Крепость на окраине

Мысль о том, что Майкл затеял довольно рискованное предприятие, впервые постучалась Саше в голову уже через час, в Вудстоке*, когда на одной из центральных улиц они едва не въехали в стадо, насчитывавшее больше сотни голов. Майклу пришлось возвращаться задним ходом почти два квартала, прежде чем отыскался свободный проезд, позволивший миновать это препятствие. История повторилась один в один в Холли-Спрингс*, и это подтверждало теорию Джона о том, что ходячие в поисках жратвы стремятся сбиваться в стаи, а передвигаться предпочитают по открытой и ровной местности с минимумом препятствий. Шоссе было для них идеальным вариантом, а потому представляло опасность для людей. В результате Майкл принял решение поскорее убраться с хайвея и избегать городов, а Саше пришлось достать из бардачка карту штата и стать штурманом. Никогда прежде им не приходилось выезжать вот так, в паре, без остальных, и Саша чувствовала себя не слишком уверенно. Кроме того, ей постоянно приходилось сверяться с картой, чтобы не заплутать на проселках среди множества разбросанных тут и там ферм, полей, выгонов и крохотных городков, поэтому разговор - как говорят, имеющий свойство сокращать длинную дорогу - не клеился и замирал, едва начавшись. Сначала они ехали на восток, затем на север по Йеллоу-Крик-Роуд, где их застала внезапно налетевшая гроза со шквалистым ветром. Резко стемнело. Узкое пространство между землей и низко нависшими над нею тяжелыми серо-синими тучами то и дело прорезали ослепительные желтоватые вспышки молний. Гром рокотал почти непрерывно, уподобившись идущему на взлет сверхзвуковому истребителю. Плотные потоки воды барабанили по корпусу машины, заливая лобовое стекло так, что дворники не справлялись. Шквал швырял в движущуюся на восток по пятьдесят третьей машину мелкими камешками и мусором, сорванными с деревьев листьями и ветками. Звуки внезапных ударов заставляли Сашу вздрагивать и невольно задумываться о том, что они будут делать, оказавшись в полусотне миль от Грейди, если машина вдруг заглохнет. Однако пока им везло - в немалой степени благодаря невероятной выдержке Майкла, явно присущей только индейцам, ибо окажись сейчас за рулем Рик или Дэрил, у Саши наверняка уже завяли бы уши от живописно-нецензурных сравнений и проклятий. Чероки же только прикусывал нижнюю губу, хмурился да поглядывал на нее, когда считал, что она этого не замечает. Интересно, о чем он думал? Жалел, что взял ее с собой или беспокоился о том, успеют ли они такими темпами вернуться в Грейди до темноты? Спрашивать она как-то не решалась, а Майкл ограничивался лишь короткими вопросами относительно направления и протяженности очередного участка пути. Из грозы они вынырнули только миль через десять после Джуно, уверенно двигаясь на северо-запад, к уже недалекой границе парка Амикалола Фолс*. В самом начале пути Майкл объяснил, что именно там, у озера Кинкейд, есть поля и широкие луговины, где предпочитают гнездиться виргинские куропатки. К тому же этот район штата относился к малонаселенным, и риск столкнуться с толпой ходячих был невелик. Чем дальше они уезжали от Джуно, тем реже встречались фермы и поселки. Дорогу, мокрую после дождя и блестящую под прорывавшимися сквозь облака солнечными лучами, с обеих сторон обступили высокие деревья, порой образуя над ней зеленый шелестящий купол. Сашу вдруг охватило чувство благоговейного восторга: захотелось выбраться из машины и полной грудью вдохнуть чистый, пьянящий своей свежестью после грозы воздух; захотелось подойти к этим зеленым великанам босиком, наслаждаясь прикосновением влажной травы к ступням, и притронуться ладонями к шершавой, горьковато пахнущей коре; раствориться в едином дыхании с этим диким и древним миром, который до сей поры жил рядом с человеческим муравейником по своим простым, суровым и непреложным законам. Он остался чист и неизменен, несмотря на поразившую весь людской мир гибельную заразу. Прильнув к окну, она жадно смотрела на переплетавшиеся ветвями ясени и клены, вязы и грабы, на густую радужную россыпь цветов среди травы, обрамлявшей дорогу, и думала о том, что город стал для людей чем-то вроде пыльной и жаркой камеры со всеми удобствами. А когда удобства исчезли вместе с так называемой цивилизацией - превратился в полный ужасов склеп. Она думала об этом и понимала, что мысль тоже подобна дереву: она росла, набиралась сил, давала новые побеги и, в конце концов, после трех часов непростого пути, привела ее к необходимости задать вопрос о том, что этого самого пути вроде бы и не касалось: - Майкл, ты говорил, что жил раньше в резервации… Наверное, тебе трудно было привыкнуть к городу? Чероки оторвал взгляд от дороги и посмотрел на нее – с улыбкой. - В чем-то – да, а в чем-то – нет, - убедившись, что она заинтересованно слушает, он вновь часть внимания сосредоточил на управлении машиной. – Люди почему-то представляют себе резервации такими, какими они были в девятнадцатом веке: нищета, разруха, убожество… А было все совсем не так. Чероки – маленький красивый город в самом центре заповедной территории, которую очень любили туристы. Там была индейская деревня, где многие из нас работали, занимаясь ремеслами, показывая людям наши обычаи и обряды. А вечером возвращались в свои благоустроенные дома и квартиры, к телевизору и холодному пиву в холодильнике. Я учился в индейской школе, это так. Но она отличалась от обычной лишь тем, что нам рассказывали, помимо всего прочего, и об истории нашего народа, о его вождях, благодаря которым чероки все-таки выжили и сохранили свою культуру… Он немного помолчал и добавил с грустной усмешкой: - Так что я умел пользоваться кондиционером, компьютером и мобильным телефоном, если ты это имеешь в виду. Беда в том, что теперь все это – бессмысленно, а мне, кажется, пора вспомнить то, чему меня пытался учить мой дед - как жить в единстве с настоящим миром: землей и водой, лесом, горами и небом. - Наверное, это будет самым правильным, - вздохнула Саша. – Наверное, ты и Дэрил – единственные среди нас, кто способен выжить и в одиночку. Чероки отрицательно покачал головой: - Я слишком многое забыл. А от многого попросту отвык. Отвык правильно слушать, смотреть и чувствовать. Поэтому Дэрил – лучше: он белый, но он – охотник, который почти постоянно жил в лесу. А я… Я сначала должен все вспомнить. Понимаешь? - Да. Кажется, понимаю, - кивнула она, украдкой рассматривая его смуглое лицо с широкими выступающими скулами и орлиным индейским носом. Сейчас его иссиня-черные волосы были связаны в хвост на затылке, но порой, когда он просто забывал это сделать, Саше казалось, что рядом с нею – человек совсем другой эпохи. И он был так непохож на Боба, что Саша иногда приходила в недоумение, замечая, что прислушивается к его словам так же, как когда-то прислушивалась к речам совершенно другого, ставшего очень близким, человека. Значит, все-таки было в них нечто общее… Может, то самое умение находить хорошее даже в плохом? Может, необъяснимая вера в то, что в итоге любые, даже страшные, перемены ведут к лучшему? Может, Богом ниспосланный дар ободрять и поддерживать всех, кто сомневается и вот-вот утратит веру? Как знать… Бесспорно было лишь то, в чем она до некоторых пор не хотела признаваться даже себе самой: в ее снах оба этих человека сливались в один образ – проводника, помощника, друга, - и в образе этом в последнее время все чаще и все отчетливей проступали индейские черты. Если бы Саша верила в магию, то решила бы, что всему виной – браслет, ставший чем-то вроде приворота. Но - даже поверь она вдруг в подобную ерунду - все равно дала бы руку на отсечение в том, что Майкл, которого она с каждым днем узнавала все лучше, никогда не поступил бы так: уж слишком много для него значило право каждого человека на свободный выбор. Кстати, о снах… Она видела их почти всегда, проваливаясь в полную бессознательность только после изнурительных пеших переходов. И почти всегда, проснувшись, понимала, что помнит лишь смутные отрывки увиденного. На этот раз все было не так. Странные сны начали преследовать ее сразу – в тот же день, как ее хрупкое запястье обвил браслет. И эти сны она помнила даже слишком хорошо. Вот только абсолютно не понимала их смысла. Они тревожили, лишали покоя и заставляли непрестанно размышлять о том, о чем думать порой просто не хватало сил. Эти видения были совершенно особенными: удивительно связными, отчетливыми и настолько реалистичными, что она никак не могла проснуться даже от звука своих собственных рыданий. Именно тогда, в одну из ночей, ее разбудила Тара, вернувшаяся с дежурства и сама до дрожи в руках напуганная тем, что плачущая подруга никак не желает возвращаться в реальность. Говорить об этих снах с Майклом казалось неловким, и Саша, наверное, так и не решилась бы, если бы не навязчивая мысль о том, что чероки это предвидел, а значит, мог и объяснить. Собравшись с духом, она уже приоткрыла было рот, но тут из-за поворота дороги выплыл добротный двухэтажный особняк в колониальном стиле*, расположившийся на широкой зеленой луговине, и Майкл с облегчением выдохнул: - Приехали… На стоянке возле особняка стояло несколько автомобилей, но все они были пусты. Здесь вообще все выглядело нетронутым, словно зомби-апокалипсис, превратив города в филиал ада, совершенно не коснулся этих мест. Майкл не стал заводить автомобиль на стоянку, чтобы в случае чего не оказаться в ловушке, и остановил его прямо на заросшем травой газоне. Выбравшись из салона и закинув на плечо винтовку, чероки тщательно осмотрел всю стоянку на предмет затаившихся мертвяков и даже постучал прикладом по капоту стоявшего у самого дома «Форда». Тишина. Никаких признаков присутствия живых или мертвых. Дождавшись жеста, позволяющего выйти из машины, Саша подхватила свою «эмку» и направилась было к дому, но чероки остановил ее тихим свистом, а потом произнес: - Не стоит. Мы приехали не за этим. Сделаем дело, а потом, если быстро управимся, можем взглянуть, не осталось ли каких припасов. Идет?.. Саша кивнула и двинулась следом за ним. Плиточная дорожка, обегавшая вокруг особняка и обрамленная одичавшими, неухоженными магнолиями, привела их на задний двор, к большому огороженному загону, где деревянная коновязь подсказала, что длинное строение из сосновых бревен является, скорее всего, конюшней. Из распахнутых дверей не доносилось ни единого звука, и женщина поняла, что у нее нет абсолютно никакого желания заглядывать внутрь. Майкл осторожно тронул ее за плечо и указал в сторону луга: - Пойдем. Не будем терять время. Сразу за загоном стеной стояла высокая, густая трава, и под ветром поверхность луга волновалась, перетекала и переливалась разными оттенками цвета, словно зеленое море. Даже гребешки пены были на месте – россыпи белых цветов и брызги болиголова. Саша улыбнулась, видя, что они с Майклом утонули в этом море по пояс. Она с наслаждением вдыхала запах влажной земли, пряный аромат цветов и травы и слушала тихий напевный шелест, служивший основой для сложной симфонии птичьих голосов, доносившихся со стороны леса и едва поблескивавшего за стеной деревьев озера. - Что мне делать? – негромко спросила она, проверив затвор винтовки. – Как я могу помочь? - Смотри внимательно и будь готова к выстрелу, - улыбнулся Майкл. – И не пугайся, если птица вылетит буквально у тебя из-под ног. У куропаток есть одно замечательное для охотника свойство - снявшись с гнезда, они летят строго по прямой к ближайшим деревьям. Так что твоя задача – всего лишь не растеряться и взять верное упреждение. Только, если подстрелишь, не бросайся за птицей сразу, чтобы не попасть под выстрел. Хорошо? Саша кивнула, взяв оружие наизготовку, и отошла немного правее, чтобы не мешать напарнику. Они осторожно двигались к кромке леса, напряженно вглядываясь в пестрое переплетение травяных стеблей и замирая всякий раз, как те начинали колыхаться не в такт порывам ветра. До деревьев оставалось около двадцати ярдов, когда из волнующейся зеленой гущи внезапно вырвалось сразу несколько птиц. Шумно хлопая крыльями и издавая резкие, заполошные крики, они устремились к лесу. Саша вскинула винтовку, но от волнения и неожиданности у нее дрогнули руки, и выстрел оказался неудачным. Майкл успел выстрелить дважды: первая пуля срезала ветку бука, а вторая попала в цель. В воздухе взвились выбитые перья, и птица камнем упала в траву, совсем немного не дотянув до спасительных деревьев. Найти ее оказалось непросто, но в процессе поисков Майкл вспугнул еще двух куропаток, и на сей раз Саша оказалась на высоте: ее законной добычей стала довольно упитанная птица. Чероки улыбнулся ей и одобрительно кивнул, жестом показав, что дальше двигаться можно вдоль опушки. Сам он шел ближе к лесу, видимо, на случай, если оттуда вдруг выползут ходячие. Оконечность луга выходила прямо к берегу озера. Заросли травы постепенно редели, а почва стала песчаной. Здесь, отражаясь в воде, стояли белые сосны, вздымавшиеся над редким подлеском, казалось, до самых облаков. Под густыми, раскидистыми ветвями их царили прохлада и мягкий полумрак. Солнечный свет проникал сюда мириадами крохотных осколков, поблескивая в траве, словно россыпи призрачных золотых монет. Саша застыла, зачарованная сказочной красотой этого места, и очнулась лишь от осторожного прикосновения - теплая ладонь легла на ее плечо. Она обернулась и встретилась с взглядом темных глаз, лишь теперь заметив, что они вовсе не черные. Сложно было назвать этот цвет привычными словами: он был настолько глубоким и сочным, что встретить такой можно разве что у созревших на ярком южном солнце вишен. - Знаешь, - негромко сказал чероки, - когда я вижу все это, мне не жаль умереть. Потому что люди могут исчезнуть, но мир останется. Останутся лес, река, озеро, луг, горы… И все это будет жить так, словно нас еще не было, словно мир только что создан из горсти земли, принесенной Жабой со дна Великого Моря для прабабки Атаентиск*, упавшей с Неба на спину Великой Морской Черепахи*. А потом, возможно, вернемся и мы… Хотя как знать, что задумано Великим Духом… - А я думаю о том, что родиться на свет стоило хотя бы ради того, чтобы это увидеть, - так же тихо, словно боясь разрушить хрупкое волшебство, произнесла Саша. - Может, эти старые сосны поют нам о том, что бороться за жизнь все-таки стоит. Может, весь этот ужас – лишь для того, чтобы мы научились ценить жизнь по-настоящему, а не за удобства и удовольствия, созданные цивилизацией. Может, для нас это, как зима для деревьев - когда надо выстоять и дождаться весны, чтобы начать заново… Мы ведь все еще живы, а значит, достаточно сильны, чтобы попытаться. Боб верил, что в любой ситуации есть шанс. А как думаешь ты?.. В темно-агатовых глазах чероки играли легкие солнечные искры, и Саша вдруг впервые всерьез подумала о том, что «Говорящий с Духами» - это не просто почетный титул. Сейчас ей казалось вполне реальным, что старый индеец, которого она никогда не встречала, но очень ясно представляла, все-таки сумел передать внуку большую часть своего знания. А слова, слетевшие с губ Майкла, лишь утвердили ее в этой мысли: - Я не знал, зачем Духи помогли мне выжить. Не понимал. Я жил, словно во сне, пока не пришли вы. И тогда, глядя на тебя, я подумал: «Может, мне помогли выжить, чтобы я мог сделать то, что не успел сделать кто-то другой?..» Саша смотрела на него сквозь дымку, сотканную из света и тени, и чувствовала разлад в самой себе: душа отзывалась на его слова потаенной радостью, а рассудок в испуге и недоверии отгораживался от них, отказываясь воспринимать смысл. От этого она ощущала себя какой-то потерянной и пыталась найти опору, задавая вопросы, без которых можно было обойтись. - Ты действительно так веришь в это? – спросила она, отводя глаза в сторону. – Почему? Майкл немного повернул голову, словно пытаясь поймать ее ускользающий взгляд, вернуть его вместе с той невидимой, но ощутимой связью, что сама собой возникала во время разговора. - Вера и знание – разные вещи. Верить - значит без точного знания и рассуждений принимать что-то за истину. Я не верю. Я знаю. Потому что я видел те нити силы, которые, переплетаясь, пронизывают все: сосны и камни, траву и воду, вещи, людей и явления. И я знаю, что ты тоже их видела, только иначе, по-своему. Так ведь? Ей было мучительно больно об этом говорить – больно, непривычно и странно. И защитная реакция не заставила себя долго ждать - резко вскинув голову и страдальчески изломив брови, Саша выпалила: - Я не знаю, что я видела! Просто не понимаю!.. Не понимаю, что он хочет мне сказать! Не понимаю, почему он и ты – такие разные, - словно один и тот же человек!.. Взволнованная и расстроенная, она не сразу поняла, что прижимает к груди свою винтовку так, словно пытается отгородиться от чего-то, оттолкнуть что-то от себя. Осознала, лишь когда руки мужчины легли поверх ее ладоней, успокаивая и вынуждая очнуться. Тихий голос заставлял прислушиваться, помимо воли улавливать смысл сказанного: - Саша, я хочу помочь. Я могу помочь. Не думай ни о чем, не мучай себя. Просто расскажи. Расскажи о том, что видела. Вместе мы все поймем. Она опустила оружие прикладом к земле и, опираясь руками на ствол, какое-то время молчала, то ли пытаясь справиться с волнением, то ли собираясь с мыслями. Потом, обессиленно вздохнув, села прямо на землю. «Эмка» привычно легла поперек ее колен. Чероки тут же устроился напротив, подогнув под себя ногу и опираясь на собственную винтовку. Он просто молча смотрел и ждал. - Было четыре сна, - медленно, словно через силу, произнесла Саша. Чероки кивнул: - Это добрый знак*. Она с удивлением взглянула на него, не понимая, что хорошего он в этом увидел, и продолжила: - Первый был самым коротким и самым ужасным. Он… - Саша осеклась, со всхлипом втянув воздух сквозь стиснутые зубы. – Боб пришел таким, каким я больше всего боялась его увидеть. Чужим. Страшным. Мертвым… Она умолкла, не находя в себе сил говорить дальше. Язык немел. Слова казались неподъемными, будто гранитные глыбы. Она силилась вытолкнуть их - мешающие жить и дышать - вон из себя… И не могла. Они были как обломившееся острие, вынуть которое из тела может только кто-то другой… - И ты убила его. Он не спрашивал, он утверждал. Он читал ее лицо, как открытую книгу. И Саша сдавленно застонала, согнувшись, точно от физической боли. Смуглая ладонь мягко легла на ее затылок, связывая с окружающим миром, возвращая в поток времени и событий. - Ты все сделала верно. Он показал тебе твою силу. Теперь ты знаешь, что можешь. Поблагодари его. Она пыталась сдержать эмоции, но вместо слов из горла вдруг вырвались отчаянные рыдания. Боль и страх выходили из нее вместе со слезами – тяжелыми, корявыми, горькими. После этого почему-то стало легче и, немного придя в себя, Саша поняла, что все это время рука друга лежала на ее плече, делясь силой. Она перевела дух и, выпрямившись, взглянула ему в лицо. - Что ты сделал сейчас?.. - Ничего, - пожал плечами чероки. – Честно. Клянусь. - Ладно, - пробормотала она, собирая волю в кулак, потому что перестать говорить сейчас было все равно, что пытаться остановить собственное свободное падение. – Во второй раз он пришел живым и веселым, взял меня за руку и привел в какой-то дом. Хороший, уютный дом. Сказал, чтобы я не открывала дверь, пока он не вернется, и ушел. Я ждала. Долго ждала. Но потом стало темно и очень холодно, и началась буря. Было страшно. Я боялась, что он не вернется, не найдет дорогу… Я пыталась открыть дверь, но ветер был таким сильным, что не позволял мне сдвинуть ее больше, чем на дюйм. Потом буря стихла, и я вышла на крыльцо. Снаружи царила настоящая зимняя стужа, а Боб стоял вдалеке, под деревьями, и показывал мне на землю. Она была сплошь усеяна сухими ветками и сучьями. Я стала собирать их для очага, а когда подняла голову, его уже не было. Он просто исчез… - Ты разожгла очаг? – совсем тихо спросил Майкл. - Да, - прошептала она. – Я надеялась, что он вернется… Но пришел он только на следующую ночь. Мы снова оказались в том же доме. Боб ничего не говорил мне. Только улыбался. Улыбался все время, пока заколачивал окна и задвигал мебелью двери. Улыбался, когда снова начался дикий шторм. Улыбался, когда погас свет, когда начали дрожать и трещать стены, когда под страшными ударами лопались оконные стекла и переплеты, когда с надрывным стоном приподняло и перекосило крышу. Это было просто чудовищно. Не буря. Его молчаливая улыбка среди неудержимого, внушающего ужас буйства стихии. Он улыбался и держал меня за руку. Я просила его объяснить, что происходит. Умоляла, кричала, плакала. А он все держал и улыбался. Но еще страшнее мне стало, когда я поняла, что не могу даже выдернуть свою руку из его ладони. Я не чувствовала боли, хотя понимала, что это невозможно, что мои кости от такого давления давно должны были превратиться в месиво осколков, в песок. Я видела, что моя рука сминается под его пальцами, словно пластика*… А потом все вдруг закончилось. Шторм стих, и Боб отпустил меня. Дом был изуродован до неузнаваемости и ни от чего уже не мог защитить. Я выбралась наружу через дыру в стене, и увидела, что все вокруг усыпано прозрачными кристаллами. Они были повсюду, лежали грудами, словно мусор: большие и маленькие - чистейшей воды бриллианты… Я наклонилась и взяла их в горсть, но удержать не смогла: моя изуродованная рука гнулась, точно была сделана из подтаявшего воска. А в другой сами кристаллы вдруг начали таять, утекать сквозь пальцы… Когда я подняла голову, то увидела, что Боб уходит. Я бросилась за ним, но бежать было так трудно! Ноги вязли в ледяных кристаллах, острые грани резали одежду, кожу и тело, причиняя жгучую боль. Все это время у себя за спиной я слышала чей-то слабый голос, который звал и просил вернуться. Но я не обращала внимания. Я поскальзывалась, падала и снова вставала, и все-таки его догнала… Но когда попыталась схватить его за руку, он вдруг начал таять так же, как эти жуткие драгоценности… А потом на меня обрушился поток обжигающе-ледяной воды… Она замолчала, глядя в пространство так, словно перед ней сейчас был другой мир, ужасающий не воплотившимися вдруг жуткими легендами, а своей необъяснимостью; мир, для описания которого не находилось слов и образов. Ее пальцы так сильно сжимали приклад и цевье винтовки, что, казалось, на металле и пластике останутся отчетливые вмятины. А сидевший напротив нее на расстоянии вытянутой руки мужчина изо всех сил старался сохранить внутреннее равновесие и отрешенность, потому что любая прорвавшаяся эмоция, любое вмешательство сейчас, когда Саша шла по узкому подвесному мосту между двумя мирами, могло лишить ее опоры. Следовало быть очень осторожным, ибо он и так сделал непозволительно много, попросив духов вернуть ее малую душу*, ушедшую с погибшим мужчиной. И хотя поступок этот совершен был не ради себя, а ради того, чтобы вернуть женщине ее целостность и ее силу, за обращение к духам без должной почтительности придется расплачиваться. Чероки надеялся, что от него не потребуют больше, чем он сумеет выдержать и что произойдет это не сегодня, но осознание неоплаченного долга мешало и тревожило. Глубоко вздохнув, он заставил свой разум заткнуться и перестать создавать картину мира. Исчезло прошлое, нет будущего, есть только здесь и всегда. Привычные образы растаяли, предметы изменили структуру, звуки обрели плотность и форму и проходили через него то теплом, то холодом, то светом, то темнотой, то острыми гранями, то округлым потоком – она говорила. Слетающие с ее губ слова рушили старое и сеяли семена, из которых прорастет новое. - Весь день мне было холодно, как будто эта вода продолжала струиться по моему телу, как будто ледяные бриллианты вросли осколками в мою кожу. Я хотела понять, хотела избавиться от этого, освободиться. Я ждала ночи. А ночью он снова пришел, и отвел меня к озеру с безжизненными каменными берегами. Оно было мелким, темным и тошнотворно-маслянистым. Глядя на эту не-воду, я лишалась сил, цепенела от ужаса и отвращения. Я не хотела входить в нее, но Боб просто столкнул меня туда и сказал, что я должна сдвинуть камень, лежащий на середине; что под ним я найду что-то важное. Мне было противно и страшно, но я пошла к камню. И чем дальше я отходила от берега, тем плотнее и гуще становилась глянцевая жижа. Она была словно живая: ненавидела меня, хотела остановить, свалить, не пустить. Только чем упрямее я боролась с нею, тем больше у меня было сил. Я даже удивилась тому, что с необыкновенной легкостью свернула камень – как пушинку. Но едва я это сделала, как грязь рывком собралась в середине озера и очень быстро превратилась в какую-то пакостную, мерзкую и скользкую тварь, от вида которой меня замутило. Голова закружилась, ноги опять стали ватными, а спину обдало морозом. Ее лапы, клешни и щупальца вцепились в меня, оплели, опутали… Мне казалось - я вот-вот умру. И, наверное, умерла бы, если бы не услышала голос, который доносился словно сквозь толстую стену. Он снова и снова повторял: «Убей… Убей. Убей! Убей!!!» Он рождал странную, пугающую вибрацию. Внутри меня все сначала задрожало от гнева, а потом вырвалось наружу, будто бешеная цунами: я схватила камень, словно он был невесомым, и с размаху припечатала им эту мерзкую тварь. Слизь, гной и кровь брызнули фонтаном, а я все била и била, пока эта мразь не превратилась в сплошное месиво. А потом все вдруг стало искажаться, сворачиваться, рассыпаться, как компьютерная картинка, уничтожаемая вирусом. Все распадалось – каменные берега, вода, небо; Боб, стоявший на берегу и улыбавшийся мне… Я видела, как он превращается в расплывчатый силуэт, составленный из множества цветных точек. А потом этот силуэт затрепетал и распался на пестрое облако порхающих бабочек. Они облепили меня с ног до головы, точно странная, хрупкая, но невероятно красивая броня… И вдруг нас закружило и потянуло в какой-то черно-красный тоннель. Мне нечем было дышать, я словно захлебывалась в бурной горной реке… А потом меня неожиданно вышвырнуло из нее. Я очнулась, лежа на собственной кровати, превратившейся в скомканную кучу смятого белья, и чувствовала себя такой обессиленной и опустошенной, будто все это происходило на самом деле… Она остановилась, переводя дыхание и постепенно переходя из одного измерения в другое – к щебету птиц и запаху хвои, к блеску озерной воды, шелесту травы и деревьев. А уподобившийся неподвижному и молчаливому изваянию внук Говорящего с Духами видел, как медленно, но верно наливается ровным светом средоточие ее души, как, перетекая радужными разводами, неторопливо, постепенно твердеет ее дух. Он ни о чем не стал спрашивать – требовалось время, чтобы осознать и ясно ощутить тот покой и равновесие, что приходят, когда восстановлена целостность души. Она поймет и почувствует это лишь несколько дней спустя, когда неожиданно для себя самой заметит, что горе, рвущее сердце, исчезло, и осталась лишь теплая грусть. Ему это было хорошо знакомо, потому что за эти несколько дней он сделал то же, что больше десяти лет назад дед Хромой Барсук сделал для него самого. Тогда, будучи еще мальчишкой, Майкл не сумел спасти сорвавшегося с каменного останца* младшего брата – четвертого ребенка в семье, которому на роду было написано стать следующим Говорящим с Духами. Он принял это, как собственную неискупимую вину - непомерный груз для ребенка. Дед увидел это почти сразу и, дождавшись благоприятного дня, провел полный обряд, чтобы вернуть ушедшую в другой мир малую душу своего внука. Во время обряда ему открылось еще кое-что: сила нгина, предназначенная младшему брату, должна была перейти к старшему, ибо в мире ничто не возникает ниоткуда и не уходит в никуда. Дед сказал об этом сразу после обряда, и Майкл хорошо помнил, как легкомысленно отмахнулся тогда, не поверив его словам. Но Хромой Барсук настаивал и, в конце концов, поставил непременное и жесткое условие сыну и невестке: мальчик должен пройти обучение, потому что это нужно не только ему, но и племени. Родители быстро сдались, очень кстати припомнив, что старый нгин умеет насылать порчу так же искусно, как и снимать ее. Сначала было очень тяжело, но когда первый этап обучения был пройден, Майкл вдруг понял, что ему все это нравится: не смотреть, а видеть; не слушать, а слышать; не верить, а знать. Вот только после окончания школы сила в нем как будто уснула. Надолго - пока не началась эта чудовищная эпидемия, которую люди назвали Концом Света. И проснулась вновь лишь в тот день, когда он взял в руки резец, чтобы нанести на деревянные плашки браслета изображения духов и Матери Атаентиск, попросив их хранить и беречь женщину, которой это украшение предназначалось… Саша посмотрела ему в глаза, ставшие совсем черными, словно колодцы, ведущие в первозданную ночь, и тихо произнесла: - После этого больше не было снов. Словно что-то закончилось. Но с тех пор я все пытаюсь понять, что же произошло и что все это значит. Пытаюсь и не могу. От этого мне так тревожно, будто я вдруг оказалась в совершенно незнакомом месте и не знаю, куда идти… - Ты уже пришла, - с мягкой улыбкой сказал чероки. – Пришла туда, откуда можно начать новый путь. Тебе осталось только оглянуться назад, на Тропу, которую ты прошла, и позволить разуму дать названия тому, что увидело сердце. Она грустно покачала головой, стирая набежавшие слезы: - Не знаю, почему меня все это так потрясло. Я казалась себе такой сильной… а потом словно потеряла опору. Знаешь, уходя, он так и не успел мне ответить, что же в его смерти хорошего. Что хорошего в такой потере… - Ты знаешь ответ. Ты видела. Он все тебе показал, - уверенно сказал Майкл. И в голосе его было столько спокойной силы, что Саша ни на секунду не усомнилась в последовавших за этим словах: - Он показал тебе, что от испытаний невозможно спрятаться. Показал, что даже страх поначалу приносит пользу. Но чем дальше, тем призрачнее эта польза будет становиться, пока, наконец, не обернется против тебя. И тогда тебе останется только стиснуть зубы и взглянуть в лицо своему самому отчаянному страху. Собрать все свое мужество, решимость и силу и убить его - злого духа, тянущего тебя к смерти. Ты сделала это. Ты прошла Дорогой Духов. Ты пережила то, чего больше всего страшилась. Теперь ты свободна и сама выбираешь путь. Она вновь посмотрела ему в глаза – долгим, задумчивым взглядом, но чероки, явно пребывавший наполовину здесь, наполовину – на Тропе, даже не моргнул. Только улыбнулся – слегка, едва заметно: - Что еще ты хочешь знать? Спроси, пока духи еще здесь. - Почему - бабочки? – едва слышно выдохнула Саша, ощущая, как по телу пробегают мурашки от мысли, что прямо здесь, рядом с ними, сейчас находится нечто невидимое и необъяснимое с точки зрения науки и логики. А Майкл вдруг рассмеялся. Тихий, теплый, гортанный звук его смеха покатился по песку и траве, словно горстка пушистых меховых шариков: - А ты знаешь, что у тебя на макушке сидит бабочка?.. Саша непроизвольно вскинула руку к волосам и вдруг увидела трепещущий ярко-синий живой лепесток. И замерла, затаив дыхание, боясь вспугнуть маленькое чудо. Бабочка с минуту порхала вокруг, словно привязанная невидимой нитью, а потом опустилась на ее запястье и сосредоточенно начала карабкаться вверх по предплечью, щекоча кожу крохотными лапками, то складывая, то раскрывая переливчатые крылья. Две пары человеческих глаз неотрывно следили за ней: одна – с изумлением и восторгом, другая – с теплотой и пониманием. - Хочешь, я расскажу тебе старую индейскую сказку? Такую старую, что даже древние старцы не помнят, кто, когда и кому рассказал ее первым… - Да, - выдохнула женщина, дивясь тому, что живой лепесток, кажется, не собирается улетать. Чероки улыбнулся и, будто прислушиваясь к тому, что ему нашептывали сосны, трава и озерная вода, неторопливо повел рассказ: - Однажды Великий Дух сидел и смотрел, как играют ребятишки. Они пели и смеялись, но на душе у Великого Духа было печально. «Пройдет время, и эти дети состарятся, - вздохнул он. - Знаю: у самого удачливого охотника руки с годами перестают слушаться, волосы седеют, а глаза слепнут. Звери стареют, и чудные, прекрасные цветы теряют яркие краски и опадают». Дело было осенью, поэтому и мысли Великого Духа были такими печальными. Он думал о грядущей зиме с ее холодом и голодом. Но пока было тепло, и солнце светило ярко. Поглядел Великий Дух на игру солнечных лучей на листьях, поглядел на синее небо, на белизну кукурузной муки, которую толкли женщины, и улыбнулся. «Нужно сохранить все эти краски для услады человеческого сердца», - подумал он. Достал Великий Дух свою сумку и стал складывать в нее разные вещи: пятнышко солнечного света, пригоршню небесной синевы, белизну кукурузной муки, тень играющих детей, вороновый отлив волос девочек, желтизну опадающей листвы, зелень сосновых игл, оранжевые блики луговых цветов. После этого Великий Дух направился на поляну, где играли дети. «Смотрите, что я принес вам, - сказал он и протянул им свою сумку. - Откройте-ка ее: там спрятано что-то очень хорошее». Открыли дети сумку, и вылетели наружу сотни ярких бабочек. Бабочки весело плясали, ребятишки смотрели на них как завороженные, а Великий Дух улыбался… Прошло много лет, и однажды Великий Дух отправился к одному из славных вождей, которому приспело время покинуть мир людей и уйти в мир предков. Тот лежал в своем типи* в окружении семьи и друзей и улыбался. Тогда Великий Дух сказал: «Я знаю, что человеческая жизнь коротка, и многие сожалеют о том, что чего-то не успели. Ты – великий вождь, и если пожелаешь, я продлю твои дни». «Нет, - ответил старик. – Я прожил свои дни, как подобает воину. Я преумножил земли своего народа на десять дней пути, а его славу – до края Великой Соленой Воды. Мои жены и дети любят меня, друзья уважают, а враги боятся. Чего мне еще желать? Жизнь моя часто бывала трудна: я знавал голод и холод, боль и отчаяние. Но всякий раз, когда в пору было опустить руки, на мое плечо садилась бабочка, и я вспоминал тот день, когда впервые увидел твое творение. Мое сердце наполнялось гордостью, а дух становился тверже, потому что я знал: я вижу Улыбку Мира…» Великий Дух почтительно склонил голову и протянул старцу руку. Они вместе покинули типи, поднимаясь по Тропе в Небо, и на плече старого вождя сидела бабочка… Когда отголоски последнего прозвучавшего слова замерли, канув в гуще сосновых ветвей, Саша, все это время зачарованно следившая за полным трудностей и препятствий путешествием бабочки, оторвала взгляд от устало замершего на ее плече крохотного живого лоскутка небесной синевы и посмотрела на замолчавшего друга. Чероки сидел по-прежнему неподвижно и, опираясь на свою винтовку, ждал. Саша улыбнулась. Теперь она точно знала, что сказать. Вот только в тени ветвей столетних деревьев, задумчиво замерших над водой, царили такое умиротворение и тишина, что слова казались лишними. Впервые за много дней покой снизошел и на ее душу, потому что Майкл сказал правду: она действительно пришла. Пришла к себе самой, к своему новому настоящему. - Спасибо, Майкл, - мягко произнесла она. – Спасибо, что ты делаешь все это для меня. Наверное, мне не следовало бы просить большего у внука Говорящего с Духами… но я все-таки попрошу. Не мог бы ты сделать для меня амулет – синюю бабочку? Я хочу, чтобы Улыбка Мира всегда была со мной, как с тем мудрым вождем. Она поможет мне сохранить лучшие из воспоминаний… - Я сделаю это с радостью, - сказал чероки, поднимаясь и протягивая ей руку. – Пойдем. Нам пора. Следует поторопиться, если не хотим здесь заночевать. Саша вложила руку в его ладонь, принимая помощь и с сожалением провожая взглядом ярко-синий лепесток, вспорхнувший с плеча и тут же затерявшийся в зарослях травы. - Пойдем обратно? – спросила она, поправляя закинутый на плечо ремень винтовки. - Нет, - отозвался мужчина. – Здесь, сразу за деревьями есть еще одна луговина. Нам ведь нужна такая добыча, чтобы у ребят не было повода над нами посмеяться. Саша кивнула и, подобрав птиц, последовала за чероки, зашагавшим вдоль берега озера. Луг и впрямь оказался рядом – ярдах в двухстах, и там им по-настоящему повезло: за каких-то полчаса Майклу удалось поднять две стаи и подстрелить еще трех куропаток. - Как же мы будем их хранить? – рассмеялась Саша, разглядывая и взвешивая в руках трофеи. – У нас всего один холодильник, да и тот выключается на ночь… - Ерунда, - хмыкнул индеец. – Подкоптим тушки на костре, как приедем. Я покажу тебе, как это делают. - Ладно, - кивнула женщина, передавая ему одну из связок – ту, что была потяжелее. – Возвращаемся? - Да. *Вудсток – небольшой городок, расположенный в нескольких милях на север от Атланты *Холли – Спрингс – небольшой городок на северо-восток от Атланты *Амикалола Фолс – природный парк штата Джорджия, названный так в честь водопада Амикалола - самого высокого (222 м) водопада в этом штате *колониальный стиль – стиль, характерный для южных французских колоний Америки XVIII – XIX веков; наиболее яркие признаки – двухэтажность и наличие круговой крытой галереи с колоннами *Атаентиск – "та, тело которой черно"; в сакральных мифах индейцев ирокезской языковой семьи, к которой относятся очень рано отделившиеся от союза племен чероки - богиня земли и смерти, прабабка людей *Великая Морская Черепаха – в мифологии индейцев ирокезской языковой семьи – гигантская черепаха, на панцире которой держится мир *добрый знак – у коренных племен Америки число 4 имеет сакральное значение и символизирует четыре стороны света, четыре ветра, четыре первоэлемента *пластика – эластичная полимерная глина, твердеющая при нагревании *малая душа – по верованиям индейцев Северной Америки, человек имеет две души: большую и малую; малая душа способна путешествовать, когда человек спит, а также может быть украдена злонамеренными людьми и духами, чтобы вызвать болезнь *останец – отдельно стоящий камень или скала, оставшийся после разрушения более неустойчивой породы под действием выветривания, эрозии, воды и т.д. *типи - повсеместно принятое название для традиционного переносного жилища кочевых индейцев Великих равнин