Крепость на окраине

Джип походя сметал с дороги ходячих мертвецов; взрыкивая на второй передаче, послушно объезжал брошенные и разбитые автомобили. За окнами проплывали одичавшие поля и сады, покинутые коттеджи и фермы. Провожал машину грустным взглядом разбитых окон обветшавший мотель; мелькнула усыпанная разнообразным мусором стоянка; уплыла назад, в сторону Мейкона, пустая бензозаправка с перекосившимися обгорелыми буквами «Шелл». Всё – мрачное и нечёткое, припорошенное едкой седой пылью утекающего сквозь пальцы времени. Вроде бы ещё существующее, но уже не совсем реальное. Мир, оставшийся по ту сторону. Мир, который отсюда, из Зазеркалья, в котором все они застряли, кажется призрачным. Реален и осязаем сейчас армейский грузовик цвета хаки, над горячим капотом которого воздух густеет и течёт дрожащими струями. За лобовым стеклом – хмурое лицо Дэвида и его руки, лежащие на баранке. Механик кусает губы и старается вести машину как можно ровнее, потому что в кузове, полном ящиков и коробок с продуктами, есть ещё двое раненых и Тайриз – большая и добрая «нянюшка». За грузовиком на расстоянии десятка в три футов, периодически меняясь местами, мчатся три мотоциклиста – вооруженные до зубов парни, эскорт и огневая поддержка на крайний, непредвиденный случай. Трое чужих вместо двоих своих, оставшихся в Мидл Скул. И вот теперь на соседнем кресле, где по дороге в Мейкон сидела Мишонн, лежат лишь «Питон» и мачете. За бронированными стеклами проплывают поля, имеющие цвет старой зеленоватой бронзы - из-за сорных трав, постепенно отвоевывающих жизненное пространство. Смерть вот так же, постепенно и уверенно завоевывает мир, в котором люди, как несжатая пшеница, вынуждены бороться за жизнь, надеясь лишь на собственные силы. Третий год живое борется с мертвым. Третий год пшеница созревает, наливается тяжелыми золотыми зернами и осыпается самосевом, продолжая упорно держаться в границах прежних, распаханных когда-то людьми полей. Такие вот поля не раз выручали, когда становилось совсем туго: именно из собранных на них зёрен Кэрол какое-то время варила каши – пресные или приправленные душистыми травами. Эта незатейливая и порой через силу проглатываемая пища дарила его Семье еще день, два, неделю, чтобы найти очередной бонус в виде консервированных продуктов. Но чем дальше, тем чаще Рик думал о том, что срок хранения большинства консервов уже на исходе. Тогда их образ жизни напоминал бесконечную компьютерную игру - странную смесь стратегии и шутера, - каждый новый уровень которой они вынуждены были проходить, основываясь исключительно на своем собственном горьком опыте и способности быстро реагировать на изменяющуюся обстановку. Они постепенно, на собственных ошибках, познавали правила этой игры, обретали новые умения, отыскивали новые бонусы, зарабатывали очки. И, в конце концов, правильно выбрав очередной ход, перешли на новый уровень. Обрадовались, изучили его, почти освоились на нем… но, выходит, напрочь позабыли, что каждый следующий уровень содержит задачи и препятствия гораздо более сложные, чем раньше. На первом задачей было выжить, накопить опыт и ресурсы. Наградой за удачно – удачно ли? – пройденные испытания стало обретение убежища, которое на поверку оказалось не таким уж надёжным. Они не сумели его удержать и скатились на уровень вниз, где их, словно в наказание, ждал Терминус. И вновь никто не ожидал, что прохождение этого уровня даст новый бонус – Грейди. Однако прибавилось и знаний, и способности предугадывать, просчитывать логику игры. Стало понятно, что убежище нужно укреплять. Впрочем, помимо этой задачи, возникали все новые и новые сложности – не чета прежним. А раз так, значит, объединение с байкерами было правильным решением. Они – своеобразная находка в игре, дополнительная сила и дополнительное оружие. Одна беда: люди – не ружья, с ними надо искать общий язык и общие интересы. А это оказалось чертовски трудно, потому что требовалось заново учиться доверию. Всем – и тем, и другим. Рик вел машину, автоматически реагируя на возникающие препятствия. Обгорелый остов фуры – руль влево. Скопление ходячих – сбросить скорость, переключить передачу. Путь свободен – передача, газ, включить фары, потому что солнце почти скатилось за горизонт. Длинные тени деревьев – словно клавиши рояля: светлое - тёмное, тёмное – светлое. Гипнотизирующий ритм, и веки начинают тяжелеть, наливаясь усталостью. Доверие… Кому и насколько доверяет он, Рик Граймс? Президент Рикардо Граймс, как шутя окрестила его Кэрол. Шутка шуткой, но суть она выразила верно. И дело тут вовсе не в статусе, а в мере ответственности. Имеет ли право доверять чужакам тот, кто ответственен за жизни других? Готов ли нести такой груз, сумеет ли, выдержит ли? Пока выходило, что нет. Потому что после всего, случившегося в Мидл Скул, он чувствовал себя разъяренным быком, со всех сторон стиснутым бревенчатыми стенками узкого стойла. Раздражение и тревога рвались наружу, но позволить им это – значило забыть о долге и ответственности. Нельзя гнать машину на полной скорости, потому что рискованно отрываться от грузовика и оставлять людей без прикрытия. Нельзя развернуться, примчаться в Мейкон и силой затолкать в машину четверых безумцев. Нельзя запретить людям делать то, что, в сущности, правильно, даже если они рискуют при этом погибнуть. Нельзя тратить силы и ресурсы на поиски тех, кто ушёл, сделав свой выбор. Нельзя спрятаться в ежедневных простых заботах от проблем, вызревающих одна за другой со скоростью фурункулов. Нельзя уйти от ежечасно меняющейся реальности, вынуждающей принимать решения, от которых порой в клочья рвутся жалкие остатки души и человечности. Нельзя даже просто выйти за периметр и покрошить ходунов, срывая злобу, отчаяние и сердечную муку. Нельзя. Невозможно. И от этого напрочь сносит крышу. За последние два года это стало его личным проклятием: желать одного, а делать совсем другое – иной раз прямо противоположное. Хотелось снять с себя непомерный груз ответственности, но день ото дня он становился лишь тяжелее. Хотелось сберечь всех, кто рядом, но раз за разом приходилось жертвовать кем-то, уступая их решениям, их выбору. Хотелось покоя и уверенности в завтрашнем дне, но вновь и вновь ради отдаленного будущего приходилось поступаться сиюминутной стабильностью и худо-бедно сложившимся домостроем. Хотелось быть с сыном и дочерью, но всякий раз отодвигать такую возможность, как дело не первостепенной важности. Хотелось уйти от одиночества, но всякий раз при новой попытке выяснялось, что любые близкие отношения лишь усложняют ситуацию, делая ее тупиково-безнадёжной. Хотелось не просто выжить, но сделать хоть что-то, чтобы очистить мир от ложной смерти, но мир делал всё возможное, чтобы этого не случилось, подсовывая все новые и новые проблемы – чем дальше, тем глобальнее. Наверное, это легче было бы принять, если бы трудности были связаны с проклятым вирусом: ведь болезнь есть болезнь, какими бы странными и чудовищными не оказались ее последствия, и однажды живое всё же выработает к ней иммунитет – не важно, через пять поколений или через двадцать. Гораздо страшнее болезни, опаснее вируса были умудрившиеся выжить люди. И порой Рик всерьёз начинал подозревать, что причиной безумия, охватившего, по-видимому, большую часть оставшихся в живых, тоже является проклятый вирус. Вероятно, он каким-то образом пагубно воздействует на мозг, постепенно разрушая нейронные связи и те части психики, что ответственны за способность различать дозволенное от недозволенного, то, что делает человека человеком, отличая его от животного, борющегося за территорию, пищу и возможность размножения. Голые рефлексы - паршивый способ управлять тачкой. Но сознание словно раздвоилось, частично контролируя то, что происходит на дороге, частично силясь переварить накопившиеся проблемы. И когда впереди показались высотки Кэпитал Гейтуэй, он автоматически прибавил скорость, минуя почти пустынный мост. Следом за джипом в душные городские сумерки нырнули грузовик и мотоциклисты. Звук работающих двигателей, до сих пор рассеивавшийся в свободном пространстве, зарокотал гигантским тамбурином, многократно усиливаясь, отскакивая от бетонных и каменных поверхностей. Зашевелились мертвецы, многорукой и многоногой шарнирно подёргивающейся массой потянулись из проездов и переулков на главную трассу. Проблемы отодвинулись в глубину сознания, уступив место необходимости быстро реагировать на то и дело возникающие препятствия. Направив джип под очередной железнодорожный мост и поглядывая в зеркало заднего вида на грузовик и охраняющих его байкеров, Рик не видел – не мог увидеть за перекрывшими обзор Башнями, - как в глубине Юго-Восточного шоссе возникло движение. Автоколонна из пяти большегрузов неторопливо прокатилась мимо кафедрального собора и свернула по Кэпитал-авеню на юг. Рычание удаляющихся дизельных двигателей постепенно утонуло в неровном рваном ритме шаркающих по асфальту мёртвых ног… Солнце почти полностью скрылось за высотками, когда грузовик въехал в ворота госпиталя. Верхние этажи зданий окрасились в золотисто-красные тона, и в уцелевших стеклах окон играли вспышки отражённых лучей. Ниже терминала царствовали холодные серо-синие оттенки, погружавшие улицу и двор госпиталя в прохладные сумерки. Маленькое бетонное ущелье среди заполоненных ужасом геометрически правильных городских хребтов, крохотный мирок, в котором упорно теплится жизнь… Семья. Рик смотрел на них, сбежавшихся к машине, и думал о том, что, наверное, такая жизнь – на грани между надеждой и отчаянием, между радостью и горем – давно уже стала для них нормой. Вот и сейчас на их лицах читались одновременно тревога и радость. Тревога, потому что они увидели въезжающих в ворота мейконцев – троих мрачных парней со спрятанным под куртками и закрепленным на рамах байков оружием. Радость, потому что те, кто уехал, вернулись с машиной, битком набитой ящиками и коробками. Вот они - все, кто смог отложить дела, - торопятся к машине. И с тревожным недоумением ищут взглядами друзей, возвращения которых с нетерпением ждали. На узком лице Саши – растерянность и испуг. Мэгги хмурится и идет прямиком к нему, Рику Граймсу, лидеру группы, намереваясь выяснить, куда подевалась Мишонн. И опять сейчас придется объяснять, что друзья сами решили остаться. Это становится, чёрт возьми, дурной традицией – возвращаться меньшим числом, чем отправлялись в путь… Не дошла. Остановилась. Потому что Тайриз и Дэвид открыли борт грузовика, и люди на секунду замерли в ужасе, увидев лежащих в кузове раненых, до подбородка закрытых армейскими одеялами. А потом по маленькой толпе пронёсся вздох облегчения: «Это не наши… не наши… чужие!» И вот люди уже торопятся к открытому заднему борту – помочь, поддержать ручки носилок, снимаемых мейконцами. Полли ахнула при виде окровавленных повязок и, не дожидаясь приказа, помчалась к зданию – предупредить Бена. Мэгги в тревоге склонилась сначала над одним, потом над другим раненым, прощупывая пульс, и тревожно оглянулась, спонтанно отыскивая глазами тех, кто мог бы помочь в отчаянной борьбе с поддельной смертью. Нет Кэрол, нет Майкла - и лицо молодой женщины каменеет в ожесточении: единственная подмога Бену – она сама, и обоим предстоит тяжёлая, бессонная ночь. Сэм и Энтони двинулись к госпиталю, помогая мейконцам тащить носилки. Оба стараются шагать мягко, в ногу, чтобы не причинять лишних страданий раненым. Рядом с носилками, склонившись над измученным юношей - почти мальчиком, который не может даже стонать, а только молча плачет, кусая кровоточащие губы - семенит Габриэль. Он держит парня за руку и что-то говорит ему ласково и утешающе. Удивительный человек, разочаровавшийся в себе самом, но не утративший веру и всеми силами поддерживающий её в других… Мэгги, осознавшая, что других помощников, кроме неё, у Бена нет, торопливо и целеустремлённо шагает впереди. Ей предстоит надеть белый халат и хирургические перчатки и встать у операционного стола – прямо сейчас, немедленно, а Перси и Габриэль останутся рядом со вторым раненым, вынужденным дожидаться своей очереди. Как же нужна здесь сейчас Кэрол! Женщина, которая мягче пуха и твёрже стали. Женщина, умеющая, кажется, всё на свете. Женщина – душа этой Семьи. Хранящая, оберегающая, защищающая любой ценой… Нет её. Она выбрала передний край в ещё не начавшейся толком, но уже готовой разразиться войне. Предчувствие этой войны витает в воздухе сладковатым запахом тления, который не перебивают даже запахи пряных трав, тонким флёром тянущиеся из кузова пятитонника. В кузове – пища, способная поддержать Грейди, если начнется осада. Тайриз и Дэвид с помощью Абрахама начинают разгружать машину, и тревога на лицах оставшихся во дворе людей сменяется радостным удивлением, почти восторгом, когда они видят, чем именно наполнены коробки и ящики. Рик чувствует, как улыбка помимо воли возникает на губах при виде Саши, схватившей свежий, призывно алеющий боками томат и впившейся зубами в сочную мякоть. Зажмуренные от удовольствия глаза, красный сок, стекающий по рукам и подбородку. Розовый язык, с жадным вожделением слизывающий с пальцев кисловато-сладкую жидкость… Вот детские руки тянутся за упругими, сочными персиками, покрытыми едва заметным пушком. Рыженький мальчишка хватает из ящика сразу три, и почти бегом спешит к друзьям, сидящим на бетоне возле автоцистерны. В груди тревожно щемит при виде того, как сын неуверенно обнимает плачущую худенькую девочку-подростка с торчащими во все стороны пегими вихрами, пытаясь заставить её не думать о смерти, о том, что тот мальчик на носилках вряд ли перенесет операцию… Взгляд скользит по человеческим фигурам, и горечью отзывается в сердце ещё одна мимолетная картинка: Бэт и Ноа весело смеются, глядя, как Джу, скривившись, отпихивает от себя поднесённую было половинку никогда раньше невиданного фрукта. Ребенок, родившийся в «персиковом штате» и не ведающий, что такое персик… Юджин, несмело спросив позволения, берет куриное яйцо и, отойдя в сторонку, выпивает его – медленно, смакуя каждый глоток, прикрыв глаза от забытого удовольствия, наслаждаясь забытым вкусом. Тайриз, оставшийся в кузове, передает коробку за коробкой, ящик за ящиком Сэму, тот – Абрахаму и дальше – по цепочке, в которую выстроились люди. Потом часть продуктов поднимут на второй этаж, к холодильникам, а часть оставят в тёмном прохладном подвале. Люди, смеясь и почти позабыв о том, что прямо сейчас на четвёртом этаже, в операционной, началась упорная борьба за чью-то жизнь, увлечённо таскают поклажу и не задумываются о том, что об руку с хорошим постоянно идёт плохое. Они не подозревают пока, что уже завтра им всем придётся готовиться к обороне, укрепляя периметр. А ему самому предстоит объяснить им, почему часть лучших бойцов осталась в Мейконе вместо того, чтобы защищать свой дом… - Эй! Там, внизу!.. – раздавшийся с крыши звонкий голос Розиты заставил его невольно вздрогнуть и вынырнуть из липкого круговорота мыслей. – Я вижу тачку на Декатур-стрит! И она едет прямо сюда! Уже запрыгнув в кузов пятитонника и взобравшись на крышу кабины, Рик мимоходом отметил, что люди мгновенно рассеялись, укрывшись за машинами. Те, кто был при оружии, взяли стволы наизготовку. Без малого месяц, проведённый в Грейди, за надёжными стенами, не сумел изжить в них постоянной насторожённости, доведённой до степени безусловного рефлекса. Это радовало. Он погрозил кулаком Карлу, высунувшемуся из-за четырёхфутового колеса автоцистерны, и взглянул туда, куда указывала Розита. Тачка действительно имелась. Она неслась по улице, дребезжа, как старое жестяное корыто, и вихляясь из стороны в сторону, словно водитель был пьян или ранен. И чем ближе, тем отчётливей проступали тревожные детали: жестоко ободранный корпус, многочисленные вмятины и пулевые отверстия по бортам, выбитые стёкла кабины, покрытые сетью трещин окна салона, отсутствие бампера, искорёженное крыло, мотающаяся беспомощной тряпкой покрышка. Тем, кто находился в машине, крепко досталось. И досталось явно не от мертвецов. Внезапная мысль прошила мозг, как мощный разряд электричества: «Группа, напавшая на Мидл Скул, не одна!» И сразу - вопрос, ответ на который не имел цены: «Сколько же их?..» Рик жестом показал своим: «Оставаться на месте! Ждать!» - и, нырнув под тент, спрыгнул на землю. Спиной ощутил, что кто-то рысит следом. Судя по грузным шагам, Абрахам. Хорошо. Маленький потрёпанный фургон едва не пролетел мимо ворот и, развернувшись на полном ходу, с визгом пошел юзом. Заляпанный трупной гнилью капот ткнулся в решётку, словно умоляя впустить, однако клаксон молчал. Человек, сидевший за баранкой, держал машину на ручнике. Бритый череп и полное лицо блестели от пота. Рядом – ещё один: по-бразильски темнокожий, скуластый, широкоплечий. Цветастая бандана повязана до тёмных бровей, руки крепко стиснули карабин. С режущим уши скрежетом открылась помятая дверца. С подножки спрыгнул смуглый оборванец с дробовиком и, тревожно оглянувшись, протянул руку кому-то пока невидимому. Из полумрака салона, тяжело опираясь на его предплечье, на асфальт ступила женщина. Грязная, мокрая, в рубашке, превратившейся в окровавленные лохмотья. Тёмные волосы, как попало скрученные в неопрятный жгут, свисают на лицо – такое же исцарапанное, как у ее приятеля, сильно смахивающего то ли на избитого рэпера, то ли на побывавшего в серьёзной заварухе колумбийского боевика. Вот незнакомка, осторожно поддерживаемая мужчиной, делает несколько шагов… и в ту же секунду непонятная тревога раскаленным обручем стискивает грудь поперек. Прямая спина. Гордая посадка головы. На бледном лице яркими хризолитами со стальным отливом – такие знакомые глаза. С каждым шагом всё ближе, ближе, ближе. Тонкие пальцы обхватили прутья решётки. От обесцвеченного усталостью голоса по спине пробежала крупная дрожь. - Рик… Абрахам… Впустите нас. Нам нужна помощь… Рик, словно очнувшись, один за другим рванул в сторону тяжёлые засовы.

***

- Este mundo es demasiado pequeño, maldita sea! (Этот мир чертовски тесен!) – ошарашенно пробормотал Джи, увидев, как высокий худощавый мужчина сорвался с места и, придерживая на бедре кобуру, помчался к воротам. Он сразу узнал этого человека, несмотря на отросшие почти до плеч, траченые сединой волосы и короткую пегую бороду. Тот же, кажется, видел только женщину, вцепившуюся пальцами в решётку. - Доун!.. Джи ощутил внезапную пустоту рядом с собой и, стиснув зубы, смотрел, как Ди – или всё-таки Доун? – шагнула в открывшийся проём и обессиленно привалилась к тому, другому, обнявшему её и с беспокойством заглянувшему в лицо. - Ты жива!.. Фургон, шелестя покрышками, скрипя и лязгая, вкатился во двор, постепенно заполнявшийся людьми. Они возникали из-за корпусов машин и приземистых гаражных боксов один за другим. Мужчины и женщины - все с оружием в руках. Джи перешагнул невидимую границу последним и услышал, как за спиной громко проскрежетали засовы. Вовремя. Мертвецы, приковылявшие на шум, уже тыкались гнилыми рылами в металлические прутья решётки. Его семья, в одночасье утратившая дом, потихоньку, с оглядкой выбиралась из машины. Хмуро, исподлобья смотрел на обитателей больнички Карлос. Фелипе утирал лицо краем грязной и растянутой до неприличия майки, устало привалившись плечом к дверце кабины. Старики сбились кучкой у поцарапанного бока фургончика, оберегаемые с двух сторон Лукой и Мигелем. Сеньора Гарсиа тяжело дышала, прижимая ладонь к сердцу, Луиза поддерживала под локоть сдавленно покашливающего мистера Гилберта… и только abuelita внимательно разглядывала незнакомых людей – каждого по очереди. Раз взглянув на своих и убедившись, что все нормально, Джи больше туда не смотрел. Потому что душа отделилась от ставшего чужим, тяжёлым и нечувствительным тела и стояла теперь рядом с Ди, мертвея и угасая с каждым новым движением обнимавшего её человека. А тот всё пытался пригладить спутанные волосы женщины, обнимал ладонями её лицо, осторожными прикосновениями стирая пятна копоти, грязи и запёкшейся крови. Каждый жест – мучительная вспышка сердечной боли. «У тебя кто-то есть? – Нет…» И отчаянный немой крик поднимается из самой глубины естества: «Почему?! Почему ты солгала, princesa?! Зачем?!» Джи стиснул зубы до хруста, закрывая глаза и силясь вернуть контроль над одеревеневшим телом. И, неловко шагнув ближе, хрипло произнес: - Ей нужна помощь. Она ранена, если ты не заметил. Всё ещё обнимая Ди за талию, мужчина повернулся и наконец взглянул на него в упор. - Кто ты? Джи криво усмехнулся. - Я так сильно изменился с тех пор, как ты отдал мне ружья?.. Граймс шагнул вперед, отпуская женщину, и впился взглядом в его лицо. Серо-голубые глаза напряжённо щурились под сведёнными бровями, а Джи думал о том, что, наверное, похож сейчас не столько на главу семьи, сколько на облезлого койота. Наконец бывший помощник шерифа медленно произнёс: - Я помню тебя. Ты – Гильермо. Что ж, и на том спасибо. Следовало бы выдавить улыбку, но получилась лишь саркастическая гримаса. - Вот и свиделись… Граймс недоверчиво прищурился: заметил – что-то не так, однако промолчал. Окинул коротким взглядом жалкую горстку людей, столпившихся у обшарпанного фургона. - Это все, кто остался? Джи молча кивнул. - Что произошло? Глупый вопрос. Мог бы и сам догадаться. Но раз он тут главный, придётся отвечать. - Часть разъехались, а часть… Мы не знали, что те, кто умер своей смертью, тоже встают. Это было полтора года назад. - А что теперь? Холодные глаза смотрели пристально, не мигая. - А теперь на нас напали. Нам пришлось бросить всё и уйти, - так же холодно отозвался Джи и добавил, коротко кивнув на Ди, стоящую посередине двора - не там и не здесь, не с теми и не с другими: - Она сказала, что тут нас примут. Граймс обернулся к женщине, и та согласно склонила голову. Снова поворот, снова пронзительные, колючие глаза впиваются взглядом в переносицу. И снова вопрос - очень странный, бессмысленный: - Сколько ходячих ты убил? - А надо было считать? – съязвил Джи. Уж очень ему не нравилась эта то ли показная, то ли нажитая помощником шерифа за последние два года стальная жёсткость. – Извини, я не снайпер, чтоб зарубки на прикладе делать. Приклада не хватит. Граймс криво усмехнулся и выдал еще один вопрос: - Сколько людей ты убил? Джи стиснул зубы, неожиданно для себя провалившись в кошмар полуторагодовой давности, и долго молчал: не был уверен, что голос не подведёт. Он так надеялся, что похоронил всё это глубоко и прочно, но перед глазами опять вопреки любым оправданиям вставали лица – одно за другим, длинной чередой. И среди них - лицо Эмилии: бледно-синюшное, покрытое серыми пятнами омертвевшей плоти и бисеринками липкого пота. Он видел её руки, прижимающие к груди уже неподвижного, переставшего дышать малыша, и слышал собственный прерывающийся голос: «Господь наш милосердный, прими детей Твоих в царствии Твоем…» - До сегодняшнего дня – шестнадцать, - наконец произнес хрипло. – Сегодня не считал. Некогда было. - Почему ты их убил? Как, черт возьми, объяснить ему это, когда даже вспоминать невыносимо тяжело?! - Пятнадцать были укушены. Они хотели умереть, точно зная, что не станут ходячими трупами. Один свихнулся и хотел открыть ворота, а остальные… Я защищал свою семью. Граймс прищурился, понимающе покачал головой, обернулся к своим людям, будто спрашивая: принять или прогнать? Первым опустил винтовку и расплылся в улыбке азиат, тот самый, которого приволок тогда за загривок Хорхе. За ним значительно кивнул рыжий амбал, внимательно разглядывавший остальных парней – словно инструктор по спецподготовке, принимающий новобранцев. Засовывая за пояс пистолет, осторожно подошла поближе стройная девушка-мулатка. Следом подтянулись здоровенный мужик в вязаной шапочке и чувак в покрытом масляными пятнами джинсовом комбинезоне. Из-под огромной автоцистерны вынырнули двое пацанов, один из которых при ближайшем рассмотрении оказался и вовсе девчонкой. Бывший помощник шерифа, мгновенно оценив реакцию своих людей, махнул рукой, как отрубил: - Выгружайтесь и устраивайтесь. Гленн, отведи их. - Gracias, - хмуро бросил Джи ему в спину и, увидев, как тот берет за руку Ди, собираясь увести куда-то, напомнил: - Может, позволишь нам заняться её раной? Фелипе – медбрат и… - Я сам займусь, - резко перебил Граймс, обернувшись. Смерил оценивающим взглядом и добавил: - А вам стоит немного отдохнуть: через два часа в гостиной мы соберём совет, и я хотел бы видеть тебя там. Джи лишь горько усмехнулся, услышав его слова, адресованные женщине: - Пойдем, Доун. Заодно расскажешь, что там у вас произошло… Надо отдать ей должное: она колебалась почти минуту, спотыкаясь растерянным взглядом о фигуры людей и предметы, словно была не в состоянии решить, какие из них считать настоящими, а какие - обломками прошлого. Затем неловко повернулась и, опираясь на руку Граймса, медленно побрела к зданию госпиталя. Глядя ей в спину, Джи вдруг разом почувствовал себя таким же старым и немощным, как мистер Гилберт. Чугунная усталость, нудная дергающая боль и странное безразличие навалились разом, словно злокозненно дожидались именно этой минуты. Закружилась голова. Захотелось прислониться к чему-нибудь, а то и вовсе лечь. Он неловким движением опустил винчестер и замер, опираясь на ствол и дожидаясь, когда двор, машины и люди перестанут стремительно уплывать влево, подобно пейзажу за окном скоростного электропоезда. Ускользающее сознание отчаянно цеплялось за звуки и голоса, ставшие вдруг тягучими, невнятными и ментолово-холодными. Сражаясь с накатившей дурнотой, Джи уставился на затёртые номера стоящей поблизости полицейской машины. Ряд черных непонятных закорючек, словно приколоченный его неподвижным взглядом, начал постепенно обретать смысл и очертания. Едущий куда-то мир затормозил, сконцентрировавшись вокруг пыльного бампера, потом остановился и, наконец, начал постепенно расширяться. Дурнота отступала медленно и неохотно, и сквозь ее мутный шлейф Джи вдруг услышал странный визгливый звук. Он не сразу понял, что это. Лишь когда женский голос откуда-то сверху прозвенел: «Эй, новенькие! Вы тут все или кто-то отстал от группы?» - собрался настолько, чтобы его опознать. Где-то поблизости отчаянно протестовала стираемая об асфальт резина и агрессивно выл мощный движок спортивного кара. Грейдинцы стянулись к воротам, держа наготове оружие. Защёлкали предохранители и затворы. Дула уставились в ячеи стальной решётки… Серебристый «Ягуар» вылетел из-за угла здания внезапно, как пуля. Вереща дымящейся резиной и скрипя жёсткой подвеской, ушёл в глубокий дрифт на рискованном развороте. И, с утробным рыком мотая задом, словно пёс, завидевший хозяина, в нетерпении заёрзал перед воротами. Боковое стекло плавно опустилось, и наружу высунулась до боли знакомая чумазая физиономия. - Эй, братва! Кто там у вас за Святого Петра?! – радостно заорал Хорхе, скалясь во все тридцать два зуба. – Открывайте! Пропуск в рай я сегодня точно заработал! Кто не верит, гляньте туда, откуда я припёрся!.. Головы людей, собравшихся у ворот и стоявших на крыше, повернулись в сторону северо-запада. Джи тоже посмотрел и, зацепившись взглядом за зловеще-чёрный столб дыма, в сиреневой вышине неба расплывавшийся неопрятными кляксами, пробормотал всё ещё непослушными губами: «Ломать – не строить…» - Это ваш потеряшка? – раздался рядом сипловатый голос, принадлежавший, как оказалось, мужчине средних лет, одетому в рабочую робу, местами покрытую масляными пятнами. Из нагрудного кармана с едва различимой именной биркой красноречиво торчали рукоятка отвёртки и головки гаечных ключей. Джи не успел ответить - события всё ещё не совпадали с его внутренним ощущением времени, - зато Хорхе отозвался немедленно: - Чё?! Кто потеряшка?! Чувак, не тупи! Я - Крутой Уокер(1), Крис Кайл(2) и Терминатор в одном флаконе! Открывай давай, заколебался я уже тут торчать! Джи, ну скажи ты ему!.. - Ваш босяк? – спросил рыжий амбал, неслышно подошедший вплотную. - Да, - устало уронил Гильермо. – Это Хорхе. Рыжий весело хмыкнул, кивнул механику и, взявшись за стальную полосу запора, потянул ее в сторону. - Ну, въезжай, Джорджи… а там поглядим, тянешь ты на святого тёзку или нет. Хорхе зарулил на стоянку с видом кинозвезды, прибывшей на Комик-Кон за штурвалом только что приобретённого личного самолета. Неторопливым движением заглушил двигатель, подхватил с соседнего сидения любимую огнестрельную игрушку и, бряцая распиханными по карманам магазинами, точно рыцарь - латами, выбрался из машины. И тут же угодил в распростёртые объятия прослезившихся от радости старушек. Карлос выразил свое одобрение, похлопав его по плечу, Лука со вздохом зависти пожал ему руку, Мигель мельтешил рядом, словно шкодливый чертёнок, явно нацелившись на торчащий из заднего кармана магазин… И только Фелипе поприветствовал приятеля нежной отеческой оплеухой, недовольно проворчав: «В другой раз, если хочешь что-то сделать, не тяни кота за яйца, amigo. Соображай быстрее. И не забудь нас посвятить в свои грандиозные планы». - Ага, - восхищенно выдохнул Хорхе, - как скажешь, братан… По лицу его, казалось, пробегали отблески тёплого закатного света: улыбка – то растерянная, то изумленная – мерцала, исчезая и появляясь, словно блики на поверхности текущей воды. Глядя, как семья искренне радуется возвращению блудного сына, Джи вдруг подумал, что парень, с детства намертво сросшийся с маской отмороженного клоуна, в жизни на самом-то деле, похоже, хотел лишь одного – быть кому-то нужным. Хотел так сильно, что рядом с этим отчаянным желанием казалась пустой любая опасность: мертвецы, вражеские пули, заглохшая посреди города тачка, толпы вооруженных мародёров, огонь преисподней и даже ложная смерть. Отчего понимание это явилось ему именно сейчас, сию минуту, Джи вряд ли сумел бы внятно объяснить. Может, это было как-то связано с тем странным чувством отчуждения, которое испытывал он сам, на какое-то время вывалившись из круговорота событий? А может, виной тому было острое чувство тоски и неуверенности, поселившееся в груди после виновато-растерянного взгляда Ди… «Доун, - с горькой усмешкой одёрнул он сам себя. – Её зовут Доун». Имя было непривычным и чужим. Оно звучало, как гонг, возвещающий начало и конец раунда. И, как гонг, заставляло собрать в кулак все силы духа и тела в предчувствии схватки. Вот только для него бой, похоже, закончился - поражением. Наверное, где-то на своём непростом пути он всё-таки потерял тот самый «Eye of the Tiger»(3), что позволял побеждать даже в безнадёжных ситуациях. Он остался где-то там, за безрезультатными попытками найти работу и жить как все, за тюремным сроком, за уличными бандами – на ринге, на огороженных орущей толпой и освещённых фарами тачек пятачках подворотен, где шли бои без правил, где царили шальной азарт и наивная вера в благосклонность слепой Фортуны. Нет больше «взгляда тигра». Остались лишь долг и ответственность перед людьми, доверившими ему свои жизни. И что в результате? Дом потерян. Теперь они полностью зависят от этой чужой, сильной и многочисленной группы. Как знать, что ещё решит этот самый Совет и как здесь отнесутся к старикам, неспособным ни самостоятельно защититься, ни обеспечить себя самым необходимым? Что скажут эти люди по поводу внезапно свалившихся им на голову лишних ртов?.. Уставший, подавленный мрачными мыслями, он не заметил, как парень по имени Гленн оказался рядом, а потому, вздрогнув от неожиданности, заученным движением отшатнулся, когда тот попытался тронуть за плечо. - Ух, ты!.. – восхищенно выдохнул азиат, с уважением взирая на кулак, зависший перед самым носом. – Вот это реакция… Супер… Ты тоже в армии служил, как наш Эйб? - Нет, - мрачно отозвался Джи. Разговаривать ему не хотелось. Особенно о том, откуда взялись подобные рефлексы. Парень не обиделся. Наоборот, широко улыбнулся и сказал: - Собирай своих. Пойдем, я покажу, где вы можете разместиться. Джи молча развернулся, взвалил на плечо протянутую Лукой сумку с оружием – спасибо, хоть ствольё сдать не потребовали! – взял под локоть бабушку, шёпотом бормотавшую благодарственную молитву, и пошёл за призывно помахавшим рукой Гленном. Шагая через тёмный полуподвал, одолевая один за другим лестничные пролёты, он почти не слушал оживлённую болтовню азиата, вещавшего о якобы налаженном быте больнички: всё думал о том, что станет говорить на Совете. А потом вдруг пришлось таскать и двигать мебель, разбирать вещи, решать мелкие, но бесчисленные проблемы стариков… и думать о действительно важном стало некогда.

***

Металлическая каталка жёсткая и холодная, и сидеть на ней в мокрых брюках – то ещё удовольствие. Особенно когда тебя и так знобит от потери крови. Боли она почти не чувствовала: анестезирующий гель на совесть делал свое дело. Донимало противное ощущение, что глубоко под кожей шевелятся здоровенные муравьи. Рик шил медленно, орудуя кривой иглой аккуратно и тщательно, и Доун подумала, что вскоре не выдержит и начнет трястись и стучать зубами. У неё были основания полагать, что Фелипе наложил бы швы куда быстрее и вряд ли менее ровно. Она какое-то время с тоской смотрела на муху, лениво ползущую по пластиковой полоске жалюзи, и всё ждала, когда же начнутся вопросы, но Рик молчал: процесс поглощал всё его внимание. Доун стиснула зубы, стараясь сдержать озноб. Хотелось лечь, закутавшись в одеяло, будто гусеница в кокон. Хотелось согреться обжигающе-горячим глинтвейном, а еще лучше – чьими-то не менее горячими объятиями. Жаль, теперь это не реально. Тот, кто мог бы согреть, остался во дворе со своей семьёй, а тут… Она скользнула взглядом по обстановке процедурной. Полупустой стеклянный шкаф; на стуле – стопка одноразовых простыней; столы, заставленные склянками, кюветками, упаковками шприцев и препаратов для инъекций. Резкий запах антисептика. Брошенный на спинке стула халат. На одном из металлических столов среди книг и формуляров – несколько пустых пластиковых стаканов и засохший тост, над которым задумчиво кружит ещё одна муха. Раньше за этих насекомых она бы устроила не отличавшемуся педантизмом Бену жестокий разнос, а теперь… Теперь ей это было отчего-то безразлично. Ну, мухи… ну и хрен на них, как сказал бы Хорхе. Белый потолок. Остро блестят металлические отражатели единственного горящего светильника. В остальных лампы выкручены из соображений экономии. Боже… неужели Джи чувствовал себя так же мерзко, когда пришлось выковыривать из его шкуры осколки стекла? Нет, пожалуй, ему выпало меньшее зло: на нем тогда штаны, по крайней мере, были сухими… Проклятье… когда же он уже закончит? Доун медленно выдохнула сквозь зубы и снова обвела взглядом кабинет. Всё здесь было привычным и в то же время казалось чужим и незнакомым. Так бывает иной раз, когда задумаешься, сидя рядом с водителем, а потом нечаянно взглянешь в окно на знакомый пейзаж, увидишь его совсем иначе – по-новому, словно впервые в жизни – и никак не можешь понять, в какой точке пространства ты оказался… Пока Рик накладывал тугую повязку и снимал жгут, наспех скрученный из оторванного рукава рубашки, Доун то и дело ловила на себе его короткие, быстрые, как выстрелы, взгляды. Он будто присматривался, пытаясь определить, что ещё в ней изменилось, кроме внешнего облика. Ну да, рэперские штаны, позаимствованные у Микелито, майка-борцовка с надписью «Sicario» («Убийца») и растрёпанные волосы сильно изменили её. Из прежней одежды остались только форменный ремень, на котором всё ещё висит десантный нож в чёрном чехле, да армейские ботинки. С облегчением вздохнув, она проверила прочность повязки, сползла с проклятой ледяной каталки и направилась к шкафу с препаратами. При этом взгляд стоящего у стола Граймса почти ощутимо сверлил ей спину между лопатками. Под этим напряжённо-недоверчивым взглядом она нагнулась и выдвинула один из нижних ящиков. Негромко чертыхнулась, ощутив, что кружится голова, и запустила руку вглубь, между коробками ампул, упаковками капельниц и пакетами с физраствором. Чёрт возьми, неужели паршивец Бен уже добрался до своего «НЗ»(4)? Наконец пальцы нащупали кожаную оплётку искомого предмета и извлекли его на свет. Боже, какая удача! Она встряхнула плоскую фляжку и, услышав многообещающий всплеск жидкости, усмехнулась: не всё еще потеряно, ещё есть, чем согреться. С трудом открутив основательно присохшую крышку, сделала несколько глотков и замерла, блаженно прикрыв глаза. Шотландский виски мягко проскользнул в горло и взорвался жаром внутри желудка, разгоняя по телу волну благословенного тепла… Кайф сломал раздавшийся за спиной укоризненный голос: - Вот это ты зря. Кровотечение может возобновиться… - Да по фигу шухер(5), когда приход(6), - отозвалась она в лучших традициях братвы, засовывая фляжку в задний карман. Граймс насмешливо фыркнул. - Тебя будто подменили, Доун! Ты даже говорить стала, как эти… - он запнулся, вовремя проглотив слово, едва не сорвавшееся с языка, - эти парни. В его голосе отчетливо прозвучало плохо скрытое пренебрежение, и Доун внезапно почувствовала себя девчонкой-подростком, которую строгий приёмный отец распекает за то, что связалась с уличной шпаной. Дух противоречия, не сдерживаемый более стальными тисками логики и расчёта, взыграл немедленно. - А что тебя не устраивает в «этих парнях», Рик? Ей почему-то доставило удовольствие наблюдать, как он угрюмо набычился, уходя в оборону. - Вообще-то, они из тех, кого ты и я в своё время задерживали и сажали за решётку. Надо быть слепым, чтобы не видеть этого. - Тогда тебе лучше закрыть глаза, - отрезала она решительно, - потому что они мои друзья, нравится тебе это или нет. - Надо же, - язвительно заметил он. – Прежде ты, помнится, считала… - Это было давно, - перебив его, огрызнулась Доун. - Это было, чёрт возьми, всего несколько суток назад! – с горячностью выпалил Рик, шагнув ближе. – Тогда ты и слышать не желала о Гризли и байкерах! С чего вдруг эти люди оказались достойными твоего доверия?! Виски, согрев кровь, добралось до мозга и легко снесло и без того основательно расшатанные барьеры. Злость нахлынула разом, словно пытаясь догнать упущенное время и стереть следы той необъяснимой растерянности, что охватила её во дворе, помешав поступить и ответить правильно. - С того, что я жила с ними бок о бок! С того, что вместе с ними побывала в крутой переделке! С того, что в опасности они показали себя людьми, а не подонками! Если они и совершали в прошлом что-то противозаконное, их преступления простились им хотя бы за то, что всё это время они заботились о стариках, не бросив их на произвол судьбы! Джи сказал, что вы прежде встречались и что ты отдал ему оружие. Значит, ты знаешь этих парней. Знаешь, чего они стоят! - Я знаю, чего они стоят, когда живут отдельно! И никто не знает, как они покажут себя здесь! – так же зло отрезал Граймс, отступая на шаг перед её напором. – К тому же виделись мы давно, и за эти годы они могли измениться. Все меняются. Никто не остаётся прежним. Доун усмехнулась. Вот оно, слабое место в его логике. - Да, ты прав, все меняются. Но ты, похоже, забыл, что меняться можно не только к худшему. Два года назад то, что когда-то развело нас с ними по разные стороны линии фронта, с треском рухнуло. Рухнуло, Рик. Больше нет ни среднего класса, ни богатых, ни бедных. Нет общества, нет цивилизации, нет закона. Потеряли смысл все различия между людьми, кроме одного – живой ты человек или живой труп. Они – люди, Рик. Люди! У них есть то же, что и у нас – совесть. В его глазах промелькнула растерянность. Неуверенность. Удивление. Он задумался вдруг о чём-то, что, по-видимому, до сих пор упускал из виду. А потом насторожённо спросил: - Что с тобой всё-таки произошло? Что случилось там, в стеклянной башне? Не хочешь рассказать? Рассказать? Ну уж нет! Это, пожалуй, слишком. Это означает - распахнуть душу и вернуть то, к чему возврата быть не может. Просто потому, что то, прежнее, было ущербным, ненастоящим… - Не хочу, - она повернулась и шагнула к двери, но Рик, похоже, не намерен был её отпускать, не выяснив в подробностях, как ей удалось выжить. - Нет уж, постой! Объясни хотя бы, как ты выскользнула из той ловушки! Как сумела справиться с таким количеством ходячих? Это важно и может пригодиться любому из нас. Может спасти чью-то жизнь… Доун обернулась, многозначительно поглядев на его руку, вцепившуюся в предплечье. Потом перевела взгляд на его лицо. Он понял молчаливую угрозу, потому что разжал пальцы и неохотно отступил на полшага назад. Ответила она предельно коротко: - Не может. - Почему? На лице - искреннее недоумение. Порой он словно ребёнок, чёрт побери! - Потому что для этого надо сначала умереть. Пару минут он молчал, и по выражению глаз было видно – понял, о чём речь. Потом устало уронил: - Прости… Ну да, он ведь побывал «на месте происшествия» и наверняка разобрался, что там и как - хотя бы в общих чертах. Жёсткий. И пытается казаться ещё жёстче. И всё-таки до хрена ещё осталось в нём страдающего человеколюбия под бронёй холодной непреклонности! Небось до сих пор безжалостно казнит себя по ночам, вспоминая каждого погибшего члена Семьи, которого не уберёг, не защитил, которого вынужден был предоставить собственной судьбе… Как, впрочем, и каждый выживший, включая её саму. - В том, что со мной случилось, твоей вины нет, - твёрдо сказала она, отвечая на скорбный взгляд. – А для меня всё это оказалось к лучшему. Всё. Казалось бы, тема исчерпана – можно повернуться и уйти, но Рик, похоже, не собирался этого делать: его беспокоило что-то ещё. Доун обречённо вздохнула и, поскольку он загораживал собой стол, протянула руку за его спину, пробормотав: «Ты позволишь?» Подхватила одну из синих нетканых простыней и, действуя одной рукой и зубами, сложила её косынкой. Связала концы узлом и, накинув на шею, со вздохом облегчения умостила пострадавшую руку в этом самодельном бандаже. - Спасибо, что зашил. Я пойду, если не возражаешь? Он нахмурился, не двинувшись с места. - Я понимаю, что ты устала… но, может, до начала совета все-таки расскажешь мне подробнее о своих новых друзьях? Нет, ну что за упрямый тип?! Раздражение снова забурлило внутри, точно гейзер, но Доун стиснула в кулак пальцы здоровой руки и произнесла то, что следовало сказать ещё час назад: - Не я главная в этой группе, Рик. Если тебя что-то интересует, поговори с Гильермо: он – глава семьи. А теперь, может, позволишь мне пройти? Я хотела бы взглянуть, как устроились мои друзья. Граймс неохотно посторонился, и в спину ей полетело: - Разумеется. Это ведь твой дом. Доун кривовато усмехнулась, шагнув через порог. Да уж, дом… Судя по тому, что никто из присутствовавших при встрече не торопился к ней с приветствиями и объятиями, «дом» - это слишком сильно сказано. Не зря ей до последнего не хотелось выкладывать парням, откуда она явилась. Раскололась, что называется, под давлением обстоятельств, потому что идти этим людям было больше некуда. Рассказала. И оказалась в шкуре диссидента, свалившего некогда по политическим соображениям, хлебнувшего лиха «за бугром», а потом явившегося на порог alma mater с повинной. На самом деле всё гораздо сложнее, но люди видят лишь то, что видят, и делают выводы на основе известных им фактов. Обстоятельства, лежащие за пределами собственного знания, никто не учитывает… Хотя теперь-то чего уж размышлять об этом? Как сложилось, так сложилось. В любом случае, проблемы её личных взаимоотношений с группой из госпиталя – сущая мелочь по сравнению с тем, что семья Джи потеряла всё, кроме жизни. Она тряхнула головой, прогоняя навязчивые мысли, и чуть замедлила шаг, пережидая лёгкое головокружение. Шум, доносившийся со второго этажа, подсказал, куда следует идти, и, ступив в коридор, слабо освещённый парой ламп, она невольно улыбнулась. Здесь царила движуха, свойственная исключительно латиноамериканскому темпераменту. Сумки, рюкзаки и стволы вперемежку с отдельными предметами одежды валялись в самых неожиданных местах. Мебель, медицинское оборудование и каталки, казалось, двигались сами по себе одновременно в нескольких направлениях. Что-то скрежетало, скрипело, стучало. Парни ругались, бурно жестикулируя, и то и дело с весёлым энтузиазмом посылали друг друга в места, которые не снились в кошмарных снах даже Айрону Брэндону(7). Запахи дерева, пластика, дерматина, пота и пыли мешались с нежным ароматом выпечки, доносившимся с кухни. - Куда ты прёшь, бычара?! Зенки повылезли?! Не видишь, что я тут стою?! Бля, чуть яйца не раздавил своим грёбаным шкафом! Из узкого пространства между стеной и упомянутой мебелью выдвигается красный и взмокший Лука. - Он не мой! Не фиг стоять где попало, как хрен собачий! Свали отсюда, el pendejo! И помоги Мигелю перетащить шконку, а то обделается с натуги! А это уже Карлос, грозное рычание которого никак не вяжется с лукавой ухмылкой на лице цвета темной бронзы. Ухмылка эта расплывается ещё шире при виде Мигеля, ужом выползающего из-под бог весть каким образом застрявшей в дверном проёме кровати. - Чё застыли, братва?! Не видите – засада?! Помогите уже! Шевелите булками, пока ночь не наступила! Я устал, как бродячий кобель, и спать хочу! - Заглохни, лишенец! – полетело ему в ответ. – Пожадничал – расхлёбывай! И не хрен бухтеть! Стариков устроим – и можешь спать хоть до второго пришествия прямо тут! И вдруг, заглушая эту перебранку, через весь этаж – восторженный вопль Хорхе: - Братва! Мы в шоколаде! Вы в курсах, что тут рядом кухня?! Доун негромко рассмеялась, протиснувшись между стоящей в коридоре мебелью, и, обнаружив в одной из палат Фелипе, вытирающего майкой потную лысину, спросила: - А где Габи, Чонита и Ричард? - Там, - Фелипе ткнул рукой в направлении единственной на этаже закрытой двери. – У обеих бабуль давление подскочило – пришлось уколы делать… Теперь отдыхают. С ними Лусита, - и, окинув придирчивым взглядом её покоящуюся на перевязи руку, одобрительно кивнул: - Я вижу, тебя заштопали… Завтра посмотрю, насколько хорошо. А вообще-то тебе тоже не мешало бы прилечь. Мы тут сами управимся. Она вздохнула: - Обо мне не беспокойся, Фелипе. Не думаю, что за это время кто-то занял мой офис. Вы тут заканчивайте, а я пойду, договорюсь, чтобы всех нас хоть чем-нибудь накормили, не то, боюсь, Хорхе с Мигелем на ужин зажарят и съедят меня… А куда, кстати, Джи подевался? Фелипе почему-то нахмурился. - Он с вашим механиком куда-то ушёл. За лампами вроде… - Ясно… Столовая встретила умопомрачительно вкусным ароматом пончиков с персиковым джемом, и Доун впервые за этот безумный день почувствовала, что зверски голодна. Потом представила, насколько оголодали парни и усмехнулась. - Грейс!.. Раскрасневшаяся женщина выглянула из кухни… и ахнула, всплеснув руками. - Бог ты мой! Лейтенант Лернер! Вы вернулись! – радость её была искренней, но руки, теребившие полотенце, выдавали растерянность: Грейс явно не знала, в каких пределах можно выплеснуть эту радость. - Да, Грейс, - Доун попыталась улыбнуться, но улыбка вышла несколько натянутой. Чёрт его знает, в каком формате общаться теперь с людьми, от которых ушла почти врагом. – Прости, но… ты ведь видела этих парней в коридоре? - Да, конечно, мэм, - с улыбкой кивнула Грейс. – Их трудно не заметить: они производят столько шума и так ругаются, прости Господи… - Это оттого, что они устали и голодны, - Доун почувствовала, что её собственная улыбка постепенно становится естественней, переставая быть маской. – Я хотела спросить, не осталось ли у тебя какой-нибудь еды для троих стариков, двух женщин и шестерых прожорливых обормотов? Грейс озадаченно наморщила лоб, потёрла указательным пальцем подбородок, вспоминая… и сокрушённо покачала головой. - К сожалению, нет, мэм. Но мы с Полли можем сейчас быстренько сообразить кашу с консервированной тушёной говядиной. Нам понадобится буквально пятнадцать минут. - Спасибо, Грейс, - в груди тёплым живым комком шевельнулось чувство благодарности, которого она никогда раньше к людям из Грейди не испытывала, и Доун попыталась в полной мере вложить его в эти простые слова. – Надеюсь, это вас не слишком затруднит. - Что вы?! – замахала руками женщина. – Конечно, нет! Мы только рады будем помочь. ______________________________________________________ 1) Крутой Уокер – Корделл Уокер, техасский рейнджер, верящий в кодекс Старого Запада, ветеран Вьетнамской войны, бывший морской пехотинец и эксперт по боевым искусствам; персонаж Чака Норриса в одноименном фильме. 2) Крис Кайл - Кристофер Скотт «Крис» Кайл, военнослужащий подразделения Морские котики США; считался наиболее результативным снайпером в истории Вооружённых сил США, во время службы в Ираке убил 255 противников, из которых 160 были официально подтверждены Министерством обороны США. 3) «Eye of the Tiger» - саундтрек х/ф «Рокки» 4) НЗ – неприкосновенный запас 5) шухер – опасность, тревога 6) приход - (не путать с кайфом!) первый самый сильный и острый момент действия наркотика, наркотический удар. Кайф наступает тогда, когда приход заканчивается. 7) Айрон Брэндон - канадский порноактер и режиссёр, снялся в почти 800 фильмах и выступил режиссёром почти 150 фильмов, известен как создатель серии фильмов с жёстким сексом Slap Happy.