Крепость на окраине

- Santa Maria madre de Dios! (Святая Мария, матерь Божья!) – Хорхе перевернулся на спину и истово перекрестился на безоблачное синее небо. И тут же добавил: – Нам хана. Довыёбывались… Ди лягнула его в голень и прошипела: - Клешнями не размахивай! Заметят! И повернула голову к Джи, словно дожидаясь, что по этому поводу скажет он. А что он мог сказать? Только то, что на этот раз Хорхе был абсолютно, бесспорно, стопроцентно прав. Поэтому Гильермо предпочел промолчать, напряжённо наблюдая за творящимся внизу беспределом. Ди подалась в его сторону, и он ощутил прикосновение её плеча. - Не умирайте раньше смерти, мальчики, - сказала она. – Поглядим, какие новости принесут ребята. Может, у нас ещё есть шанс… - Шанс?! – придушенным шёпотом прошипел Хорхе, переворачиваясь обратно на пузо и подвигая к себе обшарпанный, но не ставший от этого менее надёжным «калаш»(1). – Какие, на хрен, шансы?! Ты гонишь, подруга?! Разуй глаза! Это ж целая армия! Они щас как въебашат из гранатомёта по воротам, и всё – пиздец котятам! - Заглохни, - бесцветно уронил Джи, с омерзением чувствуя, как грубая и неприглядная правда скребёт по душе, будто пятидюймовый ржавый гвоздь – по стеклу. Вроде уже устал проклинать себя и собственную беспечность, но мысли, точно игла на исцарапанном виниле, снова и снова срывались на одну и ту же дорожку. И понёс же дьявол на эту вылазку! Хотя, с другой стороны, без оружия оставалось бы только ножом горло себе перерезать - на радость чужакам. Безумная выходка Ди с этим чёртовым тросом дала восемь часов форы. А они эти восемь часов тупо проспали. Ну, почти проспали. Потому что, оказывается, Ди поднялась с рассветом и, едва не пинками растолкав Карлоса и Луку, отправила их на соседние крыши – осмотреться. Отлично, ага. Вот только сделать это должен был он. Он вообще не должен был вырубаться. До тех пор, пока не придумал бы выход из этой ловушки. А это была ловушка – по-другому не назовёшь. Потому что дела и впрямь обстояли – хуже некуда. Чужаки работали профессионально. Так, словно их всех муштровали на какой-то секретной военной базе. Вдвинувшись на улицу, грузовики остановились, не глуша двигателей. Из крытых кузовов быстро и организованно посыпались люди. Они спрыгивали на асфальт пара за парой и сразу занимали позицию на расстоянии пяти-шести футов друг от друга, образуя живой коридор. Шесть, восемь, десять, двенадцать. Все вооружены штурмовыми винтовками. Ещё столько же, спрыгнув, рысью проследовали к зданию и по всем правилам спецназа, проводящего операцию захвата, ввалились внутрь. Послышались приглушённые хлопки выстрелов. То же самое происходило возле другого здания, находившегося через четыре дома от них. На улице, где располагался Дом престарелых, в данный момент орудовали два взвода, доставленные двумя же грузовиками, над кабинами которых торчали стволы станковых пулемётов. А поскольку вчера довелось нарваться на колонну из пяти машин, то ещё три дизеля, по-видимому, находились где-то поблизости. Знать бы только, насколько поблизости… Едва Джи об этом подумал, как возле слухового окна, ведущего на крышу, где они залегли, послышалась возня и стук черепицы. - Да тихо ты, слон! – прошипел Хорхе, свирепо оскалив зубы и вывернув шею в сторону двигавшегося к нему на четвереньках Карлоса. – Жить, бляха, надоело?! И тут же получил очередной болезненный пинок по щиколотке: армейские ботинки Ди мягкостью не отличались. - Чё ты творишь?! – огрызнулся он. – Хочешь, чтоб я охромел, что ли?! - От тебя одного шума больше, чем от отбойного молотка! – зашипела Ди. – Не уймёшься – ногу сломаю! - Silencio! (Тихо!) – выдал Джи с мрачной злостью. У него зверски болела голова, причём не так, как обычно это бывает с похмелья, а так, как порой болит и дёргает глубокий порез на руке или ноге. – Где там Лука? - Сейчас подгребёт, - буркнул Карлос. – Я его минут пять назад видел на соседней крыше. - Интересно, это они нас так рьяно ищут? – спросил Джи сам у себя и услышал от лежащей рядом Ди: - Скорее всего, не только нас. Обрати внимание, в каких зданиях они шарят. Джи присмотрелся и понял, что чужаков интересуют только те дома, на которых маячат вывески аптек и продовольственных магазинов. Хорхе, видно, тоже это сообразил, потому что немедленно застонал: - Бля, давно надо было вывеску сбить! А теперь они точно сюда вломятся. Ди на этот раз хмуро промолчала, кусая губы. Её сильно что-то обеспокоило, но она, похоже, не собиралась озвучивать, что именно. Со стороны торца здания, на крыше которого они залегли, донеслось негромкое шкрябанье подошв о металл пожарной лестницы. Через минуту над скатом показалась голова и плечи Луки. Взобравшись на крышу, он ползком двинулся к ним, а следом объявился и Фелипе. Завидев его, Джи завёлся с полуоборота: - Какого чёрта?! Незачем тебе тут маячить, брат! Ты у нас единственный медик! - Не шуми, контуженный, - незлобиво проворчал тот, распластавшись рядом со сразу же приникшим к прицелу винтовки Лукой. – Надо ж было узнать, что вы тут надумали. - А Мигеля отправить ты не мог? – огрызнулся Джи. Слово «контуженный» ему не понравилось. - Наш angelito донесёт только половину, - хмыкнул Фелипе, потирая вытатуированный над ухом поцелуй, - а вторую половину растеряет по дороге. У парня ветер в голове. - Ладно, хрен с вами, - проворчал Джи. – Лука, Карлос, что там творится на соседних улицах? - Херово всё, - буркнул Карлос. - То же самое, - не поворачивая головы, сообщил Лука. - А подробнее? – прозвучало рядом: Ди вертела головой, поглядывая то на одного, то на другого. Карлос вздохнул и отчитался: - Короче, там, на Вайн(2), стоят две машины - трейлер и армейский фургон. Народу человек двадцать. Все со стволами. На фургоне, по бортам - два пулемёта. Встали возле супермаркета и таскают в трейлер ящики… - Бля, трындец нашей кормушке! – не выдержал Хорхе. Карлос с укоризной глянул на него и договорил: - Когда я оттуда сваливал, трейлер двинул сюда. О! Вот он как раз!.. Из-за поворота появилась длинная фура и медленно поползла вдоль улицы. - Лука, а что на Нортсайд(3)? – спросила Ди, почти улёгшись щекой на черепицу, чтоб видеть того, к кому обращалась. Лука даже ухом не повёл. - Лука! – двинув приятеля локтем, прошипел Джи. – На что ты там уставился? Тот наконец отлип от прицела и улыбнулся. - Там, между прочим, не только мужики, но и тёлки, - улыбаясь, сообщил он.- Сурово выглядят, но вроде симпатичные… - Ага, вот влепит какая-нибудь из них пулю тебе в башку, - хихикнув, съязвил Хорхе, - и помрёшь ты счастливым, кончив перед этим в кулак. - Ты достал! – прорычал Джи. – Захлопни хлебало, а то я его заткну! Кулаком! Ди не выдержала и расхохоталась, зажав руками рот и уткнувшись лицом в черепицу – Джи даже почувствовал, как вздрагивает рядом её тело, - а потом, отдышавшись, сказала: - Знаете, мальчики, я ничуть не жалею, что осталась здесь. С вами даже погибать весело: цирк отдыхает! - Нет, бро, ты слыхал?! – вытянув шею, чтобы видеть Джи, возмутился Хорхе. – Она нас, блин, клоунами обозвала! Джи вдруг отчётливо понял, что если сейчас прозвучит ещё хоть одно слово, то он точно кого-нибудь пристрелит, и зарычал: - А ну, умолкли все! Нашли время стебаться!- видно, что-то при этом было такое в его голосе, что все вдруг резко замолчали и замерли. А он, повернувшись к Луке, процедил: - Так что, дьявол тебя забери, делается у нас за спиной? - Пиздец там делается, - буркнул тот, а Ди опять прыснула. – Там фура с чуваками и броник. - Обложили, суки, - вставил Хорхе. – А мы тут, как драные коты, – на крыше… - Кстати, насчёт крыш, - сказал Фелипе. – У нас с одной стороны кирпичная стена, а за ней – дворы. - Ну, и что ты предлагаешь? – проворчал Гильермо. – Дворами свинтить? Стариков как потащим? На закорках? А лекарства? А оружие? А от гнилых отбиваться? Не, не прокатит. Без тачки на улицах пропадём. - А если, в натуре, по крышам? – оживился Хорхе. – Трупаков там почти нет… - Офигел? – ткнув его локтем в бок, буркнул Карлос. – Это тут крыши трёх домов смыкаются. А дальше – где выше, где ниже, а где и прыгать надо. Или вообще спускаться - и по земле. Это тебе, такому резвому, море по хрен. А бабулям? - Я б сказал, по чём им, - хихикнул парень и, кивнув на лежащую рядом Ди, с деланым испугом договорил: - Но она меня опять лягнёт, а у меня уже нога болит. - Сейчас ещё кое-что заболит, если не захлопнешься, - буркнул Джи, наблюдая за тем, как внизу одни бойцы таскают в кузов ящик за ящиком, будто муравьи, а другие хладнокровно отстреливают ходунов. – Напрягите мозги, парни. Ещё идеи есть? А то, по ходу, скоро и до нас очередь дойдёт. - Ну-у… - нерешительно протянул Лука, - там, на заднем дворе, есть канализационный колодец. Можно попробовать тупо отсидеться в коллекторе. - Ты чё, братан?! – Хорхе возмущённо выпучил глаза. – Сидеть в дерьме с крысами?! Западло же! Я на такое не подпишусь! Не дождётесь! - Ага, - зловеще ухмыляясь, пропела Ди, - наконец-то я узнала, чего ты боишься, el tipo. Значит, дерьмо и крысы… ясненько. - И ничё я их не боюсь! – взъелся Хорхе. – Сама небось завизжишь, как только крысиный хвост увидишь! - Детский сад, - буркнул Фелипе. – Нас тут скоро всех порешат, а они – про крыс… Джи, ты чего молчишь? Лука вроде дело предлагает. Джи посмотрел на него через плечо Луки, подумал немного и сказал: - Если они сюда войдут, – а они точно войдут, – то увидят, что здесь ещё полчаса назад кто-то был. Как ты думаешь, где они станут искать? - Дом, подвал, чердак… - перечислил Фелипе, а потом уныло добавил: - Коллектор… слушай, а если по коллектору уйти? Гильермо только головой покачал и тут же скривился: голове лишние движения откровенно не нравились. Потом всё-таки проворчал: - Если б я был один или с кем-нибудь из вас… я бы попробовал. Но схемы коммуникаций у нас нет. Куда идти, хрен его знает. Там лабиринт. Тухлая вода, дерьмо, крысы, вонь. Спуски и подъёмы. Неизвестно, сколько там придётся блуждать. Надо будет как-то добывать воду, еду… со стариками будут проблемы… - Тогда остаётся только отстреливаться, если полезут. А дальше - как повезёт. Фелипе был удивительно спокоен, несмотря на то, что ситуация сложилась до омерзения безвыходная. Зато Хорхе буквально подпрыгивал, как попкорн в микроволновке. - А ты чё молчишь?! – в свою очередь лягнув ногой Ди, зашипел он. – Не, вы только гляньте на неё, братва! Мы тут уже все мозги себе сломали, а она лежит, понимаешь, как на пляже, и стебается! Кто-то тут всё время орал, что она коп. Вот пусть и предлагает варианты! Её, между прочим, воевать учили! Она повернулась так резко, что нечаянно толкнула локтем Гильермо, и процедила сквозь зубы: - Меня учили не воевать, а предотвращать беспорядки и вооружённые столкновения. А ещё – вести переговоры с бандитами и террористами. - Ага, - Хорхе злорадно хихикнул, проверяя, на боевом ли взводе автомат, - с los pandilleros ты уже, по ходу, скорешилась. А террористы – вон, бегают. Давай, веди переговоры. Может, они осознают, расплачутся и свалят на хрен? Ди смотрела на него и молчала. А потом вдруг повернулась, и Джи почувствовал, как глубоко в животе что-то тревожно ёкнуло: он уже видел у неё такой взгляд. В тот момент, когда она вскинула карабин и сказала «Разворачивайся». Значит, она что-то придумала, и это что-то на сто процентов будет рискованным. - Мальчики, - на её губах играла улыбка, в которой было пополам злорадства и радости, - а ломать мозги всем вместе иногда полезно! Один предложил одно, другой – другое, а в результате… у нас есть план, чёрт возьми! - Выкладывай, - устало произнёс Джи, чувствуя себя так, словно делает шаг в пропасть. - Всё просто, - сказала она, поглядывая на всех по очереди. – У нас есть фургон. И есть проход через дворы. Надо всего лишь разломать стену. Гильермо заметил, как парни заинтересованно переглянулись. - А что? – взбодрился Фелипе. – Реально выход. Инструмент есть, хоть сейчас начнём. - Сколько надо времени? – спросила Ди. - Часа полтора. Может, два, - подумав немного, обозначил рамки Карлос. – Ну, и шмотки ещё собрать… - Часа три выходит. Многовато… - она задумалась, постукивая пальцами по цевью карабина и глядя на суетящихся внизу мародёров. – А если ломать будут почти все? Карлос поскрёб бритый затылок и констатировал: - Час, если нас будет пятеро. - Годится! – она хлопнула ладонью по черепице, подводя итог. – Значит, план такой… разбираете стену, сгребаете шмотки, сажаете стариков в фургон и сваливаете. Пока вы всё это проворачиваете, мы тут немного постреляем, а потом попытаемся втянуть их в переговоры. Они не знают, сколько нас на самом деле, потому поначалу будут осторожничать. А когда им надоест ждать, и они поймут, что их надули, - полезут в ворота. Тут-то мы слегка их потреплем, а потом быстренько слиняем по крышам. - Не понял, - возмущённо проворчал Лука. – Нам что, сваливать без вас?! - Именно, - абсолютно спокойно отозвалась Ди. – И не вздумайте задержаться хоть на минуту - все пропадём. Парни напряжённо молчали, и под их взглядами Джи стало как-то не по себе. - Чего?! – раздражённо огрызнулся он. – Всё правильно она сказала! El tiempo es oro (время – золото), так что давайте, шевелите задницами! Карлос, Лука, начинайте ломать стену. Фелипе, выгони из гаража автобус и пикап и поставь их вплотную к воротам: даже если они их взорвут, то вломиться сразу не смогут. Потом двинешь помогать ребятам. Хорхе, соберёшь стволы и боеприпасы. Часть погрузишь в фургон, а часть притащишь сюда: нам они будут не лишними. Потом – тоже на стену. И Мигеля с собой прихвати. Луиза сама справится со сборами. Скажешь ей, чтоб брала только лекарства и самые необходимые вещи. Все. А теперь валите отсюда на хрен. Только ствольё оставьте. Он заметил, что Ди пристально на него смотрит, лишь когда парни, оставив оружие и недовольно ворча, задвигались, намереваясь убраться с крыши. Хотел было спросить, что опять не так, как вдруг в голову постучалась мысль, от которой ощущение падения в пропасть мгновенно вернулось. Похоже, мысль эта витала в воздухе и цепляла шипами не его одного, потому что Лука вдруг оглянулся и растерянно спросил: - Братва, а куда когти рвать будем? Есть у кого-нибудь на примете нора, где можно затихариться? Остальные трое вдруг замерли, будто этот злосчастный вопрос разом приклеил всех к месту, как мух, сдуру усевшихся на липучку. Все молчали, переглядываясь между собой, и молчание это давило на психику сильнее, чем вид улицы, битком набитой вооружёнными чужаками. «Ну, давай же! Скажи!» - Гильермо смотрел, как шевелятся под лёгким ветерком каштановые прядки на лбу лежащей рядом Ди, и отчаянно надеялся, что она заговорит первой. Но она молчала, вперив взгляд в стоящий посреди улицы трейлер, и было хорошо видно, как под гладкой кожей её щеки подёргивается желвак. Джи шевельнулся, выпрямляя одеревеневшую левую руку и, чтобы хоть как-то разрядить атмосферу, сухо бросил, не глядя на неё: - То место, откуда ты пришла… Нас там примут? Она медленно повернула голову и посмотрела ему в глаза. Потом, словно через силу, выдавила: - Думаю, да, - и, помолчав немного, добавила: - Если у нас всё получится. И если их тоже не взяли за жабры. - Это далеко? – спросил Фелипе. Она мотнула головой: - Нет. Почти рядом. Госпиталь Грейди Мемориал. - Охренеть! – Хорхе даже присвистнул от изумления. – Это ж в трёх шагах! И ты, блин, молчала?! - И много там народу? – Карлос смотрел на неё хмуро. Ди усмехнулась и сказала: - Двадцать пять человек. Не считая детей. - Сколько?! – на Хорхе больно было смотреть, так его перекосило. – Нет, братва, вы слыхали?! – от возмущения позабыв об осторожности, он рванулся подняться, но тут же был безжалостно придавлен тяжёлой рукой Карлоса. – Двадцать пять, бля! Двадцать пять человек! Это ж целая дивизия! И что?.. И стволы есть?! - Есть, - не слишком охотно отозвалась Ди. – Стволы, боеприпасы, бензин, тачки, медикаменты, вода, продукты. Хорхе обессиленно ткнулся лбом в ложу «калаша» и слабым голосом простонал: - Бля, пиздец… Щас кончу… Такой прухи просто не бывает… Ди бросила на него странный взгляд и сухо произнесла: - Кто-нибудь, тресните его по башке, чтоб мозги на место встали. Он мне тут вменяемым будет нужен в ближайшие полтора часа. Джи сначала замер, а затем, медленно повернув голову, посмотрел на неё. «Он»?.. Вот так, значит? Решила, что может выбирать, кто уйдёт, а кто останется? Типа она коп, так ей положено других прикрывать, а Хорхе – чмо зачухованное(4), которое не жалко, если подстрелят? В груди крутым кипятком забурлила злость, но Джи смолчал, стиснув зубы. Обсуждать это сейчас и при всех он не собирался, а потому лишь грубо прорычал: - До этой прухи надо ещё дожить! А большинство из нас сдохнут, если вы и дальше будете торчать здесь! Так что свалили все! Rapido! Парни умели различать, когда он просто косил под бугра, а когда свирипел всерьёз, и поступили очень разумно, резво рванув кто к лестнице, а кто к слуховому окну. Хорхе, до сих пор лежавший слева от Ди, перевернулся на спину, прижал к груди автомат и, извиваясь ужом, начал сползать к окну следом за Карлосом, однако она вдруг схватила его за ремень. - Стой! - Ой, бля! Чё ещё-то?! – возмутился парень и тут же хихикнул: - Если ты хотела, чтоб я в натуре кончил, надо было хвататься чуть пониже. Джи увидел, как её скулы мгновенно вспыхнули, а потом она зло зашипела: - Автомат оставь, el pendejo! - Ага, щас! Уже разбежался! – огрызнулся Хорхе. – Это мой ствол! - Basta ya! (Ну, хватит!) – рявкнул Джи, окончательно выведенный из себя их бесконечными перебранками и головной болью. – Ты, - он крепко дёрнул женщину за рукав, - оставь его! А ты… - под его злым взглядом Хорхе вдруг как-то разом стушевался, - пошёл вон! И если через пятнадцать минут здесь не будет стволов и патронов, то, что пониже ремня, я тебе тупым ножом отрежу! Медленно. А потом – все остальные выступающие части тела. - Se puso furioso (Совсем озверел), - скроив испуганную мину и кивая на Джи, пробормотал Хорхе и, тут же примирительно заулыбавшись, сообщил: – Да спокуха, брат, сдёрнул я уже! Ща всё будет в лучшем виде… Через пару минут он действительно скрылся в слуховом окне, но Джи не успел порадоваться наступившей на крыше благодати, потому что Ди вдруг протянула руку в попытке притронуться то ли к его плечу, то ли к повязке, сквозь которую проступало красное пятно. Джи неожиданно для самого себя дёрнулся, отодвигаясь, и тут же услышал сочувственное: «Что, очень больно?» - Нет, щекотно, бля, - буркнул в ответ и, заметив пристальный взгляд, добавил: – Забудь уже. На улицу лучше смотри. А там и впрямь было на что полюбоваться. Если бы действия чужаков не грозили его группе печальными последствиями, Джи с удовольствием выразил бы им своё одобрение. Они закончили потрошить находившиеся в некотором отдалении здания, перестроились и теперь двигались по Уэстерн-авеню наступательным порядком. Грузовики медленно шли впереди - борт в борт, - а люди, выстроившись за ними в колонну, методично отстреливали шатающихся по улице мертвяков. Последней катилась фура, между делом размазывая падаль по асфальту - на радость крысам и воронам. Получалось очень эффективно: за ними оставались только упокоенные трупы. Глядя на всё это с крыши, Джи невольно подумал, что чужаки напоминают дезинсекторов, истребляющих тараканов. Хорошо, когда много народу и стволов: реально можно очистить если не город, то хотя бы квартал. И если удастся добраться до Грейди Мемориал живыми, он, пожалуй, подумает над такой возможностью. Следующим пунктом меркантильного интереса чужаков должно было стать либо здание на противоположной стороне улицы, где маячила двенадцатифутовая вывеска супермаркета «Publix», либо приметная кирпичная арка, ведущая в небольшой внешний двор, главными достопримечательностями которого были допотопные деревянные ворота Дома престарелых и скромная вывеска со знаком красного креста. Вот интересно, куда они сунутся в первую очередь? Едва он об этом подумал, как грузовик, двигавшийся слева, сбросил скорость и пристроился в хвост правому. Фура тоже сместилась, нагло вползая на тротуар – вплотную к магазину. Джи медленно выдохнул: сейчас любая отсрочка была Божьей милостью. Главное, чтоб мародёры не расслышали за собственной стрельбой и рычанием дизелей глухие, размеренные удары ломов и молота, доносившиеся с заднего двора. Ди вдруг завозилась рядом, поворачиваясь на бок и сдвигаясь левее. Заметила вопросительный взгляд и виновато улыбнулась: - Черепица в рёбра впилась, чтоб её… Джи усмехнулся: ну да, мелочи жизни, до которых уже не будет дела, когда начнётся стрельба. А она начнётся, потому что не заметить въезд во двор и вывеску невозможно. И где там Хорхе застрял, чёрт его дери? Дела-то всего – в сумку барахло закидать… Словно в ответ на мучивший его вопрос, на чердаке послышался шум, а потом у слухового окна раздались заковыристые ругательства, из которых можно было понять, что жизнь рядового pandillero чертовски трудна, и никто этого самого pandillero по достоинству не ценит. Ди только сокрушенно головой покачала и покрутила пальцем у виска: мол, расстройство психики неизлечимо. Хорхе тем временем выбрался на крышу и пополз прямо к ним, чертыхаясь и волоча за собой тяжёлую спортивную сумку, в которой возмущённо лязгали стволы и магазины. - Во, бля… принимайте товар, а я пошёл: там битый кирпич отгребать рук не хватает. - Нет, постой, - развернувшись к нему, сказала Ди и, взглянув на Гильермо, выдала то, чего он, в сущности, и ожидал: - Джи, я думаю, тебе стоит спуститься. Во-первых, ты ранен. А во-вторых, там – твои люди. Им нужен именно ты. Здесь же требуется всего лишь метко стрелять, а это сумеет и Хорхе. Джи смотрел на неё, стиснув зубы до хруста, и молчал: боялся сорваться и наговорить такого, чего она потом точно не простит. Однако вечно молчать не будешь и, дождавшись, когда сердце перестанет отчаянно частить, он, не глядя на Хорхе, процедил сквозь зубы: - Corre abajo. Rapido! (Пошёл вниз. Быстро!) Парень вздрогнул и начал поспешно разворачиваться в сторону слухового окна. - Джи, что ты делаешь?! – возмущённо зашипела Ди. – Хорхе, вернись немедленно! Тот замер, явно растерявшись и не зная, кого слушать. - Te dije g’te vayas a la mierda, carajo! (Свали на хрен, я сказал!) – зарычал Джи свирепо. - Нет! Не смей! Тут уж Хорхе не выдержал и психанул: - Я вам, бля, шестёрка, что ли?! Между собой договоритесь, а потом командуйте! И тут же рванул к окну, подстёгнутый хриплым и злобным рыком: - Sal de aqui si no quieres que te dispare! (Сгинь отсюда, если не хочешь, чтоб я тебя пристрелил!) - Джи!.. - Cállate, mujer! (Замолчи, женщина!) Она замерла, и на лице её отразилось всё, что она в этот момент чувствовала: потрясение, негодование, обида, растерянность. Впрочем, с шоком она справилась быстро и, нахмурив атласно-тёмные брови, собралась уже было высказать всё, что думает по этому поводу, но Джи опередил, бесцеремонно и крепко закрыв ладонью её рот. - Нет! Сейчас послушай меня, princesa! Похоже, ему удалось произнести это настолько сурово, насколько требовалось, потому что взгляд её изменился: возмущение уступило в нём место насторожённости. - Да, я босяк, вор и бандит. Я отсидел пять лет за то, что толкал палёное ствольё(5). Потом я разбирал ворованные тачки и приторговывал героином. Я даже школу не закончил, потому что меня оттуда выперли, когда узнали, что я замутил спортивный тотализатор. И я ни хрена не понимаю ни в стратегии, ни в тактике, - он умолк на секунду, подбирая правильные слова, и, отогнав сомнения, договорил: - Я знаю, что могу ошибаться. И я не прошу, чтобы ты всегда и во всём со мной соглашалась. Но запомни раз и навсегда: если тебе не нравятся мои решения, обсуждать это ты будешь не с парнями и не при них, а со мной – с глазу на глаз. Ты сама сказала: это мои люди. А значит, только я здесь решаю, кто, что и когда будет делать. Comprendés? (Это понятно?) Он убрал ладонь с её губ задолго до того, как закончил говорить, но Ди какое-то время потрясённо молчала. И было видно, как в её серо-зелёных глазах негодование сменяется удивлением. Наконец она разлепила плотно сжатые губы и сухо произнесла: - Да, понятно. - А теперь давай-ка расставим стволы по точкам, - уже спокойнее сказал он. – Пусть, если что, думают, что нас тут десяток. Надолго это их не обманет, но хоть с полчаса выиграем… Она молча кивнула и, вытащив из сумки сразу три штурмовых винтовки, принялась рассовывать магазины по всем карманам. *** Маленькая сухонькая старушка ходила кругами, обеспокоенно заглядывая в сумку, куда Луиза торопливо запихивала бельё и одежду, а потом, остановившись напротив, спросила: - Лу, деточка, что случилось? Мы куда-то едем? - Да, сеньора Сантана, - сдувая с потного лба прилипшие пряди волос, отозвалась женщина. Как ни старалась она скрыть волнение, голос её подрагивал. Уловив на слух эти истерические нотки, старушка попыталась заглянуть ей в лицо, но поймать ускользающий взгляд не смогла, что только подтвердило возникшие у неё подозрения. - Но ведь нам же нельзя выходить наружу, разве не так? – вкрадчиво произнесла она, следуя за Луизой, метнувшейся к гардеробу. – Джи сказал, что эпидемия в самом разгаре, и если мы выйдем на улицу, то можем заразиться этой ужасной болезнью… Женщина распахнула дверцы шкафа и принялась торопливо рыться в вещах, отыскивая нужное. Она почти не слушала бормотание старушки. Ей надо было не забыть тёплые вещи: брюки, кофту, чулки, куртку, шапочку… Неизвестно, сколько времени придётся мыкаться по городу или по дорогам штата, значит, нужно взять ещё и плед. Старикам в их возрасте и с их букетом болезней не хватало ещё простудиться, ночуя в машине или где-нибудь на бетонном полу… - Лу, милая, ты меня слышишь?! - Что?.. – Луиза вздрогнула и, прекратив утрамбовывать свёрнутую в рулон куртку, растерянно взглянула на пожилую женщину. Та терпеливо повторила: - Я говорю, Джи сказал, что на улицу нельзя выходить. Как же мы поедем, если он не разрешил? - Это Джи велел собирать вещи, сеньора Сантана, - вытирая пот со лба, сообщила ей Лу. - Он решил, что нам необходимо на время уехать. Здесь сейчас оставаться опасно. - Да? – старушка, казалось, была не слишком удивлена новостью, но потом вдруг, вспомнив о чём-то, возбуждённо всплеснула руками: - Ох, Лу! Но если мы уезжаем, нам потребуется посуда! Надо взять мои кастрюльки! Знаешь, те красненькие, в цветочек. В них так удобно готовить! Большая - как раз на десять порций… Луиза только глаза закатила, ибо посуда сейчас заботила её меньше всего. Старушка, однако, не унималась: - Santa Maria madre de Dios! А как же мои грядки с зеленью, Лу?! Их же надо поливать! Если мы уедем, всё завянет, а зелень нужна, чтобы у мальчиков не шатались зубы… - Сеньора Сантана, пожалуйста… не надо так волноваться! – Луиза поймала и сжала в ладонях морщинистые руки старушки, кожа которых, покрытая пигментными пятнами, напоминала на ощупь сухой пергамент. – Ничего не случится ни с вашей посудой, ни с грядками! Нас не будет ну, может, день или два. Потом мы вернёмся, и всё пойдёт по-старому. Возможно, её ложь, сказанная во благо, осталась бы нераскрытой, если бы она говорила это кому-нибудь другому, но Габриэла Мария Риарио де Сантана была очень проницательной женщиной, многое повидавшей на своём веку. Перенесённый три года назад инсульт, может, и повредил её здоровью, но никак не рассудку. - Тогда почему ты берёшь тёплые вещи, детка? – подозрительно прищурившись, спросила она и, неожиданно крепко ухватив женщину за предплечье, изрекла: - Ты совершенно не умеешь лгать. Выкладывай, что там случилось и что задумал мой внук! - Сеньора Сантана! – взмолилась Луиза, осторожно освободившись от её хватки и обессиленно плюхнувшись в старое кресло, покрытое искусно связанной накидкой. – Клянусь, я сама ничего толком не знаю! Мне просто велели как можно быстрее собрать ваши вещи и лекарства и проследить за тем, чтобы вы не волновались! - Niña (Деточка), - насмешливо прищурившись и уперев руки в бока, сказала старушка, - la verdad no hace daño (правда не причиняет вреда). Немедленно расскажи, что знаешь, а не то я действительно разволнуюсь уже по-настоящему – так, что мало никому не покажется. - Но я не могу! – вспылила женщина, подскакивая. – Поймите, у меня просто нет времени болтать! Нужно собрать ещё вещи сеньоры Гарсиа и мистера Гилберта! Не говоря уже про медикаменты… - Тс-с-с, - старушка приложила палец к впалым губам, окружённым бесчисленными чёрточками морщин, и нахмурилась так, словно пугала букой неразумного малыша. – Не надо так кричать, Лу. Я не глухая. К тому же ничего страшного не случится, если ты потратишь пару минут на объяснения. Зато мы будем знать, что следует делать, и поможем тебе собрать всё необходимое. Луиза тяжело вздохнула, не находя в себе сил противиться столь заманчивому предложению, и уже открыла было рот, чтобы выдать стратегически важную информацию, как вдруг дверь открылась, и в комнату, опираясь на палку, вошла сеньора Гарсиа - полная, румяная женщина преклонных лет. Несмотря на возраст, она, похоже, тщательно следила за своей внешностью: её изрядно посеребрённые сединой каштановые волосы были аккуратно уложены, а строгое синее платье украшено ажурным вязаным воротничком. Она отчего-то раскраснелась и тяжело дышала, обмахиваясь носовым платком. - Gabi, querida, que pasa?! (Габи, дорогая, что происходит?!) – возмущённым тоном спросила она, усевшись в другое кресло и расправив складки на платье. – Я услышала со двора какой-то странный шум и вышла взглянуть, что там такое. Но едва я открыла дверь заднего входа, как Микелито - este joven malcriado (этот невоспитанный юноша) - буквально затолкал меня обратно в коридор и захлопнул дверь перед моим носом, сказав, что ещё не хватало, чтобы меня пришибло – он, кстати, произнёс другое слово, совершенно нецензурное! – обломком отлетевшего кирпича! Представляешь?! Я успела увидеть только, что наши мальчики зачем-то ломают стену на заднем дворе! Я совершенно не понимаю, что происходит, Габи! А когда я чего-то не понимаю, me pongo muy nerviosa (я очень нервничаю), и у меня начинается аритмия. Поэтому я решила зайти к тебе и спросить, нет ли у тебя таблеток от этой напасти… - Что-то я не пойму, Чонита, от какой именно напасти тебе нужны таблетки, - лукаво улыбаясь, сказала Габриэла, которую все здесь, следуя примеру Джи, называли просто «abuela». - От аритмии, от разломанной стены или от болячки по имени Микелито? - Mejor de todo eso! (Желательно от всего сразу!) - Тогда погоди минутку, потому что я как раз пытаюсь выяснить, что случилось, - и, повернувшись к окончательно растерявшейся Луизе, повторила: - Рассказывай, niña (деточка), если не хочешь, чтобы нас обеих хватил удар. Женщина страдальчески закатила глаза и раскололась: - Примчался Хорхе, сказал, что Джи велел быстро собрать вещи и лекарства и погрузить всё в машину, но при этом постараться не волновать ни вас, ни сеньору Гарсиа, ни мистера Гилберта. Когда я спросила, что произошло, он сказал, что на улице полным-полно вооружённых людей, которым стереть нас в порошок – раз плюнуть, а поэтому у нас только один выход – побыстрее сматываться. Джи велел ребятам сломать стену, чтобы уехать отсюда потихоньку, дворами, пока нас не обнаружили, - она перевела дух и виновато взглянула на обеих женщин. – Я не знаю ничего о дальнейших планах. Может, мы вернёмся, когда эти люди уйдут. А может, будем искать новое место, где удастся устроиться. Парни работают очень быстро, скоро надо будет ехать, а у меня не собрано ничего до сих пор… Она убито шмыгнула носом, готовая вот-вот расплакаться, и очень удивилась, когда поняла, что ни в панику, ни в прострацию обе пожилые дамы впадать не собираются. Они переглянулись, словно два бывалых заговорщика, после чего сеньора Гарсиа поднялась и поспешила к двери, сказав: - Габи, если твои вещи уже собраны, помоги мистеру Гилберту. Я соберусь сама, а у Лу появится время заняться лекарствами. Как только я закончу, помогу ей. Потом перенесём всё в машину. Габриэла Мария Риарио де Сантана одобрительно кивнула и, когда дверь за подругой закрылась, почти сурово произнесла: - Y ahora dime donde esta mi nieto, querida mia. (А теперь скажи мне, где сейчас мой внук, милочка). Что-то такое было в её голосе и осанке, что Луизе даже в голову не пришло лгать или противиться. - Он сейчас на крыше. Вместе с этой новенькой женщиной, Ди. Они наблюдают за чужими людьми и будут защищать нас, если те нападут. - Понятно, - кивнула Габриэла и, словно спохватившись, тут же всплеснула руками: - Что же ты сидишь, детка?! Беги, собирай лекарства! А я помогу Ричарду: сам он вряд ли сумеет толком собраться. Los hombres no pegan ni con cola!.. (Мужчины такие непрактичные!..) Да, и ты уж проследи, чтобы мальчики обязательно взяли воду, а то сами они думают только о ружьях и патронах, а потом, когда будет уже поздно, начнут ссориться, выясняя, кто из них виноват… - Хорошо, Габи, - Луиза покинула уютное кресло и поспешила в медблок: там было много работы. Габриэла же заглянула в сумку, одобрительно кивнула, огляделась и, сняв со стены небольшую фотографию, на которой представительный усатый мужчина весело улыбался, держа на коленях двухгодовалого карапуза, бережно уложила её между тёплыми вещами. Закрыла «молнию» на сумке и вышла из комнаты, аккуратно притворив дверь. Добравшись до комнаты Ричарда и спокойно объяснив ему ситуацию, Габи вытащила из гардероба большую хозяйственную сумку и принялась деловито укладывать в неё вещи. Ричард слонялся по комнате, принося ей то одно, то другое и раз за разом спрашивая, нужно ли это брать. Она то утвердительно кивала, то отмахивалась, продолжая делать своё дело и вспоминая при этом совершенно другое бегство, случившееся больше двадцати лет назад. Вообще-то она считала, что Луиза в сложившейся ситуации вела себя куда более разумно, чем когда-то Хуанита. Наверное, сейчас, в это страшное время, люди привыкли к постоянной опасности, привыкли быть всегда настороже. Они, как солдаты на поле боя, живут одной минутой, одним днём: если он прошёл, а ты всё ещё жив – это уже счастье. Да, она предполагала, что творится за стенами дома. Знала, что дела обстоят гораздо хуже, чем пытается представить Джи всякий раз, когда отправляется в город или возвращается из него. Её мальчик всегда улыбался и посмеивался над её страхами, забавными байками превращая царящий за стенами ужас в детскую страшилку. Она не осуждала его за эту ложь, прекрасно понимая, что Меме просто старается оградить их, стариков, от лишних тревог и волнений. Что ж, если её мальчику так легче, то она готова с утра до ночи изображать счастливое неведение. На самом же деле она не страдала ни слепотой, ни потерей слуха, ни болезнью Альцгеймера(6) и быстро составила себе довольно чёткую картину происходящего по обрывкам разговоров и споров, когда парни уж слишком громко и горячо обсуждали какую-нибудь проблему; поняла по время от времени появляющимся у них ранам, царапинам и порезам; по тому, как они становятся сами на себя непохожи в первую пару дней после ранения и какое облегчение испытывают потом; по тому, как бережно расходуют запасы еды, медикаментов и бензина; по тому, как часто её старший внук в одиночестве сбивает в гараже кулаки о боксёрскую грушу. Точно так же много лет назад она интуитивно складывала кусочки мозаики из разговоров, слухов и событий, чтобы понять, что происходит с Хуанитой, с её милой малышкой – такой взбалмошной, своенравной, пылкой и увлекающейся. Тогда она, сама ещё сравнительно молодая пятидесятилетняя вдова, не обладала должным опытом и не умела видеть истину с первого взгляда, а потому осознала весь ужас положения, когда было уже невозможно что-либо изменить. Ей с самого начала не нравился человек, которого Хуанита выбрала себе в мужья, но никаких серьёзных доводов, препятствующих этому браку, Габриэла так и не нашла. А Хуанита была словно зачарована, ослеплена внешним блеском: деньгами, нарядами, пляжными вечеринками, дорогой машиной, чудесным домом на Плайя Эль Чапарраль(7), поездками то в Рио, то в Вегас. Слишком поздно обеспокоенная Габриэла догадалась расспросить друзей своего покойного мужа. Слишком поздно узнала, что за бизнес требует от её зятя частых поездок в Мексику, Бразилию, Эквадор и Колумбию. К тому времени, как она поняла, что происходит, её девочка оказалась втянутой в бурлящий котёл противостояния двух крупных наркокартелей. Габриэла несколько раз пыталась поговорить с дочерью, настойчиво убеждая её поберечь себя и ребёнка, бросить всё и уехать подальше – туда, где её никто не знает, – и была до глубины души потрясена, осознав, что дочь отлично осведомлена о делах своего мужа. После этого Габриэла больше двух лет боролась с иррациональной любовью и патологической слепотой Хуаниты, доказывала, уговаривала, просила – безрезультатно. До тех пор, пока однажды дочь не ворвалась в родительский дом среди ночи – растрёпанная, покрытая царапинами и ссадинами, отчаянно рыдающая и исступлённо прижимающая к себе перепуганного до икоты малыша. Обезумев от страха, она бессмысленно металась по дому, пытаясь собрать детские вещи, а маленький мальчик бродил за ней следом, словно потерянный, пока Габриэла, не находя в себе больше сил выносить это безумие, не отвесила дочери звонкую пощёчину и не встряхнула за плечи, сказав: - Deja de llorar inmediatamente, Juanita! Controlate! (Немедленно прекрати истерику, Хуанита! Возьми себя в руки!) Ты пугаешь малыша! Твоего мужа уже не вернуть, и ты знала, на что шла, когда связалась с ним. Сейчас надо не рыдать, а думать и действовать. Дочь выронила из рук детскую курточку и, обессиленно рухнув на край кровати, закрыла руками лицо. - No se que hago, mami! No se para donde irnos, no se como escondernos! Porque nos encontraran… (Я не знаю, что мне делать, мама! Не знаю, куда нам идти, где нам спрятаться, потому что нас найдут…) Габриэла села рядом и обняла их обоих – свою несчастную дочь и прижавшегося к ней, ничего не понимающего малыша – и сказала: - Послушай меня, девочка. Тебе сейчас опасно оставаться здесь или появляться в порту(7). Особенно вместе с Джи. Они будут искать молодую женщину с маленьким ребёнком, и если ты попытаешься выехать из страны, тебя вычислят мгновенно. - Но оставаться мне тоже нельзя, мама! Es iqual que me mato! (Это всё равно, что покончить с собой!) - Shh… (Тише…) - отозвалась Габриэла, осторожно поднимая на руки и укачивая мальчика, у которого от усталости и слёз слипались глаза. – Tranquilizate (Успокойся). Мы обе уедем. Но в порт отправлюсь я. Я всё равно собиралась поехать в Штаты – навестить подругу, которая живёт в Джорджии, в Атланте. Очень кстати ты оставила только фамилию мужа: никто не заподозрит, что мы родственницы. На бабушку, путешествующую вместе с внуком, просто не обратят внимания, так что за нас с малышом ты можешь быть спокойна. Ты сейчас соберёшь свои вещи, возьмёшь деньги – у меня есть небольшая сумма, которую я недавно сняла со счёта, чтобы купить новую плиту, - а я позвоню Пепе Гонзалесу. Он заберёт тебя и отвезёт на своём пикапе на Плайя Буэн Омбре(8). Там, в мотеле, ты найдёшь человека по прозвищу Бокор(9) и передашь ему вот это, - она неловко, одной рукой, чтобы не разбудить мальчика, сняла с шеи маленький шелковый мешочек гри-гри(10) и протянула дочери. – Скажешь ему: «Gabi pide que te pagues deuda (Габи просит вернуть долг)». У этого человека есть небольшая рыбацкая шхуна, он доставит тебя на Кубу, в Эль Сокучо(11). На Байя Пуэрто Падре(12) спросишь, как найти мамбо асогве(13) Ноэми – она поможет. А дальше всё будет зависеть от тебя самой. Главное – не впадай в панику и не делай ничего, что могло бы вывести врагов твоего мужа на твой след. Действуй обдуманно и быстро. Добудешь документы на другое имя - выжди месяц-другой и приезжай в Атланту. Адрес найдёшь в телефонном справочнике, а имя хорошенько запомни: Дионизия Васкез ди Вентура. - Esta bien, mami. Entendi todo (Хорошо, мама. Я всё поняла), - сказала Хуанита, надевая на шею амулет и пряча его за воротом блузки. – Только, пожалуйста, позаботься о Джи. И еще, запиши его на фамилию папы. Наверное, он был бы не против… - No te preocupes (не беспокойся), я сделаю всё, что нужно, - устало произнесла Габриэла. – А теперь дай мне телефон, я должна позвонить. Деньги – в сейфе отца. Код ты знаешь. Там еще пистолет. Возьми и его тоже… Они уехали в ту же ночь. Габриэла с внуком – на такси в порт, а Хуанита на старом пикапе - на Плайя Буэн Омбре. Тогда они обе думали, что не пройдёт и полгода, как им удастся встретиться в Атланте, но, видно, Господь не простил Хуаните её осознанной слепоты. Три месяца Габриэла ждала хоть каких-то вестей от дочери, но так и не дождалась. А ещё через две недели случайно, в очередном выпуске новостей, в криминальной хронике, она вдруг увидела фото Хуаниты, сопровождавшееся скупым комментарием диктора: «Детективам криминальной полиции Лейк Сити штата Флорида, удалось наконец идентифицировать труп молодой женщины, найденный неделю назад на территории автомобильной свалки на Северо-Восточной Бэском Норрис Драйв. Женщина была опознана как Хуана Лейте, супруга известного в криминальных кругах Франко Ангила Лейте, убитого три месяца назад во время вооружённого столкновения двух преступных группировок». Габи торопливо ковыляла к гаражу, подволакивая ставшую непослушной после инсульта ногу и то и дело обеспокоенно поглядывая на одышливо пыхтящего Ричарда, помогающего тащить сумку, а сама думала о том, что здоровье её основательно сдало позиции как раз в тот день, когда она узнала, что Хуанита мертва. Наверное, она пережила тот первый сердечный приступ только благодаря маленькому мальчику, настойчиво теребившему её за руку и с испугом заглядывавшему в её бледное до мертвенной синевы лицо. С того дня Джи стал единственным и главным смыслом её жизни. Это ради него она приложила столько усилий, чтобы легализовать свое положение и получить если не гражданство США, то хотя бы вид на жительство. В этом ей очень помогла Диа, употребившая всё своё влияние на многочисленных друзей и знакомых. Потом, гораздо позже, Габриэла поняла, что приезд в Атланту был не столько началом другой жизни, сколько продолжением бегства: от нищеты и от злой судьбы, явно не удовольствовавшейся гибелью Хуаниты и вознамерившейся добраться и до её сына. А тогда, в первые годы, Габи не гнушалась любой работы: мыла посуду в маленьком ресторанчике и полы в частном спортивном зале, шила и готовила на заказ, работала в прачечной, стояла за прилавком. Всё это время, пока Джи не подрос настолько, чтобы пойти в школу, ей приходилось оставлять его на попечении соседей и знакомых, среди которых далеко не каждый был образцом добродетели. Она очень переживала, боясь, что кто-нибудь может обидеть её мальчика, и постоянно расспрашивала его о том, как прошёл день. Наверное, тогда у него и появилась эта привычка – улыбаясь, шептать ей, почти засыпающей от усталости: «Tranquilizate, abuelita. Todo va bien» (Успокойся, бабуля, всё хорошо). Заталкивая сумку вглубь салона, под задние кресла, она качала головой, заново переживая свои первые впечатления от школы, в которую привела внука. Это была обычная муниципальная школа без средств и с кучей недостатков, но тогда её радовал сам факт того, что её мальчик будет учиться, как все нормальные дети. Занятия в школе многое упрощали: внук был под присмотром (по крайней мере, так полагала сама Габи), а ей наконец удалось устроиться на более приличную работу. Обеспеченной семье из Мидтауна потребовалась прислуга, которая могла бы одновременно выполнять обязанности кухарки и экономки. Оплата была неплохой, и Габриэла смогла снять более приличное жильё, хотя и в том же самом латинском квартале. Конечно, в её возрасте трудиться по восемь-десять часов в день оказалось нелегко - у неё ужасно болела спина и отекали ноги, - но ради того, чтобы вырастить внука, она была готова преодолеть любые трудности. Джи, казалось, понимал, как тяжело ей приходится, и никогда не канючил, как другие дети, выпрашивая то игрушку, то футбольный мяч, то новые кроссовки или куртку с логотипом любимой футбольной команды. Он только улыбался в ответ на её виноватые объяснения и повторял: «Tranquilizate, abuelita. Todo va bien. Tengo todo lo necesario (Успокойся, бабуля, всё хорошо. У меня всё есть)». Знать бы тогда, что это была только половина фразы! Вторая половина, как оказалось, всегда оставалась не озвученной, что и привело потом к большим проблемам. Будь тогда Габи понастойчивей, возможно, беды удалось бы избежать, но она слишком уставала, чтобы копать глубже. Попросив Ричарда остаться в салоне «форда», она отправилась обратно, чтобы помочь Чоните и Лу. Вместе с подругой она тащила набитую вещами сумку, готовясь к очередному бегству, а мыслями пребывала в совсем другом времени. В том, когда с удивлением обнаружила, что её внуку уже не нужно вставать на цыпочки, чтобы поцеловать её в морщинистую щёку. Как раз тогда Меме стал всё чаще пропадать где-то вечерами, а порой и вовсе являлся под утро. И сколько бы раз она ни пыталась выяснить, чем он занят после школы, двенадцатилетний мальчишка только посмеивался и говорил: «Tranquilizate, abuelita. Todo va bien. Tengo cualquier trabajo… (Успокойся, бабуля, все хорошо. Так, подрабатываю немного…)» Она поверила, потому что у него действительно стали водиться деньги. Постепенно в доме, словно сами собой, появились новый телевизор и холодильник, стиральная машина и ноутбук. Потом такие же подростки, приятели Меме, притащили музыкальный центр, и в доме поселилась странная музыка, под которую молодые мужские голоса, пересыпая речитатив уличной бранью, говорили что-то о стволах и наркотиках, копах и перестрелках, тёлках и деньгах. Она тревожилась и не спала ночами, напряжённо прислушиваясь к шагам и голосам на лестничной площадке. И опять подступала к внуку с расспросами. И снова слышала в ответ: «Tranquilizate, abuelita. Todo va bien. Son simplemente mis negocios (Успокойся, бабуля, всё хорошо. Это просто мои дела)». К нему приходили такие же парни, как он сам – смуглые, чёрные и белые, одетые в мешковатую одежду и каждое слово сопровождавшие странными размашистыми жестами, - и говорили вроде бы на испанском, но Габи порой не понимала и трети из их болтовни. Они всегда уважительно здоровались с нею и старались вести себя прилично, хотя у них это не слишком хорошо получалось. Потом появились и девушки – ярко накрашенные, в джинсах с прорехами, в коротких юбках и маечках, - но никогда не задерживались дольше, чем на час-другой. Она нервничала и, чувствуя себя крайне неловко, задавала вопросы, а Меме смеялся и говорил: «Tranquilizate, abuelita. Todo va bien. Soy demaciado joven para regalarte biznietos (Успокойся, бабуля, всё хорошо. Я ещё слишком молод, чтобы подарить тебе правнуков)». Вместе с Чонитой помогая Луизе уложить лекарства и инструменты, она думала о том, что её мальчик всегда был непоседой и задирой. У него и в детстве хватало синяков и ссадин, но в то время стали появляться и следы жестоких драк. Она плакала, смазывая их йодом и заклеивая пластырем, и укоряла внука за то, что он такой непослушный и что постоянно от неё что-то скрывает. А он смеялся и отвечал: «Tranquilizate, abuelita. Todo va bien. Esta boxeo (Успокойся, бабуля, всё хорошо. Это просто бокс)». Она внимательно присматривалась к нему с тех пор, но Меме стал осторожнее и осмотрительнее, стараясь не волновать её попусту. Уходя, он говорил, когда вернётся, и почти всегда держал слово. У него по-прежнему водились деньги, и их явно стало больше, потому что на шее появилась золотая цепочка, а на пальцах – тяжёлые литые кольца. Он всё время приносил ей какие-нибудь лакомства, доставал где-то дорогие лекарства, оплачивал консультации врачей, потому что её всё сильнее и чаще мучили гипертония и боли в сердце. В конце концов ей пришлось бросить работу, и теперь всем необходимым их маленькую семью обеспечивал Меме, которому не исполнилось ещё и пятнадцати. Грех было жаловаться, что её мальчик так заботится о ней, но Габи не понимала, откуда у него, школьника, берутся деньги. Она пыталась осторожно расспрашивать его об этом, а в ответ слышала уже привычные слова, сказанные с улыбкой и лукавыми искорками в глазах: «Tranquilizate, abuelita. Todo va bien. Ahora tengo mi propio business (Успокойся, бабуля, всё хорошо. У меня есть собственный бизнес)». По коридорам Дома престарелых Габриэла могла бы пройти даже с закрытыми глазами, потому не слишком задумывалась, перетаскивая сумки с вещами. Она, словно в старом кинофильме, видела день, когда её свалил второй приступ. Меме тогда вернулся под утро и тут же, не раздеваясь, рухнул на кровать в своей комнате. Когда она заглянула к нему, он уже крепко спал. Куртка его валялась там, где он её бросил - прямо на полу возле кровати. Габи заметила маслянистые пятна на рукавах и, решив, что надо бы почистить и отстирать одежду, подняла её. Едва она успела подумать, что куртка необычно тяжёлая, как из кармана с громким лязгом вывалился пистолет. С виду точно такой же, как тот, что когда-то по её совету взяла из сейфа Хуанита. Этот пистолет стал и ударом, и спасением, потому что от громкого звука Меме мгновенно проснулся и, слетев с кровати, успел подхватить её, когда сердце пронзила острая боль, а мир вокруг внезапно утратил звуки и начал гаснуть. Ей было так плохо тогда, что, навещая её в больнице, Меме впервые не улыбался. Он плакал и просил у неё прощения, а она гладила его по волосам, заплетённым в полтора десятка тугих косичек, и думала о том, что, наверное, в этой жизни многое предопределено. Она много молилась, и Господь, видно, услышал её мольбы, потому что она поправилась уже через два месяца. Вот только за это время седины у неё прибавилось вдвое против прежнего, потому что она узнала наконец многое из того, о чём Меме никогда не упоминал и словом. Узнала, что её мальчик уже год как был исключён из школы за то, что вместе с друзьями организовал спортивный тотализатор и принимал ставки, делая на этом приличные деньги. Узнала о том, что он, связавшись с главарями уличных банд и следуя их советам, сколотил группу подростков, промышлявших продажей пиратских CD-дисков, квартирными кражами и угоном автомобилей. Всё это рассказал ей молодой полицейский, живший по соседству и, как оказалось, занимавшийся делом её внука. Джи больше не приходил. Он лишь изредка звонил, потому что находился в участке – его арестовали. А она никак не могла привыкнуть к мысли о том, что её мальчику грозят суд и тюремное заключение. Она была искренне благодарна Богу, когда Марио – этот удивительно воспитанный и добрый молодой человек – на её вопрос о том, что натворил Меме, ответил: «Ради всего святого, сеньора… вам нельзя так волноваться! Гильермо никого не убивал. Пистолет оказался у него потому, что он продавал оружие. Это незаконно, но суд наверняка примет во внимание, что он, во-первых, несовершеннолетний, а во-вторых, что он – ваш единственный родственник. Я постараюсь найти хорошего адвоката, но вы должны быть мужественной и держаться. Пообещайте мне это». Она пообещала и сдержала слово - крепилась и во время расследования, и на процессе, и после него. Не выдержала, лишь когда прозвучали слова приговора: горько расплакалась, поняв, что будет разлучена с Меме долгих пять лет и что вернётся он к ней уже не милым мальчиком, а молодым мужчиной. Все эти годы она неустанно молилась за обоих – и за Гильермо, и за Марио. В особенности - за Марио, который и вывел её под руку из зала суда, который устраивал ей свидания с внуком, который поддерживал её все эти пять лет и заботился о ней вместо Меме. Уже потом она пришла к мысли, что Господу виднее, что и с кем должно произойти, и что, наверное, заключение было неизбежно и необходимо. Джи вернулся сильно изменившимся: он стал серьёзнее и сдержаннее, и это было хорошо, но в его черных, как у матери, глазах порой - когда он думал, что никто его не видит - ясно читались тоска и безысходность. Он словно понял за эти годы нечто такое, что лишило его надежды на лучшее будущее. И он больше никогда с тех пор не произносил слова: «Tranquilizate, abuelita. Todo va bien… (Успокойся, бабуля, всё хорошо…)» Габи устала и запыхалась, курсируя из гаража к жилым комнатам и обратно, таская сумки то вместе с Чонитой, то вместе с Лу, пока последняя не сказала с явным беспокойством: «Довольно, сеньора Сантана. Поберегите себя. Остальное я перенесу сама, и воду - тоже. Идите в гараж, отдохните в машине. Думаю, мы скоро поедем». Габриэла вздохнула и отправилась в гараж. Они, трое стариков, сидели в салоне «форда» и растерянно молчали, потому что отлично понимали: относительно спокойная жизнь закончилась, впереди их ждёт полная неизвестность. Шум, доносившийся с заднего двора, уже не пугал, но рождал где-то в самой глубине тела тревожную дрожь, передававшуюся сердцу и рукам. А потом они услышали первые выстрелы. 1) «калаш» - автомат Калашникова (АК) и серия его модификаций, весьма популярные в криминальной среде стран Южной и Центральной Америки, благодаря своей сверхнадежности, простоте конструкции и неубиваемости. 2) Вайн – улица Вайн-стрит Северо-Запад 3) Нортсайд – шоссе Нортсайд драйв Северо-Запад 4) чмо зачухованное – (крим. жарг.) совершенно опустившийся физически и морально человек, маргинал 5) палёное ствольё – (крим. жарг.) оружие, «засветившееся» в уже расследуемых полицией преступлениях: грабежах, разбое, перестрелках 6) болезнь Альцгеймера – нейродегенеративное заболевание, потеря долговременной памяти с нарушениями речи и высших познавательных функций мозга 7) в порту – речь идёт о коммерческом порте Пуэрто-Де-Пуэрто-Плата, расположенном в городе Сан-Фелипе (провинция Пуэрто-Плата, Доминиканская Республика) 8) Плайя Буэн Омбре – пляж, курортная зона с отелями и кемпингом в прибрежном городе Монте Кристи (Доминикана) 9) Бокор – (гаит.) колдун 10) гри-гри – талисман или амулет воду для защиты владельца от зла или на счастье 11) Эль Сокучо – городок на северо-восточном побережье Кубы 12) Байя Пуэрто-Падре – (исп.) Нижний Пуэрто-Падре - город и муниципалитет в провинции Лас-Тунас, Куба 13) мамбо асогве – жрица воду высшего посвящения, деятельность которой ориентирована на получение предсказаний от духов во время одержимости