерзость. Кажется, день расплаты настал. Все началось с пустяка, с сущей мелочи. Когда начались первые мятежи в Нантре, я находилась еще в Праге. Конечно, я об этом не знала, а в чехословацкой прессе никто об этом писал, почему-то СССР и коммунисты решили игнорировать этот факт. Вьетнамская война, что ломала судьбы людей, никому не нравилась. Все студенты мира постоянно устраивали протесты против этой бессмысленной и нечеловечной войны. Искра переросла в костер. Полиция пыталась подавить бунт, но ничего не вышло, вместо этого люди вышли на улицы в знак поддержки. Это было 1 мая, день, который я запомню на всю оставшуюся жизни, ибо в этот день все стало другим. Моя Сорбонна, пристанище всех бунтарей, стала оружием в руках людей, жаждущих мести, закрылась впервые со времен фашисткой оккупации. Многих лидеров этого протестного движения я знала лично, с некоторыми дружила, но никогда не предполагала, что они встанут на баррикады. Больше всего меня удивило то, что тех, кого я так боготворила, чьи книги легко цитировала и считала чуть ли библией, поддержали этот факт. О, почему я раньше не видела? Почему не понимала раньше, что каждая их строчка, выступающая против абсурда и обезличивания каждого человека, воспитает бунтарей, готовых перейти от слов к действию? Никто вначале не воспринимал всерьез этот бунт, но когда подключились профсоюзы, объявив бессрочную забастовку, город замер в ожидании. Не работали магазины и общественный транспорт, по городу стало очень трудно передвигаться. Спать по ночам просто невозможно. Каждый лавочник боялся, что бунтовщики пойдут и разобьют ему витрину. Стало понятно, что все закончится очень плохо. Они хотели, чтобы наш генерал ушел, оставил нас в этом хаосе одних. Де Голль должен был уйти, а вместе с ним и прежняя Франция, способная открыто бросать вызовы трудностям. — Что им надо? — Макс бросил на стол стопку документов. — Что они хотят? — он был в гневе и недоумении, как и большинство тех, кто не поддерживал этот протест. Он нервно стал ходить по своему кабинету, иногда смотря в окно. Я молча сидела на диване, стараясь придти себя после прогулки по городу. — Мы оба знаем, что они сами не знают, чего хотят, — вдруг ответила я. — Сам послушай их лозунги. «Алкоголь убивает. Принимайте ЛСД» или «Мы не будем ничего требовать и просить: мы возьмём и захватим», или мое любимое — «Запрещается запрещать». — Сытая страна, которая живет лучше остальных во всей Европе. Что еще им надо? Никто не умирает от голода, — негодовал Макс. — Да, рабочим трудно, но кому легко в наше время? Недавно только отгремела война. — Для них это было очень давно, — я достала сигареты из сумочки, но курить не стала. — Так давно, что кажется, что было в прошлом веке. Мы с тобой знаем, кому это выгодно. Знаем, что от де Голля решили избавиться. Не зря в последние четыре года в Париже появилось множество иностранных граждан. Все к этому шло, и ухудшающееся экономическое положение в стране они решили использовать в своих целях. ЦРУ и Ми-6 это выгоднее всего. Штаты мстят, а Англия мечтает попасть в ЕС, куда де Голль их не пускает. Как мы могли проглядеть? Макс, как ты мог это проглядеть? Ты и другие вышестоящие люди не увидели того, что надвигается буря. — Я закажу тебе машину, думаю, что сегодня опасно ходить по улицам, — Макс бросил на меня краткий взгляд. — Дела в Праге тоже идут не лучшим образом. Похоже, в один прекрасный день СССР разберется со всеми этими новыми реформаторами, особенно с Дубчеком. — Мне нужно пройтись, — я встала с дивана. Он знал, что лучше бы мне не ходить сейчас по улицам, потому что в рядах бунтовщиков много моих друзей из Сорбонны. Макс не боялся того, что они могут прилечь меня на свою сторону. Нет, он боялся чего-то совершенно другого. Наши взгляды встретились. Его взгляд был беспристрастным, ни о чем не говорящий. На минуту мне показалось, что он подозревает о том, что произошло в Праге, будто он знает, что я встречалась там с Шерлоком и обманным путем нашла нужную для него информацию. Но это была всего лишь минута паники, потому что я была уверена — Макс не знает об этом ничего, иначе он уже давно припер бы меня к стенке. — Не стоит, Сесилия, — предостерег он меня. Макс собрался поднять трубку телефона, чтобы вызвать для меня машину. — Нет, мне нужно пройтись, — повторила я и вышла за дверь. Мне нужен был свежий воздух, чтобы снова начать трезво мыслить. Мне нужен был прежний Париж. Тот, что я любила когда-то. Тот город, ради которого я обманула Шерлока, бежав от него посреди ночи, как вор. Но я больше не видела этого города. Я видела разбитые витрины, людей, шарахающихся от большого скопления студентов, грязную брусчатку, битое стекло. Мой Париж за несколько дней стал другим. Я шла по улицам, совсем никого и ничего не боясь. Совсем не заметила, как оказалась у Сорбонны. «Ваша Сорбонна - пристанище всех бунтарей, коммунистов, социалистов, анархистов, социалистов, фрейдистов, марксистов и прочей ереси», — вспомнила я слова Шерлока. Мне никогда не нравился Оксфорд, потому что там не было такого свободомыслия, как в Сорбонне, но только сейчас я поняла, что наши преподаватели посеяли в нас семя протеста, которое сыграло злую шутку с целой страной. Не удивительно, что в такой вседозволенности можно было устроить хаос. Но почему никто не заметил симптомов? Неужели никто не понимает, что все эти события изменят ход истории страны? — О, Сесилия, — услышала я, оборачиваясь к группе парней. Многих из них я знала. С некоторыми из них выпивала на шумных студенческих вечеринках. — А мы думали, что ты будешь с нами. — Я не буду с вами, — отрезала я. — Вы что, не понимаете ничего? Ваши лозунги глупы! Все до одного! — Смотри, как запела, — Пьеро Арно сделал шаг ко мне. Он был высокий, спортивный, настоящий нормандец. — Смотри, как работа меняет людей. Такая же продажная журналистка, как и все вы. — Не трогай меня! — крикнула я, когда он попытался меня схватить. Машинально потянулась к карману, и поняла, что сегодня на мне не было пальто - мой пистолет остался дома. Я судорожно вздохнула, ощущая, как тревога подкрадывается ко мне. — Не смей подходить ко мне! — Да ладно тебе. Наша Сесилия успела переспать со всеми иностранными студентами Сорбонны, — вставил темноволосый Николя. — Так что не ломайся, дорогая. Я вздрогнула, когда они напомнили мне о том, что я делала в прошлом. Они загнали меня в угол, как кошка загоняет свою жертву. Кто поможет мне? Никто. Почему я не послушалась Макса? Почему не поехала на машине или не осталась сегодня дома? Я огляделась по сторонам. Париж сегодня вряд ли сможет заснуть. По улицам, оглашая ночь сиренами, носились машины «скорой помощи», пожарные, полиция. Со стороны Латинского квартала слышались разрывы гранат со слезоточивым газом. Кто во всей этой суете заметит меня? До меня сейчас никому нет дела. Я закрыла глаза, глубоко вздохнув. Нужно предпринять попытку. Всего одну. Оттолкнув от себя одного из парней, проскользнув между ними, бросилась бежать. Каблук на новых туфельках сломался, я подвернула ногу. Они почти догнали меня, когда кто-то аккуратно поднял меня за плечи. Знакомый аромат одеколона ударил в нос. Этого не может быть. Это просто сон. — Обопрись на меня. Нам нужно убираться отсюда, — громко сказал мой спутник, стараясь перекричать толпу студентов, которая попалась нам на пути. Что было дальше, мне трудно вспомнить. Помню только, как, когда мы оказались на безлюдной узкой улочке, Шерлок взял меня на руки, неся до самого моего дома. Я ощущала тепло его тела, вдыхала знакомый запах, желая вобрать его в себя так, чтобы заболели легкие. Мне все казалось сном, я все думала, что открою глаза и не увижу его, но это было не так. С момента нашей последней встречи прошло всего лишь несколько недель. В памяти еще был тот вечер, когда мы сидели на полу в моей съемной квартирке и нервно курили. В тот день я поняла: все, что было между нами, давно осталось в прошлом. Если бы не моя встреча с Сержем Лантерно, то я бы никогда не встретила Шерлока. Наша встреча - стечение обстоятельств, ранее принятых решений, которые могли бы показаться многим незначительными. Мы прошли в мою квартиру, которую снимал для меня Макс. Я жила в самом центре Парижа, там, где всегда кипела настоящая жизнь. Бабушка не очень хотела отпускать меня жить одну, но благодаря папе она быстро от меня отстала. У меня была работа, неплохое жалованье и начальник, который согласен исполнять мои многие прихоти. Шерлок вопросительно посмотрел на меня, помогая мне сесть на диван. — Что ты здесь делаешь? — начала я вместо приветствия. — Дела привели меня сюда, — Шерлок плеснул воды в стакан. — Город пылает, — горько улыбнулась я. — Понимаешь? Париж горит. Все рушится. Все рухнет. — В Лондоне постоянно проходят демонстрации и пикеты, — холодно произнес он. — Так что ничего еще не произошло. — Ты что, ничего не понимаешь? — я ударила ладонью по подлокотнику. — Ничего не видишь? Этот костер устроили ваши друзья и вы сами! Ми-6 и ЦРУ… — Тебе виднее. Везде видишь теорию заговора, — перебил меня Шерлок. — Тебе же нравится общаться с иностранцами. — Кого черта ты меня спас?! — разгневалась я. — Для чего? Если ты меня так ненавидишь? Оставил бы на растерзание этим легковерным дуракам. — Я сам не знаю, зачем помог тебе, — я открыла рот от удивления. Мне же не послышалось это? Он точно сказал, что не знает причину? — Мне бы следовало бросить тебя на произвол судьбы, но я, как идиот, решил спасти тебя. — Что? — мне нужен был никотин. Я встала с дивана, неловко подходя к письменному столу, вытаскивая из выдвижного ящика серебряный портсигар. — Ты… Ты… Нужно говорить по-французски, а то нас могут заподозрить. И у стен есть уши. Как закончилось твое дело в Праге? — сменив тему разговора, я смогла наконец взять себя в руки. — Как и должно было, — он тоже закурил. — Не думаю, что дымящий Париж — это лучшее место для того, чтобы ловить своих преступников, — он внимательно посмотрел на меня. — Для агента СДЕСЕ ты крайне глупа, или все, что тебе доверяют - это спать со всякими ничтожествами? В хаосе наоборот легче поймать добычу, потому что эти гении криминального мира совсем не подозревают о том, что их могут найти, — в его голубых глазах я прочитала прежнюю раздражительность. — Ты до сих пор считаешь, что тебя обманули, потому что я так хотела, — еще одна затяжка. Табак приятно наполняет легкие. — Так ведь, Шерлок? Много лет тому назад я познакомилась с Сержем Лантерно. Оказалось, он работал на КГБ. Конечно, он решил использовать свою любовницу в своих целях, приняв решение отправить меня в Лондон. Правда, его заметил Макс Роже, и, поняв, чья я дочь, он переманил меня на свою сторону, заставив шпионить за людьми Сержа. Я была их связующим звеном. В конце 1964 Серж понял, что его подозревают, и он уехал в Восточную Европу. Знаешь, почему именно к тебе надо было подобраться? Ты брат Майкрофта. Макс и Майкрофт друг друга ненавидят еще со времен учебы в Оксфорде. Я не знаю, почему. Это своеобразная месть за что-то, или же способ насолить. Я сделала то, что хотел Макс, он не оставил мне не только выбора, но и пути для отступления. В последний раз, когда я приехала на каникулы домой, он сказал, что устроит так, чтобы ты взялся за то дело. Ты сам отдал мне те микрофильмы. Ты, Шерлок, сам позволил мне сделать то, что мне было нужно. Когда я ехала в Оксфорд, думала только о том, как сделать так, чтобы ты ненавидел меня. — Выбор есть всегда. Поэтому ты оставила ту записку, решив, что так будет лучше? — наши взгляды снова встретились, кивнула. — Почему я должен тебе верить? — Ты можешь мне не верить, — я прошла на кухню, чтобы сварить кофе. Дома у меня почти не было еды, да и купить ее сейчас было трудно. С улицы снова донесся гул полицейских серен и гул «скорой помощи». Где-то полыхал огонь, слышались взрывы. Париж был в огне, что было больше похоже на агонию. Я отодвинула шторы, смотря на город, который после этой ночи никогда не будет прежним. Париж пережил ни одну революцию, ни один бунт, и выстоял, он выстоит и сейчас, только… Только все станет другим. — Сис… — Что? — я обернулась к нему. — Послушай, ты можешь все так же мне не верить. Это не имеет никого значения. Я спокойно проживу без этого. Ты имеешь право осуждать меня. Он ничего не ответил мне. Шерлок сделал шаг ко мне, дотрагиваясь до моей щеки. Во мне ожило все былое. Я вспомнила, как по ночам он обнимал меня, как мы часто спорили. Все это было так давно, что казалось сном. Оказалось, что ничего нельзя забыть, нельзя просто закрыть глаза, а утром больше ни о чем не помнить. Столько усилий я приложила для того, чтобы не думать о нем, но каждый раз срывалась, когда покупала английские газеты и зачитывала их до дыр. Все эти три года, все это время было потрачено на борьбу с собой. Отчаянно, каждый день я пыталась убедить себя, что у меня не было никаких чувств к нему, что все это было игрой и обманом. Можно забыть самые ужасные события своей жизни, но невозможно стереть из памяти образ первой настоящей любви. Я подняла лицо, понимая, что сейчас у меня стоят слезы в глазах. Мне было больно. Больно от того, что все это было в прошлом. Больно, потому что в его глазах нет ни толики тех эмоций, которые были когда-то. Все умерло. Мой обман и три года сомнений и попыток забвенья убили все, что было между нами. Теперь есть только я и он, но этих «нас» не существует. — Ты должен уйти, — вдруг обрела возможность говорить. — Сис… — Ты должен уйти, — еще раз повторила. — Макс не должен знать, что ты здесь. За мной не следят, но он не должен ни о чем подозревать. — Хорошо. Я смотрела за тем, как он уходит. У меня защемило сердце. Так не должно быть. Так не может быть. Кинулась к нему, сзади обнимая за плечи, как делала до этого в Оксфорде, когда он смотрел в свой микроскоп, наблюдая за очередным опытом. Слезы брызнули из глаз. Вдыхала запах его тела, вбирала его в себя так, что начали болеть легкие. Я сдалась. Сдалась на волю своих собственных чувств. Я больше не могла изображать из себя неприступность и безразличность. Не могла больше бежать от себя самой. У меня больше не было сил сопротивляться. Хватит, Сесилия, от себя не убежишь. В какие бы клетки ты себя не загоняла, никогда не сможешь скрыться от правды. А правда была такова: я до сих пор любила Шерлок Холмса. Невозможно идти против сильного ветра. Нельзя скрыться от всех чувств в миг. Все это было самообманом, с помощью которого я спасалась от своего мятежного сердца, жаждущего свободы, любящего и ищущего этих запретных чувств. Что может быть общего между английским детективом и агентом внешней разведки Франции? Ничего. Между нами ничего не может быть, однако наши сердца бьются сейчас вместе, наполняя эту тесную комнату звуками, что пытаются заглушить вой и гул с улицы. — Останься на эту ночь. Город все равно не спит, — тихо попросила я, ощущая его напряжение и настороженность. Он не доверял мне. Больше не доверял мне. Не верил мне. В эту ночь я не спала. Шерлок остался в гостиной, а я ушла спать к себе. Сон не шел ко мне. Все думала, думала, выкуривая сигарету за сигаретой, ощущая, как от избытка табака начала кружится голова и стало подташнивать. Табак начал медленно отравлять легкие и затуманивать мозг. Я не могла думать ни о чем, кроме него. Все отошло на второй план: моя семья, работа, друзья, рушащийся порядок вокруг. Все это перестало иметь значение, ибо мой мир сжался до пределов моей тесной квартирки. Все эти годы мне было так одиноко и тоскливо. Все эти бесконечно тянущиеся дни и часы я не жила — я просто существовала. Все бессмысленно, если ты не можешь быть с тем, кого любишь. Когда-то мне казалось, что у меня есть только одна любовь — к Франции, и она будет всегда со мной, но это заблуждение. Это ложь, навязанная мне Максом и временем. Не любовь является ошибкой, а отрицание любви — ошибка. Я видела, как оранжевое зарево жидкой медью растекалось по небу, озаряя город, отражаясь в Сене. Слышала, как город стих, будто вся эта оргия была всего лишь иллюзией. Я прошла на кухню, включила радио. Диктор подводил итоги этой безумной ночи, напоминавшей пир во время чумы. Все было кончено, как казалось многим, но это было всего лишь началом великих потрясений. — Будешь кофе? — задала я вопрос, когда Шерлок появился на пороге комнаты. — Это была странная ночь, — я и не знала, как это расценивать. Странная, потому что ничего между нами не было, или потому что невозможно было уснуть? — Ты можешь остаться здесь, если будешь соблюдать осторожность, — я разлила нам кофе. — В чем дело, Сис? — он прикоснулся к моему плечу. — Я просто поняла, что все осталось в далеком прошлом. И это снова была ложь. Ложь во спасение. Я спасала этой неправдой нас двоих от самой крупной ошибки в нашей жизни — любви.

Май 1968, Париж

Город продолжал пылать. После ночи, которую Париж запомнит на долгие годы, заполыхала вся страна. Шерлок остался со мной в Париже. Иногда он пропадал где-то целыми днями и не приходил ночевать. Я переживала за него, но не подавала никакого вида. Вот и сегодня он не пришел. Я ходила взад-вперед по гостиной, нервно куря. Бабушка, наверное, давно бы убила меня за то, что вся моя квартира пропиталась запахом табачного дыма. Еще раз подошла к окну, аккуратно отодвигая штору. Кого я обманываю? Только себя. Он ни за что и никогда не будет отчитываться передо мной. Надо радоваться тому, что он остался жить у меня. Хотя не нужно строить иллюзии относительного этого: Шерлок остался у меня жить лишь только потому, что сейчас во всем городе хаос. Звук открывающегося замка, я потушила сигарету, смотря на свое отражение в маленьком зеркале на письменном столе. Вид у меня был ужасный: красные глаза из-за бессонных ночей, растрепанные волосы, мешки под глазами, признаки усталости на лице. Шерлок прошел в гостиную, кидая свой пиджак и рубашку со следами крови на диван. — Ты ранен? — стараясь скрыть дрожь в голосе, спросила я. — Где? Покажи мне. — Оставь свою чертову заботу кому-нибудь другому, Сесилия, — крикнул он по-английски. — За что ты так со мной? — поинтересовалась я на французском. — Где у тебя аптечка? — в его голубых глазах читалась прежняя раздражительность. Его презрение в голосе убивало меня каждый день, приближало к пропасти отчаяния, в которую я скоро упаду. — На кухне, — я снова закурила, пытаясь унять свое волнение. В холодильнике стояла бутылка какого-то дешевого вина, и я решила, что пора открыть ее. Мне нужно было напиться. Забыться на миг, чтобы не думать о том, как Шерлок меня ненавидит. — Ты постоянно куришь, — заметил он. — Дымишь, как паровоз. Я делаю это для того, чтобы внести ясность в голове, а зачем куришь ты? Хотя ответ лежит на поверхности. Позавчера я был здесь и ты выкурила всего лишь три сигареты. Сегодня ты скурила пачку. Нервы. Ты борешься с ними. Неужели ты переживаешь за меня? — усмехнулся он. — Пошел ты к черту, Шерлок, — я открыла бутылку вина. — Ты не центр земли, чтобы я переживала за тебя! — Однако это так, — колко сказал он, стирая запекшуюся кровь на плече. — Так ведь, Сис? Я подошла к нему, отбирая у него бинт. Смочила его вином, прикладывая к его порезу, потому что перекиси водорода у меня не было. Шерлок поморщился, но не издал ни одного звука. Я сделала ему повязку, хотя понимала, что рану нужно было бы зашить. Ладно, утром будет видно, что лучше сделать. Отхлебнув из горла вина, я бросила косой взгляд на него. Он ушел, оставив меня в гордом одиночестве на кухне. Я уронила голову на руки, ощущая, как слезы скатываются по ладоням. У меня начали сдавать нервы. Сколько я так продержусь, мучая себя? Месяц? Полгода? Год? В конечном итоге я не выдержу и наделаю столько ошибок, за которые буду расплачиваться до конца своих дней. Я не могу жить, как многие шпионки, расчетливо поступать, сохранять холоднокровие, умудряясь спать со всеми подряд, лишь бы добиться нужного результата. Не могу быть такой, как Кристин Киллер, из-за которой сняла министра обороны в Англии. Ведь у нее были отношения с личным врачом министра и советским агентом. Я не могу так, как она. Мне не хватило бы духу, хотя… Я жила так, пока училась в Сорбонне. Каждый день понимала, что может наступить мой предел и я просто сорвусь в бездну. Этого никто не видел, никто не замечал, словно все вокруг также доведены до отчаяния. Эта жизнь не по мне, но отказаться от нее не получается. Я живу чужой жизнью из-за Сержа, из-за своей ошибки, из-за того, что когда-то поддалась страсти, как животное, решив, что свободные нравы главенствуют в человеческих отношениях. Шерлок был прав. Он прав, что я переживаю за него, что я борюсь со своими нервами с тех самых пор, как приехала из Лондона. Причина моей дурной привычки, отравляющая мой организм, заключалась в пережитых событиях в прошлом. Меня терзало чувство вины, медленно убивая изнутри. Я убила своего ребенка. Убила ради собственного удобства, потому что боялась трудностей, как трусливая лань, готовая бежать от них на край света. Именно это и мой обман убивали меня каждый день. Мои ошибки когда-нибудь станут моим проклятием. Я прошла в спальню. Шерлок рылся в моих выдвижных шкафах, что-то явно ища. Он не сразу понял, что в комнате он не один. Шерлок медленно обернулся ко мне. Он внимательно посмотрел на меня, явно замечая слезы на щеках, которые я хотела вытереть у себя в комнате. — Что ты здесь делаешь? — как можно резче спросила у него. — Хотел подтвердить одно из своих предположений, — просто ответил он. — Подтвердил? — я надменно взглянула на него, сложа руки на груди, словно так создавая дистанцию между нами. — Ну так что? Если ты искал кольцо, то его здесь нет. Больше года назад я выбросила его в Сену. Тебя удивляет, почему я не продала его? Я ведь буржуйка, именно на моих кишках будут вешать бюрократов, когда этот хаос победит здравый смысл. — Ты… — я сделала шаг назад, когда он попытался приблизиться ко мне. — Не только ты один сожалеешь о прошлом, — зло бросила я. — Но я подтвердил другое предположение. Я знаю, что ты обыскивала мою квартиру на Бейкер-стрит, — в его холодных глазах снова прежнее раздражение. Даже в Оксфорде в начале нашего знакомства он так не смотрел на меня, как сейчас. — И что? — я покачала головой. — И что с того? Это была моя работа! Мне нужна была шкатулка Ирэн Адлер, но ты оказался гораздо быстрее нас. Это как-то меняет дело? Это вообще как-то имеет отношение к сегодняшнему дню? Скажи мне? Ответь мне? Что ты молчишь? Он резко схватил меня за плечи, прижимая к себе, испытывающе смотря на меня, словно желая испепелить взглядом. Шерлок тряхнул меня, так, что голова запрокинулась назад, а темные волосы рассыпались по спине. Его дыхание обжигало меня, приводило в такой трепет, что мне казалось, я сейчас лишусь сознания. Я слышала, как громко стучит его сердце, и каждый его удар передавался мне, наполняя тело сладостью. Почему-то я ждала, что разозлю его и он потеряет голову, накинувшись как пантера на свою добычу. Но Шерлок держал себя в руках, полностью контролировал всю ситуацию, в то время как я теряла голову от его близости, терпкого аромата его туалетной воды. Шерлок разжал пальцы, отпуская меня от себя. Он прошел мимо меня, снова оставляя наедине с воспоминаниями и болью. Мне вспомнился тот вечер, когда мы вместе ходили в «Ковент-Гарден» из-за того, что я проиграла спор свои подругам по Оксфорду. В ту бархатную ночь, наполненную музыкой и ароматами, мы шли рядом, и я пела песню Ив Монтана о небе Парижа. Этот образ вошел в меня, и, прорезав время, во мне вспыхнуло и тут же погасло предчувствие, которое я не смогла разгадать и осознать. От него осталось лишь чувство пустоты, ощущение надвигающийся бури, что сметет все на своем пути. Это предчувствие было предвестником любви, которая приносит одни лишь страдания. Любовь без привкуса горечи на губах — это не любовь, это всего лишь минутное влечение, ибо смысл жизни заключается не в сладости, а в горечи. Зазвонил телефон, я вернулась в гостиную. Шерлок сидел на полу перед диваном, явно над чем-то напряженно думая. Ох, если бы я занимала его мысли, но… Я не могу быть объектом его внимания. — Привет, бабуль, — бабушка опять волновалась за меня, даже находясь в Марселе. Хотя в этом нет ничего удивительного, ведь сейчас в Париже хаос, а радио и пресса не дают полную картину, только я сама могла опровергнуть или подтвердить часть слухов. — Как ты там? Ходят такие слухи, — бабушка стала рассказывать мне о том, что писали в местной прессе. Я внимательно слушала ее, бросая краткие взгляды на Шерлока, который тоже украдкой наблюдал за мной. — Со мной все хорошо. Я нормально питаюсь, лавка в моем доме работает, — соврала я. В последние недели я почти ничего не ела, а вернее не пила ничего кроме кофе. Мне трудно было выйти на улицу, многие лавки не работали в городе, боясь, что однажды ночью их разгромят, а мой холодильник был пуст. Еще немного я послушала бабушкины нотации, потом положила трубку, собираясь снова выпить кофе. Живот свело от голодных судорог. Я была пленницей в собственном городе. Конечно, мне бы следовало попросить Макса о помощи, но пока Шерлок был в моей квартире, я не смела этого сделать, боясь, что выдам его. Это не правильно, но на данный момент по-другому быть не могло. Моим ужином снова стали сигареты и кофе. Иногда мне казалось, что меня покинут силы, но жизнь еще теплилась во мне. Я могла волочить ноги и находить силы на борьбу со своими чувствами. Мы странно существовали вместе. Жили под одной крышей, но практически не разговаривали друг с другом, даже не произнося слов приветствия. Мы предпочитали молчать. Делали вид, что нас не существует. Он не знал, в какие часы я выходила из квартиры. Я не замечала, как он пропадал где-то, решив, что мои переживания за его безопасность нужны только мне. Отпустив наконец-то себя, перестала дымить, как паровоз, уничтожая сигарету за сигаретой. Если мы делали вид все три года, что все было ошибкой, то почему мы должны пытаться все исправить сейчас? Прошлого не вернуть. Настоящие не принадлежит нам, а будущие такое неизвестное, что даже не хочется знать, каким оно будет на самом деле. Мы с Шерлоком всегда были чужими друг другу, мы и сейчас были чужими. Нас ничего не связывает, даже прошлое. ***

Сентябрь 1973, Сантьяго, Чили

Мне больно вспоминать о тех днях, о тех мятежных днях мая — июня 1968. Я давно заперла их в своем сознание, как и множество других гнетущих воспоминаний. Прошло так мало времени, но кажется, что с тех пор я прожила целую жизнь, наполненную бессмысленным ожиданием собственного конца. Когда я впервые за много лет покинула Европу, поняла, насколько может быть коротка наша жизнь, но я всегда знала, что смерть станет выходом из всей сложившей ситуации. Каждый день просыпаясь, ощущала, как чувство вины медленно убивает меня, превращая в жалкую тень себя. Кто я? Та, что когда-то любила, но не смогла озарить своей любовью его дорогу? Или та, что когда-то совершила предательство и убийство ради каких-то высших целей? Не знала, кто я. Даже сейчас, находясь на футбольном стадионе в Сантьяго, я понимаю, что это конец. Конец всей историй, начавшейся много лет тому назад. Моя песня спета, так что же мешает мне сейчас вспомнить те ужасных днях весны 1968? Ничего… После того, как я отпустила Шерлока, перестала переживать о нем, мне стало как-то легче, но все равно появлялось, словно из ни от куда какое-то странное чувство тревоги, которое охватывало все естество наполняя его животным страхом. В такие минуты я даже не могла спать, и все курила, курила, пытаясь вновь и вновь перечитать Камю, чтобы найти ответы на свои вопросы, но это плохо получалось. Он ушел тихо и незаметно, так, что я даже не поняла, в какую минуту он покинул меня. Мне казалось, будто однажды ночью он заходил ко мне в комнату, легко прикасался к моим темным волосам, нежно целуя в лоб. Мне будто бы снился самый сладкий сон, который мог бы излечить меня от всех моих душевных терзаний. Терпкий мускусный аромат его туалетной воды коснулся легких, когда он наклонялся, чтобы поцеловать меня. Утром проснулась с улыбкой на губах, но его не было рядом со мной. Все это игры моего больного сознания. Все это просто результат усталости и переживаний. На столике в гостиной я нашла его записку, написанную явно в спешке, судя по корявым буквам. Я уезжаю. Теперь мы квиты. Ш.Х. Мне хотелось рвать и метать, хотелось разбить что-нибудь, но я сдержала себя. Нет, все это ни к чему. Он уехал, оставив меня одну в этом полыхающем городе, в этой стране, которая навсегда попрощалась со своей независимостью. Он отмел меня в сторону и пошел вперед, а я так и не смогла заглянуть в будущее, продолжая жить прошлым. Я знала, что однажды это произойдет. Он не обманывал меня на этот счет, не просил строить иллюзии. Мне трудно сказать, когда именно он простил меня: в те дни весны 1968 или же намного позже, когда мы встретились в очередной раз. Он написал, что мы квиты, но это могло означать все, что угодно. Шерлок уехал, а я снова начала убивать себя. Работа не приносила былой радости, в редакции мне ясно дали понять, что никто не будет печатать материал, который осуждает протест. «Венсан, ты знаешь, что я против общества потребления, но я никогда не подпишусь под лозунгами этих потребителей, о которых писал Маркузе», — постоянно повторяла эти слова своему редактору, после чего он отправлял меня домой отоспаться. Жизнь меня разочаровала, а мне всего лишь было двадцать четыре года. Мне больше не хотелось читать книги прежде любимых авторов (Славу Богу, что Альбер не дожил до этих дней). В это время я впервые попробовала марихуану. После нее наступала такая эйфория, необычная легкость в теле, а дурные мысли вытеснялись яркими картинками. Странно, но я никогда не хотела связываться с наркотиками, зная, как они влияют на ясность ума. В Сорбонне очень многие баловались наркотиками, каждый раз, как мне предлагали попробовать покурить травку, я вспоминала слова Альбера: «Иной раз я думаю, а что скажет о нас будущий историк? Для характеристики современного человека ему будет достаточно одной фразы: «Он блудил и читал газеты». Этим кратким определением тема, смею сказать, будет исчерпана». Это удерживало меня на месте, не позволяя сорваться. В Оксфорде мне тоже удалось удержатся, не смотря на то, что Шерлок иногда мог скурить косячок. Он предложил мне однажды, когда мы сидели в парке под раскидистым дубом и снова спорили о людях и их способностях. Тогда его поразила моя стойкость, а сейчас бы он, наверняка, посмеялся надо мной. Я не могла побороть себя. Просто не могла. Это было высшее моих сил. Я медленно убивала себя, прекрасно осознавая, что табак отравляет легкие и кровь, а марихуана — мозг и все остальные органы. Но мне не было никого дела до этого, потому что я твердо решила угробить себя. Никто не замечал, как я близка к краю: ни бабушка, ни отец, ни Макс, ни друзья. Однажды ночью меня посетила шальная мысль. Я оделась, вышла на улицу, прошлась вдоль Сены, ловя свое отражение в темной глади воды. Нужно было прыгнуть тогда и покончить с этим раз и навсегда. Но я струсила. Не смогла. Свет почти не проникает в мою тесную камеру, но я привыкла к темноте и одиночеству. Тлетворный запах смрада и смерти наполняет комнатку, от которого становится не по себе. Мне не было так страшно еще никогда. Даже в тот день, когда меня чуть не изнасиловали у стен родной Сорбонны. Ох, Шерлок, я просила тебя приехать за мной. Но нашел бы ты меня в этом хаосе? Смог бы ты меня отыскать? Думаю, что нет. Я не знала, что буря разразится так скоро. Будет лучше, если ты никогда меня не найдешь. Может быть, от меня не останется и костей, только скупые воспоминая, которые будут причинять тебе боль. Восемь лет тому назад я покинула Лондон, оставив себе только чувство вины, а теперь оно достанется тебе. Я не хотела этого для тебя. Но так вышло. Солнце почти вышло из-за горизонта. Я знаю, что это мои последние часы. Меня как агента иностранной разведки, как человека, симпатизировавшего и помогающего коммунистам, не оставят жить. Славу богу, что Франция не участвовала в этом спектакле, но это не меняет сути дела. Я неудобный человек. Звук открывающегося замка. Что ж, последние минуты перед вечным светом и покоем. Что я оставлю после себя? У меня нет ни мужа, ни детей, мне нет еще тридцати лет… Я могла бы прожить целую жизнь, наполненную счастливыми детскими криками, звоном бокалов по выходным и запахами свежих бриошей. Но этого никогда не будет и не могло быть. Прости меня за все, Шерлок. Я не хотела, чтобы все вышло именно так. Прости меня.