Крепость на окраине

Серые панели коридоров навевали тоску и отдавали казёнщиной. Медицинские аппараты жизнеобеспечения, каталки и штативы капельниц уже давно следовало бы убрать отсюда в какое-нибудь пустующее помещение, а вместо них… Вот сюда, в простенок между бывшими кабинетами врачей и ординаторской, так и просится живописное полотно. Пусть даже не религиозного содержания. Наоборот - яркое, блещущее разнообразием цветов и оттенков, с каким-нибудь жизнеутверждающим сюжетом: играющими детьми или счастливой влюбленной парой. Нет, пожалуй, с детьми не стоит. Многим здесь слишком больно будет смотреть на такую картину. А вот пара… да, наверное, всё-таки именно пара, у которой всё ещё впереди – и счастье, и испытания. Впрочем, картины в этом мире, похоже, больше некому создавать. Тогда, может быть, большой постер? Один из тех, на которых плещется синее море и сияют небеса, а девушки в ярких парео танцуют в пене прибоя… Остановившись, Габриэль вздохнул и поправил в тележке развалившуюся стопку белья, предназначенного в стирку. Сейчас следовало бы думать о спасении души, а он – да простит Господь! – думает о том, чем скрасить земное существование. Но разве плохо, если жилые этажи госпиталя станут чуть больше напоминать людям дом? Настоящий дом, а не временное убежище. Он уже довольно давно заметил, что большинство обитателей Грейди предпочитает проводить редкие минуты досуга в бывшем конференц-зале, с каждым днём всё явственнее принимавшем облик гостиной большого дома, принадлежащего многочисленной семье. Каждый приносил сюда что-то своё, добавлявшее помещению уюта. Сначала на столах появились салфетки, связанные Полли из тонкого синтетического шнура, завалявшегося в подсобке. Потом откуда-то, точно по волшебству, возникли пластиковые вазочки, в которых время от времени – после поездок к скважине – появлялись живые цветы. Примерно тогда же на диванах, словно бы сами собой, образовались маленькие подушечки, сшитые вручную из разноцветных лоскутков износившейся одежды, и многие подозревали, что это - дело терпеливых рук Кэрол. Затем кто-то из взрослых принёс стопку книг и журналов с кроссвордами, а кто-то из детей – комиксы. В огранайзерах, загадочным образом перекочевавших сюда из кабинетов врачей и менеджеров и без спросу поселившихся на столах, торчали пёстрые пучки авторучек и карандашей, а под большой телевизионной панелью в один прекрасный день возникли DVD-проигрыватель и бокс с дисками. На другой, противоположной, стене вдруг появилась мишень для дартса, в которой теперь постоянно торчали дротики, а на одном из длинных столов – коробки с «Монополией» и «Большим путешествием». В ящиках двух угловых стенных шкафов завелись шахматы и – прости, Господи! – игральные карты. Семья постепенно осваивала пространство, делая его живым, тёплым, уютным. Так почему бы не включить в эту зону домашнего уюта и коридор, и жилые комнаты? Вот здесь, в углу, могла бы появиться подставка с комнатными цветами: ведь некоторые из них, обитавшие прежде в палатах, всё ещё живы. А тут, в нише между окнами, вполне поместился бы небольшой диванчик и кофейный столик, за которым можно было бы передохнуть пару минут и, может быть, даже поговорить о чём-нибудь важном и вечном… Габриэль вновь вздохнул и двинулся дальше, к прачечной, толкая перед собой тележку. Палата, комната старшей медсестры, кабинет врача, процедурная. В середине коридора, напротив рекреации – офис начальника службы безопасности, пустующий уже третьи сутки. Или не совсем?.. Дверь была почему-то слегка приоткрыта, а изнутри доносились странные звуки. Габриэль застыл как вкопанный. Ходуны? Нет, невозможно. Они остались только на первом этаже, который намертво перекрыт - двери там заварены листами железа. К тому же характерного сипения и хрипа не было слышно. Но если не мертвецы, то кто?.. Рука сама собой потянулась к рукоятке мачете. Габриэль, как и все здесь, носил при себе оружие, но вспоминал о нём, лишь когда тяжёлый, остро заточенный кусок стали, упрятанный в кожаный чехол, больно ударял его по бедру, мешая заниматься ежедневной рутинной работой. Сейчас, однако, был другой случай. Внутри помещения раздался звук, напоминающий шелест бумаги. Потом что-то заскрипело и хлопнуло. Один за другим защёлкали бессистемно выдвигаемые и задвигаемые ящики стола. Послышалось невнятное бормотание, а затем – протяжный стон, в котором было больше потустороннего, чем земного. Габриэль ощутил, как по спине словно ледяным ветром потянуло. Если б не брил голову наголо, зашевелились бы волосы. Ладонь, так и не успевшая коснуться рукоятки мачете, взмыла вверх, творя крестное знамение. Он, конечно, не верил в привидения, но… два года назад он не верил и в зомби. Раз уж существует одно, то почему бы не быть и другому? Потрясённый, Габриэль не сразу вспомнил о заявлении Рика Граймса, что лейтенант Лернер жива. А когда всё-таки вспомнил, почувствовал, как к лицу приливает краска стыда. Ну, разумеется, это кто-то из своих просто-напросто разыскивает что-то в офисе Доун! С облегчением выдохнув, он взялся за ручку и, пошире приоткрыв дверь, заглянул внутрь. Офис был пуст и тих. То есть в нём не наблюдалось ни одной живой души, способной шелестеть бумагами и двигать ящики. Габриэль замер, не зная, что и думать. Огляделся ещё раз… и вздрогнул, когда из-за офисного стола послышался звук, похожий на всхлип. - Кто здесь? – сиплым от испуга голосом произнёс он. – Есть тут кто-нибудь? За столом вновь что-то зашелестело, а затем над заваленной бумагами и папками столешницей показалась чья-то всколоченная макушка. - Да я это… - Линда Шепард, видимо, сидевшая на корточках по другую сторону стола, выпрямилась, одной рукой торопливо утирая лицо, а в другой держа стопку исписанных листов. – Вам что-то нужно, святой отец? - Нет… Простите, - незаметно переводя дух, отозвался Габриэль. – Извините, что помешал. Я просто проходил мимо и заметил, что дверь открыта… - Ничего, - проворчала Линда, роясь в бумагах и периодически шмыгая носом. Собиравшийся было тихонечко выйти священник пригляделся к суматошным, дёрганым движениям её рук, заметил за свисающими в беспорядке вьющимися прядями волос покрасневший нос… и осторожно шагнул ближе к столу. - Что-то случилось? – он постарался задать вопрос как можно мягче, чтобы не показаться навязчивым, и, кажется, преуспел: Линда всё-таки подняла голову и посмотрела на него. Веки её припухли, а ресницы были всё еще влажными и слипшимися. - Пока ничего, слава Богу, - хрипловато сказала она. – Но, боюсь, это временное явление. Потому что я не знаю, что со всем этим делать! Она рывком сгребла со стола бумаги и тряхнула ими в воздухе. - Проклятье! Меня учили тактике уличных боёв, стрельбе, вождению, рукопашному бою, правилам задержания преступников… Но вот этого всего, - она в сердцах изо всей силы шваркнула пачкой листов по столу, - я не умею! Покрытые записями, расчётами и схемами бумаги расползлись из развалившейся стопки и с грустным шорохом посыпались на пол – один за другим. Габриэль проследил за их коротким полётом и с сочувствием взглянул на расстроенную до крайности женщину. - Вы позволите мне взглянуть? Может быть, я сумею чем-то помочь? - Да хоть всё заберите! – обречённо махнула рукой Линда, плюхнувшись в офисное кресло. Габриэль подошёл вплотную к столу и, склонившись над ним, принялся перебирать бумаги. - Так, что тут у нас? – бормотал он себе под нос, рассматривая вдоль и поперёк исчерканные исправлениями листы. - Ага, график дежурств, периодичность необходимых для жизнеобеспечения госпиталя работ, расходы топлива и продуктов, объёмы материалов, требующихся на укрепление периметра, расчёт норм питания, список недостающих для сбалансированного меню продуктов, список медикаментов – имеющихся и необходимых, маршруты вылазок с расчётом затрат ресурсов… Очень тщательное и продуманное ведение хозяйства. - Ей-богу, я не представляю, как она со всем этим справлялась! – горестно простонала Лин, с надеждой глядя на него. – Это просто вынос мозга! У меня концы с концами не сходятся вообще! Как Доун их сводила, не понимаю! Габриэль улыбнулся. Эта женщина по сути своей и по умениям была бойцом и, наверное, отличным полицейским. Неудивительно, что её так раздражает и доводит до отчаяния бумажная работа. Кроме того, надо иметь немалую твёрдость характера, чтобы, осознавая собственную ограниченность в знаниях, всё-таки пытаться эту работу делать. Почему она не попросила помочь кого-нибудь из друзей – это уже другой вопрос, и ответов на него могло оказаться несколько. Однако если человек по какой-либо причине сам не решается обратиться за содействием, почему бы не предложить ему посильную помощь – корректно и вежливо? - Ну, кое-что из этого, - он, смущённо улыбаясь, показал на завал на краю стола, - мне знакомо. Приход, видите ли, дело непростое и требующее тщательного администрирования. Не скажу, что у меня все получалось идеально, но, по крайней мере, Его Святейшество был доволен тем, как идут дела. В общем, я мог бы помочь, если только Вы не против. К примеру, меня не затруднит взять на себя расчёты бытовых норм: продукты, вода, бытовая химия. А наши мужчины-механики, думаю, помогут с расчётом норм расхода горючего и прочих технических ресурсов. В глазах женщины, сидевшей напротив и внимательно слушавшей его слова, постепенно разгорались надежда и живой интерес. Заметив это, Габриэль решился задать очередной вопрос: - Простите, мэм… но вы не пытались привлечь к решению административных проблем мистера Ликари? Он ведь чувствует себя намного лучше… - Нет, не пыталась, - неохотно отозвалась Линда. – Я не хотела тревожить его попусту. - Извините, но, по-моему, вы зря не сделали этого, - удручённо покачав головой, высказал своё мнение Габриэль. – Его откровенно тяготит вынужденное безделье. Он из той породы людей, что стремятся действовать в любых обстоятельствах. Кому, как не вам это знать? Поручив ему планирование вылазок, прокладку маршрутов и составление графиков дежурств, вы дадите ему стимул к скорейшему выздоровлению… Линда пристально посмотрела на него, постукивая пальцами по подлокотнику кресла, и проворчала: - Вы так полагаете?.. Ладно, я попробую. Что ещё посоветуете? - То, что в своё время пытались вдолбить мне в Католическом университете Вашингтона, - добродушно улыбаясь, сообщил Габриэль. - Главное умение хорошего управленца – привлечь к решению текущих задач все имеющиеся кадры, максимально используя при этом потенциал каждого человека. Женщина поднялась, оттолкнув офисное кресло, и протянула ему раскрытую ладонь. - Спасибо, святой отец. Я воспользуюсь вашим советом. - Называйте меня просто Габриэль, если можно, - пожимая ей руку, смущённо произнёс он. – Я буду только рад помочь вам, чем смогу, мисс Шепард. - Линда, - светло и открыто улыбнувшись в ответ, сказала женщина. – Друзья называют меня по имени. Габриэль согласно кивнул и, указав на стопку бумаг с расчётами, спросил: - Я возьму это? - Да, разумеется, - наклонившись, она подобрала с пола несколько листов и, уложив их, вручила ему всю стопку. – Спасибо, Габриэль. Он кивнул и, прижав к груди бумаги, покинул офис: в коридоре ждала тележка с бельём. Сейчас он поможет женщинам со стиркой, потом зайдёт к Грейс, чтобы побеседовать о деле, а вечером можно будет вплотную заняться бумажной работой. Причина счастливо улыбаться была существенной: приятно чувствовать себя полезным и делать то, что умеешь.

***

Когда дверь, распахнувшись, громко стукнула об стену, Джон поднял глаза от раскрытой книги и, увидев, кто пришёл, попытался сделать вид, что ничуть не удивлён. Получилось плохо, потому что в проёме, держа в руках поднос с ужином, стояла злая и мрачная, точно грозовая туча, Хоук. Прошагав прямо к кровати, она молча брякнула поднос на стоявший рядом сервировочный столик, тут же развернулась и направилась к выходу. - Спасибо! – попытался как можно громче сказать ей вслед Джон, но кратковременное напряжение сказалось немедленно: его скрутил приступ надсадного кашля. - Твою ж мать! – остановившись на полпути, процедила Хоук сквозь зубы. – Не хватало ещё, чтоб ты, чёртов легавый, загнулся в моём присутствии! Сквозь навернувшиеся слёзы Джон видел, как она подошла к тумбочке, плеснула в стакан воды из графина, а затем вернулась к его постели. Одной рукой, удивительно жёсткой для женщины, она ухватила его, согнувшегося почти вдвое, за загривок, а другой сунула ко рту стакан. – Пей, бестолочь! Я, конечно, хочу, чтоб ты сдох, но не здесь и не сейчас! - Спасибо… - прохрипел Джон, силясь подавить кашель и то и дело стукаясь зубами о край стакана. - Да заткнись ты уже! – пальцы у основания шеи сжались, причиняя боль, но в то же время поддерживая голову. Хоук злобно сопела, дожидаясь, когда приступ прекратится. Через пару минут Джон сумел выпрямиться и, тяжело дыша, утёр губы полотенцем. На белой ткани остались несколько алых пятнышек. - Доходяга, - пренебрежительно буркнула Хоук, поставив стакан на столик и направляясь к выходу из палаты. – Готова поставить сто против одного, что в конце концов ты всё равно загнёшься. - Проиграешь, - сипло отозвался Ликари. – И потом как же быть с твоей клятвой прикончить меня? - Не беспокойся, я её выполню, когда проткну твою мёртвую башку. Джон поднял голову и посмотрел на неё – прямо в глаза. - Прости, Элис, но я не верю, что ты была к нему так привязана. Что ты видела от него? Тычки и затрещины? Господи, да ему не нужна была дочь! Ему нужен был цепной пёс для личной охраны! - Заглохни! – рявкнула Хоук, окончательно взбешённая его словами. – Не тебе об этом судить, потому что ты – ничем не лучше! Сколько было битых тачек и пострадавших людей, когда ты гонялся за ним?! Десяток? Два? Или больше? Да у газетчиков чуть очко не треснуло, так они верещали о беспределе, устроенном на улицах дорожным патрулём! Так что не надо заливать мне тут про благородные намерения и про «служить и защищать»! Ты просто мстил! Просто! Мстил! Каждая фраза – шаг. Каждое слово, как пощёчина. Она вновь подошла вплотную и, склонившись, последние слова прошипела прямо ему в лицо. Хищные жёлто-янтарные глаза оказались на расстоянии десятка дюймов. Джон отчётливо видел красновато-коричневые пятнышки и чёрточки, делавшие ободок её радужки почти карим. А потом вдруг заметил ещё кое-что – очень странное. Взгляд Хоук не концентрировался на его лице. Она смотрела как бы сквозь него, куда-то внутрь себя, словно её ненависть была направлена не столько на него, сколько на что-то внутри себя самой… - Да, я мстил, - сипло произнёс он. – Мстил потому, что Марио был моим другом. Даже больше чем другом – братом. Он был моей семьёй. Но, кроме мести, я ещё хотел очистить землю от мрази по имени Реджи Питбуль. Потому что именно он и был настоящим ходячим мертвецом, плодящим вокруг себя сотни других живых трупов. И я, встав на след, не прятался за чужими спинами, как он. Я сделал так, чтобы все «Адские псы» знали: я приду за ним, приду и убью. Тёмное пламя в её глазах, казалось, тревожно заколебалось. Она подалась назад, чтобы лучше видеть его лицо, чтобы не пропустить ни одного душевного движения, отражавшегося на нём. - Ты сам кинул инфу?! Зная, что можешь не только вылететь из полиции, но и сесть за решётку? Зная, что «псы» будут готовы и встретят тебя пулями? – резко оттолкнувшись от бортиков кровати, Хоук выпрямилась и какое-то время молчала, словно не веря своим ушам. А потом почти восхищённо выдохнула: - Да ты ещё и псих, каких мало! - Я, по крайней мере, честный псих, - снова давясь кашлем, просипел Джон ей в спину, потому что Хоук развернулась и пошла к дверям. Его слова вновь заставили её остановиться и оглянуться. И бросить через плечо: - Заткнись, легавый! А то сдохнешь раньше времени и лишишь меня удовольствия тебя грохнуть! Дверь заскрипела, открываясь. - Ты не меня ненавидишь, Элис… - Я сказала: заткнись! – рявкнула Хоук и, поворачиваясь, чуть не налетела на возникшую в проёме Линду. - Что здесь, мать вашу, происходит?! - Не твоё дело! – прорычала рыжая, ракетой вылетев вон и от души грохнув дверью. - Чёрт… - Линда стряхнула с плеча форменной рубашки мелкие кусочки осыпавшейся побелки. – Что она здесь делала, Джон? Опять доставала тебя? Угрожала? - Нет. Ужин принесла, - сдавленно покашливая, отозвался Ликари. - С каких это пор в ней проснулся альтруизм? – опустив бортик, Линда уселась на край кровати. Вьющиеся волосы рассыпались по плечам, поблёскивая на вечернем солнце, заглядывающем в окна. - Ревнуешь? – усмехнулся Джон. - Ну, как тебе сказать? – вздохнула она, аккуратно пристраивая поднос у него на коленях и словно невзначай коснувшись руки. – Я бы предпочла, чтобы она держалась от тебя подальше. - Чего боишься? – усмехнувшись, он взял ложку и не слишком охотно принялся за кашу. – Что она меня прирежет? Или что соблазнит? Последние слова прозвучали крайне невнятно: Джон опять закашлялся, украдкой взглянув на ладонь. - Твой кашель гораздо больше меня беспокоит, - нахмурилась Линда. – Ты как хочешь, а я скажу об этом Бену. И вообще… глядя на тебя, я начинаю подозревать, что ты не всё время проводишь в постели. - Само собой, - попытался пошутить Джон. – Последние пару дней я некоторое время провожу в другом, не менее скучном месте. - Пошляк, - насмешливо фыркнула Линда. – Не замечала за тобой такого раньше. От рыжей дурных манер нахватался? Вопрос был задан шутливым тоном, но на этот раз Джону совсем не хотелось улыбаться. - Знаешь, - задумчиво сказал он, возя ложкой в тарелке, - за те годы, что я её не видел, она изменилась. Стала не такой уж непробиваемой, что ли… - Не такой непробиваемой? – искренне удивилась Линда. – Да я за всю свою жизнь не встречала человека более упёртого и озлобленного, чем она! Ликари грустно усмехнулся, глядя на подругу. - Представляешь, какой она была раньше? Маленькое чудовище, которое я тогда знал, всадило бы мне нож в горло в ту же секунду, как опознало. Хочешь – верь, хочешь – не верь, но я видел, как детективы со стажем, навидавшиеся в жизни всякого дерьма, вылетали из допросной скрипя зубами, потому что продолжать разговор с ней - значило слететь с катушек и пристрелить свидетеля. - Как же ты справлялся? – теплые пальцы коснулись виска, ласково погладили щёку. - Ценой собственной боли, - почти сквозь зубы сказал он. – Я выложил перед ней все фотоснимки из дела об убийстве Марио. А потом – ещё из нескольких дел двух- и трёхлетней давности. Только тогда она наконец заткнулась и задумалась. Джон отрешенно смотрел в противоположную стену, поглощённый внезапно вырвавшимися из-под спуда минувших событий воспоминаниями, но раздавшийся рядом мягкий и такой родной голос вывел его из состояния задумчивости. - Дело было громким. Я слышала, что она так и не дала тогда показаний… - Это верно, - удручённо покачивая головой, сказал он. – Девчонка замкнулась. Замолчала намертво. С того дня все её ответы ограничивались словами «не знаю», «не видела», «не была». И, как позже выяснилось, она действительно не участвовала в этом убийстве, потому что де факто не участвовал в нём и Реджи. Да, он никого не убивал собственноручно, но именно он отдавал приказы, планировал и организовывал всё: ограбления, разбой, убийства, сбыт наркотиков и оружия… Долго говорить было всё ещё тяжело, и Джон замолчал, переводя дух. Отхлебнул кофе, собираясь с мыслями, и продолжил: - Уже потом я выяснил, что девчонка была его личным телохранителем. Он вырастил из неё молодого свирепого питбуля, Лин. Представляешь, какой циничной сволочью надо быть, чтобы сначала свести в могилу жену, а потом сделать из собственного ребёнка сторожевого пса-убийцу?.. Лин ничего не ответила. Только придвинулась ближе, обнимая за плечи – дружески-грубовато, но от этого не менее ласково. Её молчаливая поддержка согревала и заставляла душевную боль отступить. - Знаешь, уже после смерти Питбуля, когда закончилось внутреннее расследование, я попытался выяснить, нет ли у неё другой родни. И узнал, что у её матери, происходившей из семьи канадских норвежцев, есть старший брат. Я задействовал все свои связи, поставил на уши всех, кто когда-либо чем-либо был мне обязан, и поднял все данные на этого человека. И вздохнул с облегчением, когда узнал, кто, вероятнее всего, в ближайшие год-два встанет во главе «Адских псов». А уж когда Рик описал мне внешность лидера мейконской группы, а потом назвал его имя… я решил, что не только для неё, но и для нас всё складывается не так уж плохо. Линда, отчего-то хмурясь, приняла у него из рук опустевшую чашку и убрала поднос на столик. Потом повернулась, и Джон вдруг заметил, что она обиженно поджала губы. - Что? – с тревогой спросил он. - Ничего, - отозвалась женщина почти машинально. Немного помолчала, словно решаясь, а затем всё же спросила: - Джон, что значит для тебя эта сумасшедшая пацанка? Почему тебя так беспокоит её судьба? Джон грустно улыбнулся. Да, не родилась ещё на свет женщина, которую присутствие другой в мыслях мужчины не выводило бы из равновесия. Это нормально. Особенно сейчас, когда оставшихся в живых можно запросто по пальцам пересчитать. - Потому что её судьба беспокоила Марио, детка. Я не знаю, чем зацепила его эта девчонка, но через месяц работы под прикрытием Марио поставил нам условие: он сдаст всю верхушку банды через две недели, если девчонка пойдёт по делу только как свидетель. У него хватило ума и опыта, чтобы не раскрываться перед ней, но… - в голосе неожиданно для него самого прорвалась горечь: - Девчонка так и не узнала, что парень, которого убили по приказу её отца, любил её. И не знает об этом до сих пор. Линда молчала, по-видимому, не находя слов для ответа. Только озадаченно качала головой. И лишь через минуту со вздохом произнесла: - Боже мой… я думала, такого рода истории приключаются только в кино да в бульварных романах… - Глупо, да? – с горькой усмешкой сказал Джон. – Если можно назвать глупой такую смерть… - Нет, не глупо, - отозвалась Лин, вновь обнимая за плечи и прижимаясь к боку. – Горько. И очень трагично, - и вдруг, заглядывая ему в лицо спросила: - А если бы она узнала об этом тогда? Почему ты не сказал ей? - Потому что тогда эта девочка была всего лишь дрессированной овчаркой. И это знание ничего бы в ней не изменило. - А теперь? – в голосе Лин вибрировала тревога, и Джон попытался успокоить подругу: - А теперь это уже не имеет значения… - и, в свою очередь обняв её, с печальной улыбкой поцеловал пушистые завитки на виске. - Давай-ка лучше поговорим о том, зачем ты пришла. Неспроста ведь ты притащила с собой эту кучу бумаг, - он кивнул на оставленную подругой в изножье кровати планшетку. Линда вздохнула, поправляя волосы: - Ох, век бы не видать этой логистики! - и тут же, на глазах оживляясь, бодро сообщила: - Хотя, ты знаешь, Габриэль вызвался помочь, и мы поделили обязанности! Так что сегодня мутотени будет меньше: только дежурства и зачистка. Джон улыбнулся, глядя на неё: ему нравилось, как начинали сиять зеленовато-карие глаза всякий раз, когда что-то её радовало или увлекало; нравились её губы – мягкие, подвижные, постоянно стремящиеся растянуться в улыбке и умеющие так нежно ласкать своими прикосновениями; нравились движения её рук – точные, уверенные и в то же время плавные… Внутри что-то дрогнуло, отзываясь жадной тяжестью внизу живота, и Джон с удивлением и радостью прислушался к себе самому: судя по реакции организма, дело всё-таки шло на поправку. - Ладно, - беспокойно ёрзнув в постели, проворчал он. – Давай займёмся делом, раз уж ничего другого я пока не могу. И рассмеялся, получив шутливо-укоризненный тычок в плечо. Линда дотянулась до планшетки с бумагами и, вынув из кармана рубашки ручку, принялась объяснять: - Ну, в общем, народу у нас хватает только с учётом ребятни, и если мы дневные смены отдадим Карлу и Крис, то… Через минуту, ведомый её голосом и вываленной ею информацией, Джон целиком и полностью погрузился в бытовые проблемы госпиталя, на какое-то время позабыв и о Марио, и о рыжей дочери Реджи Питбуля. И было ему невдомёк, что всё ещё стоявшая по другую сторону двери молодая женщина, сжавшая кулаки так, что ногти до крови вонзились в ладони, как раз в эту минуту из последних сил пыталась сдержать раздирающий грудь крик ярости и боли. Вжимаясь плечами в стену, прижав кулаки ко рту и кусая пальцы, она всем своим существом старалась сосредоточиться лишь на одной задаче – не дать вырваться наружу отчаянным рыданиям. Её разрывали на части гнев, скорбь, отчаяние, ненависть… и невыносимая горечь. Спазмы сжимали горло, слёзы закипали на глазах, и она боролась с ними до тех пор, пока не почувствовала, что может справиться и с этим, если только не будет думать ни о Джоне, ни о Реджи, ни о тех проклятых фотоснимках, ни об улыбчивом смуглом парне, откуда-то узнавшем, что, кроме байков, она любит ещё и мороженое… Шагая по коридору госпиталя, словно в густом тумане, она вспоминала о том, как поднимала его на смех всякий раз, когда он привозил какой-нибудь новый сорт лакомства, который ей ещё не доводилось пробовать. Издевалась, потешалась… а потом, укрывшись от всех в укромном уголке гаража, вскрывала брикет, торопливо срывая обёртку, и, жмурясь от удовольствия, смаковала каждый кусочек, почему-то вспоминая при этом медово-карие глаза Чико и его смущённую улыбку. Она не верила, что может кому-то нравиться. Не верила с тех пор, как впервые, ещё в школе, услышала издёвки в адрес своей внешности. И что с того, что мать, пока была жива, всячески пыталась внушить дочери, что лицо её своеобразно, но не уродливо? Она всё придумывала какие-то невероятные причёски, способные, по её мнению, полностью изменить облик дочери; рассказывала какие-то древние, замшелые сказки о девушках, далеко не всегда наделённых божественной красотой, но обладавших исключительным умом и житейской мудростью, позволявшей им стать чуть ли не королевами… А потом всё это вообще стало неважно. Потому что появились друзья отца – люди, которых все боялись. Они едва не в открытую носили оружие и рассекали на навороченных байках, каких не купишь за деньги. Это были мужчины и женщины, свысока плевавшие на закон и способные прикончить любого осмелившегося встать поперёк пути идиота. Спустя несколько месяцев, разобравшись в структуре и неписаных законах их сообщества, она приняла и то, и другое с радостью и облегчением. Потому что среди «Адских псов» не имели значения ни внешность, ни образование, ни убеждения. Было важно лишь одно – насколько ты крут, насколько готов перегрызть глотку каждому, мешающему тебе жить так, как этого хочешь ты сам. Этот отмороженный коп, ещё до апокалипсиса ставший легендой Атланты, сказал, что адского пса из неё вырастил отец. Да ни хрена подобного! Это был её выбор! Байк, оружие, скорость и бесконечные мили дорог - вместо учёбы, стряпни, шитья и прочей никому не нужной хрени. Начавшийся конец света лишь подтвердил, что выбор этот был правильным. Именно такая, как есть, она нужна была и Гризли. А значит, всё верно. Всё правильно. Вот только почему до сих пор перед глазами стоят те фотоснимки с окровавленными кусками плоти, свисающими с них лоскутами кожи и пронзительно белеющими осколками костей? Эти куски не могли – просто не имели права! – быть улыбчивым парнем по прозвищу Чико. И она не поверила. Когда в допросной детектив Ликари выложил снимки перед ней на столе – один за другим, – она отшвырнула их прочь и рассмеялась ему в лицо, сказав: «Когда на ферме кто-нибудь зарежет свинью, я сделаю сотню таких же фоток и пришлю их тебе!» То, что произошло дальше, впервые в жизни напугало её по-настоящему. До этого Хоук твёрдо знала: как бы она ни издевалась над копами, как бы ни доводила их, никто из них не посмеет не то что ударить, но даже прикоснуться к ней. Этот – посмел. Швырнув на стол еще одно фото, он оказался рядом меньше чем за секунду. Тяжеленная ладонь легла на затылок и одним движением припечатала к столу её голову. Она уткнулась лицом прямо в фотографию, с которой на неё мутными, ничего уже не видящими глазами смотрела мёртвая голова. Она узнала это лицо, несмотря на уродовавшие его раны, несмотря на угловатые кости черепа, обнажившиеся под стёртой об асфальт и гравий плотью. - Ты сказала «свинью»?! – прорычал коп, лицо которого стало вдруг поистине страшным. – Смотри! Смотри, я сказал! Эти куски – всё, что осталось от человека, который был моим другом! Запомни это лицо! Запомни на всю жизнь! Потому что я приду за теми, кто это сделал. И если окажется, что ты – одна из них, я убью и тебя! С этого дня она замолчала. Не произнесла больше ничего, кроме коротких «нет» и «не знаю», потому что поняла: любое неосторожно сказанное слово станет смертным приговором для её отца. Она отвечала одно и то же в допросных и в зале суда. До тех пор, пока Питбуля не освободили из-под стражи. А когда, спустя несколько дней, попыталась спросить, по его ли приказу расправились с Чико, в ответ получила жестокий удар кулаком, сломавший и окончательно изуродовавший ей нос. Потом, молча глотая кровь и отчаяние, она стояла за спиной отца и смотрела, как он передает адвокату с подвязанной бинтами челюстью металлический кейс, в котором лежал без малого лимон баксов… Если бы тогда она знала то, что знал Джон Скала! Если бы… Может, тогда всё обернулось бы по-другому!..

***

Крис долго плакала, забившись в самый дальний угол двора между грудой пластиковых ящиков и сеткой ограждения. Она ни разу не вспомнила ни о том, что надо бы идти на ужин, ни о том, что её, должно быть, уже разыскивают. Ей было больно. А ещё - страшно. Потому что слова Элис посеяли в её душе горькие сомнения. Видела ли она всё как есть, или обманывалась, принимая за истину собственные иллюзии и желания?.. Почему-то вдруг вспомнилась мама: её ободряющая улыбка, её смех, её мягкие руки, когда-то давно, в прошлой жизни, так ласково обнимавшие в минуты детского отчаяния и неудач. До сих пор она как-то не задумывалась о том, чьё место в её сердце заняла Элис. Подруги? Сестры? Матери? Или всех вместе?.. Медведь – огромный, грубоватый, недоверчивый, скупой на ласку – сумел заменить ей отца. Но отцу ведь не всё расскажешь, не всем поделишься. Потому что есть вещи, понять которые может только женщина, какой бы оторвой она ни была. А никого ближе, чем Хоук, у Крис просто не осталось. Она почти ничего не знала ни о прошлом подруги, ни о её личных делах: та не имела девчачьей привычки шептаться перед сном о разной ерунде, делясь женскими проблемами и заботами. И всё же всё это время Крис твёрдо знала: заговори она о чём-нибудь важном – Хоук выслушает, посоветует и поможет. Да, чаще всего подруга бывала жёсткой, грубой, циничной… но порой в ней чудесным образом просыпалась Элисив – легендарная королева норвежцев, славная и мудрая супруга Харальда Сурового, в честь которой назвала её мать, видимо, надеявшаяся на святое покровительство. В такие минуты глаза подруги словно наполнялись тёплым солнечным светом. Крис хорошо помнила её крепкие, но ласковые объятия, так напоминавшие объятия матери, и лёгкие поцелуи, которыми Элис как бы невзначай касалась её вечно всколоченной макушки. Втихомолку давясь слезами, Крис вдруг поняла, почему все здешние женщины так крепко держатся друг за друга. Мужчинам – сильным и смелым, защитникам и добытчикам, таким, как Медведь, как Дэмиен, как Абрахам, как Дэрил Диксон или Рик Граймс – то, что волнует девочку, девушку, женщину, покажется в лучшем случае неважным, а в худшем - смешным и нелепым. Поэтому так важно иметь рядом подругу, которая тебя любит и принимает твою любовь – бескорыстно, ничего не прося и не требуя взамен. А следом за этим открытием, точно выбираемая бухта за бухтой сеть, всплыла на поверхность ещё одна истина, разом открывшая ей страшную суть апокалипсиса: только безумная пляска смерти могла заставить оставшихся в живых людей вспомнить, что самая главная ценность – это даже не жизнь, за которую они так отчаянно цепляются, а любовь и взаимопонимание. - Элис… Элис, прости! – всхлипывала девочка, закрывая руками заплаканные глаза. – Я была не права! Я не должна была так говорить!.. Я не хочу тебя потерять, Элис!.. - Может, лучше было бы сказать это ей, а не собственным коленкам? Девочка испуганно вздрогнула, вскинув голову, и увидела стоящего в двух шагах Карла. Пока она торопливо вытирала слёзы со щёк, парень, привычным движением сдвинув кобуру, уселся рядом и протянул ей булочку и маленький термос. - Хватит реветь. Лучше поешь, а то до завтрашнего утра загнёшься с голодухи. Крис замотала головой, снова уткнувшись лицом в колени, и пробормотала: - Спасибо. Я не хочу. - Всё равно возьми, - настойчиво повторил Карл. – Сейчас не хочешь – захочешь потом, когда наревёшься вдоволь. Твоей сестре, кстати, тоже не помешает. Хотя, будь моя воля, я бы в отместку оставил её не только без ужина. - Прости, - шмыгнув носом, сказала девочка, - она просто не умеет по-другому. - Я уже понял, - усмехнулся парень, глядя, как она засовывает булку в карман широченных рэперских штанов. – И, честно сказать, забил. А ты не плачь. Если вы по-настоящему дружите, она простит. - Думаешь? – с надеждой взглянула на него девочка. - Знаю, - сказал он. – На заморочки взрослых я насмотрелся за эти два года, уж поверь. Порой они поступают глупее, чем дети. А потом жалеют. Потому что не находят в себе мужества просто откровенно поговорить с теми, кого обидели. Он помолчал, обхватив руками колени. Потом негромко произнёс: - Знаешь, одно время я даже ненавидел отца. Чуть не бросил его однажды, потому что решил, что он не в состоянии защитить даже себя, не говоря уже о других. Но потом я понял, что по одиночке мы вообще ничего не стоим. Что сила вовсе не в том, чтобы безжалостно убивать, не чувствуя угрызений совести. Мой отец - очень сильный человек. Ему бывает очень больно и страшно, но он продолжает выполнять свой долг – любой ценой защищает тех, кого любит. Если ты сильная, ты пойдешь и скажешь ей то, что говорила своим коленкам, - он улыбнулся, весело щурясь. – А она, если действительно тебя любит, поймёт и простит. Крис вздохнула, глядя на шатающихся за сеткой ходячих, а потом, повернув голову, спросила: - Карл, а если бы апокалипсис вдруг закончился, чем бы ты стал заниматься? Подросток пожал плечами: - Не знаю… Я не думал об этом. Но, наверное, пошёл бы в полицейскую академию и стал копом, как отец. - А я бы вернулась в школу искусств. А потом создала бы свое танцевальное шоу или стала бы учить детей, - мечтательно произнесла девочка. – Я очень скучаю по танцам, правда. Только танцевать в одиночку как-то грустно и чуть-чуть нелепо… Карл довольно долго молчал, словно собираясь с мыслями или прикидывая, что ему надо, а что – нет. Потом не очень уверенно сообщил: - Я вообще танцевать не умею. Но… если ты меня научишь… - Что? Ты серьёзно? – изумлённо вскинулась девочка. - А что? – напрягся подросток. – Думаешь, я безнадёжен? - Нет, что ты! – она испуганно всплеснула руками. – Конечно, я попытаюсь. Но одного моего желания мало: ты тоже должен хотеть научиться. Он весело усмехнулся: - А почему бы и нет? Отец научил меня стрелять. Кэрол занималась с нами английским и литературой. Дэрил учит драться и водить машину. Сэм – ремонтировать тачки. Думаю, танцы тоже не помешают. А то я уже начал как-то скучать по школе. - Я тоже, - рассмеялась девочка, спонтанно привалившись к его плечу. Он не отодвинулся, как раньше. Во всяком случае, сделал это не сразу. Лишь через какое-то время поднялся, протягивая ей руку: - Пойдём. Уже поздно. Если ты не хочешь застать сестру спящей, то стоит поторопиться. Не забыла, что говорила коленкам? - Нет, - улыбнулась девочка. – Такие вещи не забывают.

***

Элис не помнила, как оказалась в своей комнате на четвёртом этаже госпиталя. Не помнила, как запирала дверь. Она начала приходить в себя только от оглушающей боли в пальцах, а потом долго и недоумевающе смотрела на свои руки, до крови сбитые о стену, и на тёмные пятна, покрывавшие панели слева от двери. Словно во сне, она медленно поднялась, взяла полотенце и принялась оттирать эти пятна с таким остервенением, точно собиралась протереть стену насквозь. Когда от пятен ничего не осталось, она долго сидела прямо на полу посреди комнаты, безучастно глядя в пространство, и шевельнулась, лишь когда услышала за дверью откровенно встревоженный голос Крис: - Элис! Элис, открой, пожалуйста… Элис, впусти меня! Мне нужно сказать тебе что-то очень важное! Хоук стиснула зубы, задвигая Элисив Хардман в самый дальний угол души, поднялась и, шагнув к двери, повернула ручку замка. Крис ввалилась в комнату и замерла, увидев каменное лицо подруги. Не смея приблизиться, она умоляюще прижала к груди стиснутые кулачки и с откровенным страданием в глазах прошептала: - Прости меня, Элис… Пожалуйста, прости! Я была не права! Ты и Медведь – это всё, что у меня осталось. Я не могу и не хочу вас потерять. Я никогда больше… - Ты тут ни при чём, - сипло перебила её Хоук. – Успокойся. И, мягко отодвинув девочку с дороги, вышла из комнаты. - Элис! – донеслось с порога ей в спину. – Элис, пожалуйста, не уходи! Поешь хотя бы! Я принесла тебе кофе и булочку… - Съешь сама, - бросила Хоук, не оборачиваясь. Проклятый госпиталь! И самое мерзкое в нём то, что среди всех этих коридоров и десятков пустующих комнат всё равно негде спрятаться ни от лишних глаз, ни от боли, ни от разрывающих душу и разум противоречий, ни от себя самой.